Добрых снов, Генрих

Бутоны белоснежных тюльпанов, произрастающих из гигантской круглой клумбы у дворца Шарлоттенгбург, в рассветной дымке покачивали нераскрытыми, покрытыми мелкой капелью росы, бутонами. Единственное яркое пятно с воздуха складывалось в символ идеологии Третьего рейха. Будь у дворца хозяин или постоянный жилец, то он испытал бы удовольствие лицезреть цветочное панно, но вся эта мимолётная красота существовала только лишь для раззадоривания остроглазых британских пилотов, что продолжали мстить за бомбёжки Лондона в сороковом. От роскоши Берлина – столицы прусского мира, на самом деле мало что осталось: союзники щедро одаривали город зажигательными и разрывными бомбами, не оставляя камня на камне. Тем не менее, одноимённый со дворцом район оставался по-прежнему нарядным и лучшим выбором для горожан как место вечернего променада, пока глаза впотьмах ещё что-то видят и комендантский час не загнал под прохудившуюся крышу. Сначала робкие, а затем всё более и более смелые лучи солнца крались по влажной брусчатке, ползли по стенам домов, заглядывая в не зашторенные окна. Косой луч, скользящий вдоль богато украшенного фасада особняка, нырнул сквозь щели жалюзи в заставленный несгораемыми ящиками кабинет, в пустующую столовую. И вдруг упёрся в плотные, тёмные портьеры. Ни малейшего шанса. Тихое утро в особняке разорвал громкий крик, переходящий в хриплые стоны и скулёж. Звуки доносились как раз из наглухо задраенной комнаты, что была небольшой спаленкой. Светлые шёлковые обои никак согласовались с массивной мебелью из дуба и временами могло показаться, будто комод, письменный стол, прикроватную тумбу и кровать с резными столбиками здесь оставили лишь на время, пока в другой комнате ремонт. Но это была спальня – самая дальняя в особняке. В душной тьме, на постели в приступе страшной мигрени, металось тело. То выгибалось, суча пятками по сбитым простыням, то съёживалось, обнимая себя дрожащими, напряжёнными руками. А то и вовсе оцепенело лежало, не понимая, живо или мертво. Боль всегда нападала неожиданно, без расписания, на неё не действовали никакие средства: пуговицы обезболивающих таблеток бренчали о внутренние стенки жестяной коробочки, в картонном блистере звенели ампулы, полные морфия, сворачивались в кольца ядовитых змей резиновые жгуты. Всё испробовано, всё бесполезно. Оставалось лишь жать. Валящая с ног мигрень — это плата за жизнь, вырванной из лап смерти в тонущей в дыму крематориев Прибалтике. Порой он так жалел, что выжил. Сочная, алая боль вспыхнула на внутренней стороне единственного живого глаза. К полотку взлетел высокий, вымученный крик. И так ослеплённый на один глаз, а сейчас ещё и приступом, Генрих не обратил внимания на мимолётную победу солнца, на краткий миг проникшего в спальню. Как вспыхнул золотым косой прямоугольник света, так и погас. — О мой Бог, Генрих! — Шёпотом выдохнул нежданный визитёр, забираясь на кровать. Прохладная ладонь едва мазнула по взопревшему лбу, огладила залитые потом и слезами впалые щёки, но хозяин комнаты ощутил капельку облегчения. Словно кто-то в кромешной тьме зажёг свечу или коснулся обветренных пустынным ветром губ смоченной в воде губкой. Безумно хотелось ещё… «Ещё! Ещё! Ещё!» — кричал измученный разум. Находись облегчение на вершине стеклянной скалы, ощерившейся миллионами острейших игл, Генрих всё равно бы попытался взобраться и припасть к источнику прекращения своих страданий. — Тише, милый мой, тише, — бормотали ему на ухо, прижимая к груди, где за решёткой рёбер мерно билось сердце. Генрих вцепился в спасительный звук и сконцентрировал на нём изорванное в клочья сознание. Постепенно начали возвращаться ощущения: кожа к коже, темнота, шорох простыней. Наконец он вдохнул полной грудью и уткнулся лбом в чужую грудную клетку. Болели сведённые судорогой пальцы – в них измялась до неузнаваемости ткань спальной рубашки, пересохло в горле. — Воды? — Знакомым шёпотом спросила темнота. — П… пож… — Генрих едва мог вспомнить, каково это – говорить по-человечески. После каждого приступа приходилось собирать себя заново. Прежде никого рядом не было, дядя спокойно посапывал в спальне, обшитой звуконепроницаемыми панелями. Источник успокаивающего сердцебиения удалился и Генрих застыл в ожидании новой волны боли. Но она не приходила. Сквозь звон в ушах он, кажется, услышал бряцанье стакана о горлышко графина. Вскоре к губам был приставлен прохладный и мокрый стеклянный край. Генрих и рад бы сделать глоток, но бялся не рассчитать сил и откусить от стакана. Тьма вздохнула, а затем ко рту прижалось мягкое, влажное и в измученное горло наконец потекла живительная влага. Снова и снова. Он пил не столько воду, сколько чужое дыхание, спокойное, но постепенно начинающее учащаться. — Йо-о-ганн… — Протяжно, сладко, освежающе и спасительно. Последняя деталь встала на место и Генрих осознал себя. Это его спальня, он только что пережил приступ мигрени. А рядом Иоганн Вайс – друг, напоминание о беззаботном прошлом. Любовник. — Я услышал твои крики из другого конца коридора! Всегда так? Поинтересовался Иоганн, растянувшись на чужой постели. Прошлым вечером он воспользовался приглашением дяди и остался переночевать, дабы не попасться патрулю. Генрих ответил не сразу, собираясь с мыслями. Наконец, когда ответ был готов, он заговорил: — Сегодня на удивление быстро, старик. — Ты должно быть шутишь? — Приподнялся на локте Иоганн, пытаясь во тьме разглядеть хоть что-то. — Я предельно серьёзен. По моим прикидкам приступ был короче на… — Он задумчиво побарабанил по бедру. — …четверть часа. Это много, поверь мне, Йоганн. Спасибо, что пришёл. Вайс вздохнул и поёжился. Он не представлял, что чувствует Генрих, однако со стороны смотрелось страшно. Будто его заживо сжигали или ввели в вену токсин, медленно разъедающий плоть изнутри, причиняя невыносимые муки. — Иди сюда, — Иоганн позвал мужчину, откинувшись на остывшие подушки. — Рассвет, служба не ждёт. — Генрих потянулся к прикроватной тумбе, наощупь находя окклюдер. — Подождёт. — Непреклонно заявил Вайс, выдёргивая из чужих пальцев повязку на глаз. — Сколько длился твой приступ, столько ты и должен доспать. — Это невозможно. Верни окклюдер, сейчас же! — Это возможно, иди ко мне. — Настаивал Вайс, спрятав неизменный аксессуар любовника под подушку. — Генрих, я знал тебя студентом – если ты не доспишь хотя бы пару минут, то будешь отравлять жизнь окружающим до позднего вечера. За минувшие годы твой характер испортился ещё больше, как бы до расстрелов не дошло. Мужчина криво усмехнулся. — Я могу выйти на службу и без него. Иоганн, представив панику окружающих, в другой момент посмеялся бы, но не сейчас. — Генр-рих Швар-рцкопф, чёрт бы тебя побрал, вернись в постель! Немедленно! Иоганн никогда ему не приказывает — предлагает, просит, но нет-нет да выглядывала сквозь слой деревенского воска, намешанного с прибалтийским песком, другая личина. Кто-то старше, расчётливей и опасней служаки Вайса. Генрих откуда-то знает: он привёз с собой в Берлин погибель. Свою, чужую, неважно. Это знание говорит ему: «Подчинись и уцелеешь». — Яволь. — Постель прогибается под новым весом. Парой широких гребков сквозь волны подушек и одеял Генрих оказывается заключён в рыбацкую сеть прохладных объятий. — Добрых снов, Генрих, — пожелал ему Иоганн, мазнув губами по виску.