сНЕЖНЫЙ

Чимин в легком бомбере и старых конверсах несется через заснеженный парк в общагу. Зима пришла в Сеул внезапно, за одну ночь накрыла город снегом, напустила в него мороза и ледяного ветра, и омега оказался совершенно не готов к такому климатическому террору-хоррору, особенно учитывая все синоптические прогнозы, обещавшие аномально теплый декабрь. Хорошо, что на подработку в кафе ему только вечером, а значит, Чимин успеет еще заглянуть в секонд, купит себе что-то теплое. Тем более, сосед по комнате, старшекурсник Кан Кидук, поклялся сегодня, по случаю Дня рождения Пака, отдать, наконец, долг, заначку чиминову. Кан три месяца назад едва ли не силком забрал у Чимина все его накопления и уже который месяц кормил обещаниями их вернуть и угрозами превратить жизнь мелкого в ад, если тот пожалуется кому-нибудь. У Чимина и так жизнь не особо райская, поэтому мысли об аде его вот абсолютно не греют. Да и обратиться за помощью не к кому. Несколько приятелей остались в маленьком Квачхоне, а в Сеуле в институте он не прочь был завести дружбу хоть с кем-нибудь, но хоть кто-нибудь для него, увы, так и не нашелся. Чимину иногда казалось, что его не замечают просто. Не игнорируют, нет, но именно не замечают. Тихий, замкнутый, неприметный омега, который все больше молчал и редко становился инициатором разговора. Пак мысленно желает говнюку Кану, чтобы его жизнь кто-то, в самом деле, превратил в ад еще на Земле. Этим все и ограничивается, поскольку самостоятельно за себя постоять у омеги не получится: для своих двадцати он очень невысокий и худенький. Может, дело в генах, может, в том, что и семи месяцев не провел в родительском чреве. А обнаружен был, в пеленку завернутым, у служебного входа роддома глубокой ночью. Доктор дежурный вышел свежим воздухом подышать и наткнулся на сверток маленький. А в нем новорожденный крошечный, ледяной, полумертвый, на теплых руках врача обреченно пискнувший едва слышно и готовый уже вот-вот в вечность отчалить. Не дали в вечность. В реанимацию отправили надолго, потом в педиатрию недоношенных. А там уж Дом ребенка, Детский дом и, наконец, самостоятельная жизнь в столице, учеба в Сеульском торгово-промышленном институте. Но где бы ни находился омега, боязнь, лютый страх холода преследовали его неизменно. Холод – это смерть. У новорожденного Чимина на подкорке, наверное, запечатлелись в первые минуты жизни эти два слова и их связь неразрывная. Как и та декабрьская ночь холодная, и ледяное безразличие папы, что бросил сына на пороге роддома. Судьбе чиминовой вручил своего ребенка, а та передала кроху в теплые руки акушера-омеголога. Но тепло ушло быстро – его вообще в жизни детдомовцев немного. Холода же хватало: и душе, и сердцу, и телу. Чимин сидит, прижавшись спиной к батарее в комнате общаги, блаженно улыбаясь. Расслабленный, потому что тепло. Довольный, потому что какая-никакая финансовая подушка у него снова появится. И теперь он ее под собственной хранить не будет. Купит одежду по сезону, огромный кусок любимого морковного торта слопает в кондитерской по случаю своего Дня рождения, а всю оставшуюся сумму в банк отнесет. Там деньги в целости-сохранности будут, да еще, омега смеется тихонько, размножатся. Кан в комнату заваливается. – Кидук, как никогда рад тебя видеть, – Чимин поднимается, смотрит внимательно на старшего омегу, говорит нетерпеливо-торопливо. – Верни, пожалуйста, деньги. – Отвали, Пак, не сегодня, у меня непредвиденные траты, – бурчит недовольно. – Непредвиденные? Не сегодня? – бормочет растерянно, а потом не сдерживается, кричит. – Ты же обещал, ты слово дал утром! Да у тебя четвертый месяц не сегодня! У меня тоже непредвиденные! Зима пришла, куртку и обувь теплую купить надо срочно. Да в конце концов, у меня днюха сегодня. Отдай мои деньги! Кулаки сжимает и к Кану. И в стену. Потому что Кидук на две головы выше, и двух, нет, двух с половиной Чиминов из него скроить проще простого. Он Паков кулачок своим кулачищем обхватил, дернул резко вниз, а мелкого омегу – в грудь лапищей. Ну, тот и не устоял, отлетел к стене, по ней же и съехал. Больно: снаружи – физически, внутри – ментально. Последнее больнее даже: там душа, там ноет, как давно не ныло. Но Чимин не ревет, морщится только, затылок, на котором шишка наливается, потирает осторожно. – У тебя стипендия была две недели назад, мелкий. Потратил что ли всю? – А я тебе отчитываться должен?! – шипит и замолкает. Толку? А потом объясняет все-таки: вдруг, Кан проникнется. – Мне пособия для учебы нужно было купить, они дорогие очень, и линзы новые, и ноутбук пришлось в кредит взять, старый загнулся совсем. Да и есть вообще-то надо, продукты покупать. – А в кафе, где работаешь, не кормят тебя что ли? – За деньги, как и всех. – По типу, не воруешь? – По типу, по себе не равняй. Кидук подходит к Чимину, нависает: – Ах ты, засранец мелкий. Дерьма тебе, а не денег! Забыл о них и запомнил: ляпнешь хоть слово кому, я тебя в сугроб засуну и буду в нем держать, пока не сдохнешь. Сиротинка. Отходит, надевает ботинки высокие на подошве толстой. Достает из шкафа две куртки теплые: однотонную синюю с воротником меховым пушистым и черную с огромным белоснежным, в золотистые крапины, драконом на спине. Синюю натягивает. – Кан, – Чимин говорит негромко, – одолжи мне куртку с драконом. – Ага, сейчас. Хватит того, что у тебя и так есть. Найди себе лучше альфу, пусть он жопу твою тощую греет. – Как знал, что разрешишь, – смеется горько. – Спасибо. Кан уходит, а Чимин снова садится на пол, спиной к батарее прижимаясь, и думает о том, что двадцать лет назад судьба несправедлива к нему была: позволила бы уж лучше тогда околеть на пороге роддома. А он, может, переродился бы потом удачно. И семья бы была у него, может, и любовь родителей, и их тепло. И он бы все свое отцу и папе отдал. А сейчас, кажется, сам бы, без кановых угроз, в сугроб залез. И чтоб достали уже холодного. Так-то Чимин не плаксив и себя жалеет крайне редко, и мысли вот такие не посещали его ни разу. Так ведь и Дня рождения такого у омеги никогда не было. Грудь болит, в груди болит, на затылке шишка здоровенная, в глазах слезы. И вокруг – ни одной живой души. Ни одного: «С Днем рождения, Чимин». Ни одного подарочка крохотного. В детдоме ему от государства положен был торт и презентик какой-нибудь, ну и воспитатели от себя непременно дарили что-то, вещи там или тоже сладости. А два предыдущих года он в другом кафе подрабатывал официантом. Хозяин, Ли-ним, добрая душа, не сюсюкался с Чимином, конечно, но относился очень хорошо, жалел, платил всегда немного больше, чем договорено было. Так ведь и Чимин работником был усердным, старательным, вежливым. И меню знал отлично, и его гастрономические рекомендации почти всегда по душе и желудку приходились посетителям. И чаевые омеге перепадали неплохие. А что он подносы тяжелые таскать не мог, не беда: что коллеги за раз приносили, то Чимин за два. Нареканий на него за это не было, а благодарностей усердному улыбчивому мальчику хоть отбавляй звучало. А в Чиминов День рождения Ли непременно чем-то вкусным угощал омегу и тоже денежку дарил. Но вот закрыл кафе, к детям в Ульсан уехал. И Пак пошел, куда взяли. А брать его, такого тощего и мелкого, не хотели никуда. Обошел с десяток кафе, предложили в одном должность уборщика и мойщика посуды, он и согласился. Нынешний его работодатель к сантиментам и милосердию отнюдь не склонен. Но зарплату платит вовремя, не придирается особо, да и придираться не к чему. Чимин вздыхает, поднимается – хватит ныть, пора на работу. До кафе добежит, а там уж согреется. И попросит аванс небольшой, а завтра утром пары прогуляет, покупками необходимым займется, чтобы потом не пропускать, свалившись с простудой. Сам виноват, конечно. А может, и не совсем виноват. Чимин за этот год вытянулся немножечко, а вот маленькие ступни выросли настолько, чтобы теплые, удобные и очень стильные ботинки, купленные пару лет назад в середине лета с огромной скидкой, стали давить и натирать немилосердно, гарантируя кровавые мозоли едва ли не после первой сотни шагов. С курткой тоже было нездорово. Ладно, что старенькая, виды видавшая. Чимин запамятовал совершенно – рукав в ней порван прилично: на остановке в прошлом году омега зацепился неудачно за край металлической окантовки и резко дернулся, торопясь к подъехавшему автобусу. Пропорол и ткань, и подкладку, выпустив наружу наполнитель. Погода, правда, уже на следующий день позволила Чимину новый модный бомбер выгулять, а потом и вовсе на ветровку перейти. И про раненую куртку Пак забыл благополучно, а сегодня утром вытянул ее на свет и расстроился ужасно. И теплый свитер с не очень теплым бомбером предпочел. Впрочем, и утешился быстро, даже заурчал довольно: полдня потерпеть – Кидук вернет деньги. А там уж омега все необходимое купит. Увы: доверчивый Пак предполагал, а подлый Кан располагал. Чимин футболку и самый толстый свитер натягивает, две пары носков и кроссовки. Шапка, бомбер, шарф – и омега через заснеженный парк несется снова, говоря себе, что завтра куртку старую не мешало бы сдать в ремонт. А пока придется немного померзнуть. Снег под ногами играет привычную зимнюю симфонию, поскрипывает, похрустывает. То ковром неподвижным лежит под ногами, то поземкой вьется под порывами ветра. И в лицо, в грудь омеги ветер швыряет падающие с неба хлопья. Холодно. Чимин влетает в кафе, трясясь всем телом. Он сейчас же и с большим удовольствием готов перемыть гору кастрюль и тарелок, потому что в посудомоечной комнатке тепло. От воды горячей, от батареи. Мун-ним, хозяин кафе, заглядывает в крохотную раздевалку, когда Чимин бомбер стягивает. – Пришел? Нет, раздеваться как раз не надо. Лопата у двери служебного входа. Сегодня снег грести будешь. По периметру всего кафе. Давай быстрее, видишь, намело сколько. Сугробы вокруг, двери не открыть толком. Сугробы. Может, все-таки надо было ту куртку с драконом взять у Кана? Правда, он обещал в сугроб засунуть Чимина. Да и пусть бы. Через три часа омега ни рук, ни ног не чувствует. Только усталость и боль во всем теле такую, словно его катком переехали. Вообще-то, Чимин работать начал резво, и даже тело согрелось немного. Руки и ноги мерзли только. Тонкие тряпичные перчатки, которые Чимину Мун вручил, как и собственные кроссовки, не грели нисколько. Сил оставалось все меньше, а снега, что безжалостно-холодно с холодного неба летел, все прибывало. И движения замедлялись, и тепло уходило, и свинцом тяжелым наливалось тело. – Чимин, ты что вообще делал? Ты делал что-нибудь? – Мун-щи выходит из кафе, оглядывается по сторонам, спрашивает раздраженно-сердито, пока омега вяло поддевает снег огромной лопатой. – Делал, только снег быстрее меня, – лицо белое, взгляд замерз, кажется, голос – лед хрупкий, надтреснутый, губы посиневшие едва шевелятся. – Можно, я пойду? Лопату протягивает Муну на автомате, кажется, а тот берет, касаясь перчатки. Лед теплее, чем ткань. – Иди, – поджимает губы, – и оденься потеплее в следующий раз. Омега кивает, уходя. На остановку плетется для начала. Аванс он попросить не решился, с работой ведь не справился как следует. Так что денег на билет нет, но время позднее – вдруг, и контролеров не будет тоже, и две остановки в теплом автобусе Чимин проедет без оплаты. И ему не стыдно, нет. Ему очень холодно. Холод притупляет, замораживает все чувства и эмоции. Увы, омеге не везет: на остановке контролеры стоят маленькой группой. Значит, снова через парк: так немного быстрее. Даже если медленно, из последних сил. Чимин тащится. Снег идет. Чимин замерзает. Ветер играет. Хлопья белые швыряет в лицо, на плечи, под ноги. Говорят, под снегом тепло. Но один только раз согреться можно. Насмерть согреться. В вечность уйти. В новую жизнь. Забавно. В День рождения начать новую жизнь. Холодно. Было ли Чимину так же холодно, когда двадцать лет назад он лежал у дверей родильного дома? Он и сейчас бы лег, кажется. Или присел, в комок сжался, чтобы согреться. Хотя откуда теплу браться, когда даже воздух, что из легких выходит, кажется омеге ледяным. Чимин вспоминает старую сказку: Снежный король поцеловал маленького мальчика, и тот перестал ощущать холод. Там еще было что-то. Да, у того омежки сердце в лед превратилось. Чимина никакие короли не целовали никогда, да и вообще никто не целовал, но его мышца алая, кажется, все тише, все медленнее бьется, покрывается тонкой ледяной паутинкой, и сам омега превращается в лед, в полюс льда и холода. Но он не хочет так. Все-таки не хочет. Кто бы и его поцеловал. Только не так, как того омегу из сказки. Чтобы не в лед превратить сердце, но отогреть, растопить паутинку, теплом все тело наполнить. А сейчас Чимин задервенел, заледенел настолько, что не колотится даже. И пальцы на руках согнуть не пытается: кажется, плоть в лед превратилась. Любое движение резкое, сильное – хрустнут, надломятся, на снег упадут сосульками. Чимин движется, как в полусне, голову опустив. Ему спать хочется очень. Смертельно хочется спать. Сейчас будет площадка небольшая круглая с фонтанчиком в центре. По периметру – скамейки. Ему бы доползти. Плюхнуться. Ненадолго в сон погрузиться. Вперед, вперед. Еще пару шагов. На скамью снежка нападало прилично – деревянные брусья белым мягким укрыты. Папа двадцать лет назад завернул сына в тонкую белую простыню. А сейчас Чимина зима укутает в белое, пушистое. Согреет, поцелует. Он на скамью опускается, не поднимая головы, закрывая глаза. Замирая. Забывая обо всем. Сколько времени проходит – не знает, когда сквозь сон, сквозь дымку забытья слышит звук. Негромкий, но очень выразительный. Кажется, рычит кто-то. Хотя кто бы это мог быть поздним декабрьским неуютным вечером? Наверное, просто ветер воет в голых кронах деревьев. Поет, как может, омеге колыбельную. И Чимину нравится, и он веки смыкает крепче. А звук повторяется. Только несравнимо громче теперь. Чимин голову поднимает медленно, глаза через силу открывает и застывает ненадолго снова. Не от холода – от удивления. У гранитного круглого фонтана – дракон. Безумие какое-то. Откуда? Омега самый простой ответ находит: сознание затуманенное играет с ним дурные шутки. Чимин глаза сплющивает и открывает вновь. Белый дракон создан, кажется, из снега, льда, инея. И он не исчезает никуда. Прекрасный, величественный, огромный, стоит неподвижно. Мощные белоснежные крылья полураскрыты. Он будто прилетел откуда-то или в полет собирается. И каждая чешуйка на теле идеальна, и каждая снежная пика на хвосте и спине совершенна. Мощные лапы с острыми когтями, грациозная длинная шея, морда с выпуклыми фигурными ноздрями и маленьким рогом меж них. И два огромных витых рога на голове. И в ярком свете фонарей переливаются, подобно алмазам, тысячи чешуек на теле. А на лапе задней левой сияет небольшой знак: прямая линия, в самом низу которой – маленький, вверх устремленный хвостик. Знак такой знакомый, напоминает Чимину что-то. Но нет ни желания, ни сил вспоминать. Чимин подходит, на цыпочки становится, к морде дракона тянется, в глаза заглядывает. Вздрагивает. Они не красные, не зеленые, но цвета темного янтаря и со зрачком черным. Человеческим! Круглым! И со взглядом теплым. Не зря же янтарь солнечным камнем называют. Толку вот. Не согреться. Дракон – изо льда и снега. А Чимину нужно тепло. Простое. Человеческое. Хоть капельку. Хоть немножечко тепла, любви и заботы. И подарок самый крохотный, из четырех слов только: с днем рождения, Чимин. Ему, правда, не надо больше. Ему только, чтобы эти слова – искренне, с теплом, от души. Чтобы Чимин знал, видел, что кому-то в этом мире он не безразличен. И внешний холод не так страшен, когда ты хоть одной живой душе нужен. – Хоть кто-нибудь, пожалуйста, хоть кто-нибудь: с Днем рождения, Чимин, – шепчет едва слышно. И тогда весь мир заиграл бы красками. И жизнь не казалась такой отстойной. Но тихо и холодно-бело вокруг. И только огромный снежный дракон рядом. А Чимин, кажется, в снежную скульптуру превращается тоже. В янтарные глаза дракона смотрит снова. И снова из последних сил тянется. Все тепло, что для него нашлось в этом мире – в снежном драконе, в неживых камнях холодных, пусть даже мир называет их солнечными. Чимин не чувствует больше тело, Чимин чувствует: последние минуты его Дня рождения убегают. Его последний день. – С Днем рождения, Чимин... – тянется к дракону, обнимает за шею. – Хоть твоего холодного тепла, дракон, перед тем, как уйду. Ледяными руками, ледяным телом ощущая… тепло тела, к которому прижался, отчаянно желая умереть. – С Днем рождения, Чимин, – голос теплый и лапы... нет, теплые крепкие руки прижимают к груди так тепло, так бережно. И можно бы жить теперь, но и умереть не жаль тоже. *** – Ну что я вам скажу, коллега, когда вы и сами все понимаете. Понаблюдаем парнишку пару дней. Переохладился он, конечно, будь здоров как. Пальцы обморозил. Не проходи вы мимо, чем это все закончится могло, даже думать не хочется. День рождения омеги стал бы… – Не стал ведь, Джигун-щи, так что не о чем и говорить. Вот уж когда порадуешься, что автомобиль сломался по пути на работу. А потом само Небо, наверное, меня в этот парк привело. Низкий хрипловатый голос долетает до Чимина, как сквозь толщу воды. Но такой теплой, ласковой, словно солнечными лучами согретой. – Небо? При чем тут оно? – негромкий смех. – Просто через парк проходя, можно прилично сократить путь на работу. Ну что, Мин-ним, возьмете еще одного пациента? Знаю, что у вас их и так с перебором, но и не спросить не могу. Вы омегу спасли, ведите уж теперь до полного выздоровления. Чимин, хоть сознание в густую дымку погружено, напрягается, ожидая ответа. Ему так хочется, чтобы этот дракон… альфа… врач… – Возьму, конечно, – у мужчины в голосе проскальзывают обворожительные мурлыкающие нотки, и улыбка отчетливо слышна тоже. А Чимину бы еще в глаза посмотреть дракону… альфе… врачу. – Не сомневался даже. Несколько секунд – и слышно, как дверь закрывается за кем-то, а Чиминова запястья осторожно касаются теплые пальцы и под одеяло прячут перебинтованную кисть. – Небо. Именно Небо. До Нового года еще две недели, а чудо, такое нежданное, уже случилось, – шепчет альфа, а потом громче и так мягко, как может только. – Чимин, вы слышите меня? Омега с трудом глаза открывает. В полумраке маленькой палаты, в свете неяркого ночника, сквозь дымку перед глазами – глаза цвета темного янтаря, что смотрят тепло, с легким волнением. – Слышу, – шепчет в ответ. – И вижу. – Как вы чувствуете себя? Вздыхает, улыбается тоже и тихо-тихо: – Тепло. Я чувствую себя тепло. И спать очень хочется. И тихо, бархатно, мягко звучит в ответ: – Спокойной ночи, маленький ледяной дракон. Омега глаза закрывает тут же, в крепкий сон проваливается. А доктор оголяет левую ногу юноши до колена, проводит аккуратно по голени, где само Небо, наверное, нарисовало небольшую фигурку дракона, на задней лапе которого красуется знак: три луча, что из одной точки выходят. Два вверх и диагоналями влево и вправо расходятся, третий вниз устремляется. Вот только это не знак, буква. Y. Первая литера имени соулмейта этого хрупкого маленького омеги. А на голени альфы Мин Юнги поверх лапы дракона – простая черта вертикальная, в самом низу которой маленький, вверх устремленный хвостик. Юнги всегда считал, что это знак. Оказалось – буква. J. Да ведь и знак тоже. Его истинности с этим омегой. *** Знак появился у Юнги после первого гона, и альфа не заметил его поначалу, а обнаружив, пошел к любимому деду, единственному своему родственнику, отцу покойного отца. Родители и дедушка Юнги погибли в автокатастрофе много лет назад, родители папы, не пережив гибели любимого сына, очень скоро отправились за ним на Небо. Дед и внук держались друг за друга крепко и утешение находили, прежде всего, друг в друге. А Мин Чимин еще и в профессии. Альфа всю жизнь работал акушером-омегологом в Сеульском центральном роддоме и не одной тысяче малышей помог благополучно на свет появиться. Но только одного, который родился без его участия, навсегда запомнил. Крохотный недоношенный омега, в пеленку завернутый, лежал рядом с бетонными ступенями служебного входа, когда Чимин-ним глубокой ночью, после того, как тяжелые роды принял, вышел вдохнуть чистого, свежего декабрьского воздуха. И в тишине прохладной зимней ночи услышал слабый, тихий, короткий писк. Он поначалу подумал: показалось. А потом не раз Небо благодарил за то, что решил все же сделать несколько шагов к источнику кажущегося фантомным звука, и на белом снегу увидел пеленку белую. И бежал, спустя секунды, в реанимацию неонатологии, в куртке своей кутая, прижимая теплыми руками к телу теплому ледяное крохотное тельце. И потом уже, когда малыша с того света вытянули, отогрели, стабилизировали, навестил в реанимации. И тогда на голени заметил небольшой рисунок: дракон со знаком на лапе – три луча, что из одной точки выходят. Символ истинности. Больше Мин Чимин спасенного младенца не навещал: пришедшее несколько дней спустя страшное горе – гибель мужа, сына и зятя – заставило обо всем позабыть. Любимый внук и работа – вот на чем отныне сосредоточилась жизнь альфы.   Четырнадцать лет спустя у восемнадцатилетнего Юнги появился чуть выше голени такой же дракон, что у того омеги крохотного. Только знак на лапе волшебного существа был другим. Прямая линия с маленьким хвостиком-закорючкой внизу. – Я истинный чей-то, дед, – не спросил, скорее, констатировал тогда Юнги, а Чимин-ним вспомнил мгновенно спасенного им младенца. – Очевидно, Юнги. – А дракон почему? – Есть идеи, внучок? Юный альфа задумался ненадолго: – Дракон – символ императорской власти. Ты рассказывал не раз, что мы ведем свою родословную именно от корейского императора династии Мин, на гербе которой, кстати, всегда был изображен белоснежный дракон. – Правда это или нет, утверждать не стану, но таково семейное предание. – Ну а знак вот этот на лапе дракона? Старший альфа глянул немного виновато, развел руками: – Не знаю, Юнги, что он значит. – А что же теперь делать, дед? Как жить-то, если у меня есть где-то истинный? – Как жил, так и живи. Взрослей, учись, встречайся с теми, к кому душа и сердце потянутся. Если же Небу угодно будет, когда-нибудь оно поможет тебе встретить истинного. И тайну знака откроет. На следующий день после разговора с внуком состоялся еще один. Со старым приятелем, заведующим неонатологической реанимацией Пак Хёншиком. Тот, как и Мин, всю жизнь проработал в Сеульском центральном роддоме. Чимин-ним спросил тогда Хёншика, помнит ли он тот случай, знает ли что-то о судьбе спасенного омеги. Но узнал лишь, что новорожденного назвали Пак Чимин. – Имя малышу дали твое, потому что ты нашел его. А фамилию – мою, потому что в реанимации омега был моим подопечным. Чимин-ним не стал тогда рассказывать об этом разговоре внуку, но десять лет спустя, покидая этот мир, поведал. И повторил снова: – Если суждено будет, внучок, встретишь. – Дед, – молодой альфа сжал тогда руку единственного близкого, дорогого человека, – как ты думаешь, почему у этого омеги тоже дракон на коже? – Я снова, как много лет назад, повторю: не знаю, мой хороший. Может, дракон станет символом вашей встречи, может, омега носит на теле знак принадлежности альфе из императорского рода Мин. А может, – усмехнулся, провел ласково по щеке внука слабой рукой, – этот омега станет когда-нибудь императором твоего сердца. Истинность ведь не равна любви, но как было бы здорово... Через сутки Мин Чимина не стало. И Юнги, как много лет назад его дед, погрузился целиком в работу: в Сеульской Национальной университетской клинике он занимал должность врача-травматолога. *** Год прошел после смерти любимого деда. И вот, в снежную декабрьскую ночь в парке Юнги увидел замерзающего парня. Тот сидел, скрючившись, на скамье около фонтана, и шептал-бредил что-то о ледяном сердце, о невыносимом холоде, а еще о том, что он ни одной душе живой не нужен, и хорошо бы День его рождения днем смерти стал. Юнги поначалу думал, что омега пьян, что дряни какой-то нанюхался или накололся, но подошел, не раздумывая. Он же врач. Он же человек. А парень посмотрел на Юнги и руки потянул к нему робко, и с губ едва слышно, с отчаянием, с отчаянным каким-то бредом сорвалось: – С Днем рождения, Чимин... Хоть твоего холодного тепла, дракон, перед тем, как уйду. И тихий писк-всхлип безнадежный. И память тут же рассказ деда о младенце, им спасенном, подкидывает. И тот разговор Юнги с умирающим Мин-нимом. И все обрывается внутри. И все оживает. И все в каком-то смысле повторяется. Альфа сбрасывает свою куртку теплую, накидывает на омегу, подхватывает и несется к выходу из парка. Машину ловит и в клинике очень быстро оказывается. А омега – в его отделении травматологическом. Но еще в приемном, помогая коллегам, альфа повыше голени Чимина замечает метку – три луча на лапе дракона. Буква Y. Та, с которой имя Юнги начинается. *** – Доброе утро, Чимин-щи. Юнги заходит в палату с небольшой коробочкой в руках, Чимин откладывает на тумбочку книгу, которую читал до прихода врача. В отделении есть стеллаж с журналами и книгами и несмотря на то, что в телефоне каждого пациента можно разместить библиотеку на тысячи изданий, живые пользуются не меньшей популярностью, а перманентная кроссбукинг-акция активно поддерживается пациентами и их родными. Юнги краешком глаза смотрит на книгу, которую читал Чимин, вздрагивает, улыбается: «Как приручить дракона». – Любите сказки? Про драконов? Губы полные улыбка трогает, и чудесные серые глаза превращаются в две маленькие радуги, но в голосе легкая грустинка слышится: – Люблю, и про драконов, и вообще, – добавляет совсем тихо. – В жизни ведь чудес не существует, а в сказках их всегда найти можно. – Скоро Новый год, Чимин. Пусть и в вашей жизни поэтому как можно скорее случится какое-нибудь маленькое доброе чудо. «В моей уже случилось, но вот дальше что?» Омега вздыхает: он не говорил ни разу с господином Мином об этом. Пора уже. – Юнги-ним, это же вы мне жизнь спасли. Спасибо. – Пожалуйста, Чимин. Но это не совсем я. Небо. – Небо? А оно тут при чем? – спрашивает удивлённо-искренне, а потом голову опускает. – Хотя, кто знает. Может, это, действительно, ему угодно было, чтобы я жил, раз снова кто-то спас меня. И снова в мой День рождения. – В День рождения... Да, конечно, – улыбается, кивает. – А я зашел, кстати, чтобы сказать, что у вас все хорошо. Пальцы на руках восстановились, сегодня снимем повязку с правой ступни и завтра выпишем вас, будете дома долечиваться. Через несколько дней пойдете к хирургу в студенческую поликлинику, он осмотрит левую ногу. Думаю, все будет в порядке. Чимин кивает, улыбается через силу, неискренне, тоскливо, и голову опускает, и хочется плакать, громко, отчаянно. Омега радуется каждому визиту Юнги-нима. А в последние несколько дней еще и боится каждого. Потому что понимает, чувствует: совсем скоро его выпишут и Мин-ним надолго, навсегда, кажется, останется самым чудесным, самым лучшим его воспоминанием. Снежный дракон, волшебный доктор. Он свою радость бесполезную каждый день старался скрыть. От врача. И от себя. Радость видеть этого красивого, сильного альфу, такого внимательного, спокойного, уверенного. Умного и с умными чуткими пальцами, которые касаются бережно обмороженных Чиминовых на руках и ногах. И обрабатывают их осторожно раствором специальным. И снова повязки накладывают, даже не касаясь, кажется. – Не больно, Чимин? – Юнги-щи спрашивает всякий раз с улыбкой, а Чимин зависает: он такой красивой, обаятельной, чудесной никогда ни у кого не видел. И такие красивые альфы никогда в его жизни не встречались. А доктор Мин еще и веселый, вечно у него какая-нибудь шутка в запасе имеется. И добрый: то яблоком угостит, то конфетой, а вчера вот огромный пуноппан принес, да еще и упомянул вскользь, что сам его испек. Но уже завтра утром ничего не будет: ни пуноппана, ни голоса хрипло-бархатного, ни улыбки, ни доктора. Ледяного дракона с теплым сердцем. Потому что чудес не бывает. – Чимин, Чими-и-ин, – врач осторожно касается предплечья. – Вы о чем задумались? Наверное, не услышали мой вопрос? Я не видел никого из ваших близких. «Да их ведь и нет, скорее всего». – Свяжитесь с кем-нибудь непременно, попросите, чтобы вас забрали. Вы, конечно, омега способный, – смотрит на Чимина, улыбается, – с костылями ловко научились обращаться, но это в отделении. А на улице, чтобы до машины дойти, помощь понадобится, да и одежда теплая вам необходима. Мороз сейчас серьезный. Чимин кивает мелко, голову наклоняет. Звонить ему некому. Да и не по чем. За те дни, что он лежит здесь, ни с кем не общался, а ему самому только Кан позвонил. – Живой, значит, – усмехнулся, когда Пак снял трубку. – Живой, только в больнице. – В больнице? А что случилось? – Почувствовал себя неважно прямо на улице. Теперь полежать несколько дней придется. Кидук, мне некого больше просить. Принеси, пожалуйста, сюда мою одежду домашнюю, пасту там, щетку и подзарядное непременно. – Принесу, конечно, – омега соглашается мгновенно и говорит довольно доброжелательно. Чимин приятно удивляется, улыбается: – Спа… – Принесу, а ты мне половину долга скостишь. Точнее, услуги по доставке оплатишь. – Половину? Ты с ума сошел? Да как так можно? – Сам смотри, тебе же нужно, не мне, – похохатывает Кан. Чимин прикидывает: оставшегося с лихвой хватит на куртку и теплую обувь. И еще останется что-то. Нормально так останется. Да и стипендия скоро. С подработкой вот только как быть? Возьмет ли его Мун-ним обратно, когда Чимину со стопы снимут повязку? Да и сможет ли омега на ногах стоять долго сразу после этого? Ладно, кого это волнует, кроме самого Чимина. Будет справляться как-то. – Я согласен, Кидук, только деньги привези сразу. Через два часа санитар приносит ему в палату пакет. Почти все, о чем просил Чимин, там есть. Подзарядного только не находится и телефон уже через пару часов превращается в бесполезный совершенно, неработающий гаджет. Так что вопрос с такси пока отпадает. Ладно, Юнги-ним уйдет, а Чимин уж тогда обмозгует, что и как ему делать дальше. Юнги-ним уйдет. Уже завтра. Совсем. Что и как делать? Зареветь, рассказать врачу обо всех своих проблемах. Спросить-прокричать малодушно, для чего альфа его спас? А потом вцепиться кулачками в красивый белый врачебный костюм, в котором сегодня Мин-ним работает, и сказать, чтобы спас еще раз. От одиночества. От холода. Ага, сейчас. Стопиццотмиллионов раз. Этому успешному, умному, красивому врачу нафиг не сдался маленький несуразный омега-студент. Сирота и даже без финансовой подушки теперь. Пусть и изначально невнушительной, но уж какая была. Чимин вообще-то гордился. Он сам заработал, сэкономил, отложил. И еще отложит. Плакать хочется со страшной силой, а Паку все свои сейчас надо собрать в кулачок маленький. Он вздыхает глубоко, но самые первые предательские слезы сдержать не может. А дальше получается. Пальцами снимает капли с ресниц. И все. Запрещает себе хныкать. Сейчас нельзя категорически, а дальше, в общаге, Чимин посмотрит. А Юнги глядит на вновь впавшего в задумчивость омегу и говорит себе мысленно, что откладывать нельзя больше. Да и не хочет, не может он откладывать. На кровать присаживается рядышком, касается пальцами омежьих и не убирает, ждет реакции. А Чимин не отстраняется, не вздрагивает и не спешит освободить ладонь, глаза закрывает, вздыхает. Не то сладко, не то горько. – Чимин, я, знаете, зашел поздравить вас с Днем рождения. Омега глаза распахивает, глядит пару мгновений на альфу, а потом оглядывается назад, по сторонам смотрит, словно ищет того неведомого Чимина, которого пришел поздравить Юнги-ним. Но уразумев, наконец, что слова доктора ему адресованы, переводит вновь взгляд на альфу, замирает. А тот протягивает ему коробочку. – Откройте, пожалуйста. Омега выполняет просьбу, и вот на ладошке у него оказывается красивый белоснежный дракон с полураскрытыми крыльями. Он будто прилетел откуда-то или в полет собирается. И каждая чешуйка на теле идеальна, и каждая снежная пика на хвосте и спине совершенна. Крепкие лапы с острыми когтями, грациозная длинная шея, морда с выпуклыми фигурными ноздрями и маленьким рогом меж них. Чимин видел в точности такого же, только большого, неделю назад. И теперь вздрагивает, и рвано воздух втягивает носом, и задает вопрос дурацкий охрипшим голосом: – Он изо льда, Юнги-щи? И смотрит на Мина с таким отчаянием, что тому хочется немедленно притянуть омегу к себе и обнять, и на колени посадить, и баюкать, как маленького. Да он маленький и есть. Такой невысокий и худенький, что даже Юнги с его ростом средним на фоне этого миниатюрного мальчика сам себе кажется высоким и очень крепким альфой. – Изо льда? – переспрашивает, уводя вверх брови. – Он из белого шоколада, Чимин. А почему вы решили, что изо льда? – Я… Потому что вы… Тогда, в парке… Вы… – замолкает. – Красивый, жаль его есть. Сохраню лучше. Снова молчит, снова вздыхает глубоко, брови супит, а потом с вызовом, со слезами, подбородок вздернув. – На память о вас сохраню. Вы же спасли меня. – Небо спасло, маленький омега. – При чем тут Небо?! – со злыми слезами. – Простое совпадение! Не верю я в чудеса! Никогда не верил! – А я верю, – мягко, ровно, искренне. – Я их здесь, в больнице, знаете сколько видел. Да и в жизни приходилось. А еще одно, маленькое, упрямое и совершенно очаровательное, сидит сейчас рядом, утверждая, что его не существует. Чимин смущается, надувает пухлые губы, глаза прикрывает, морщит нос и тихонечко урчит. Так мягко, так нежно, что Юнги невольно начинает бархатно-хрипло рокотать в ответ. Но прерывается быстро и говорит теперь очень серьезно, но по-прежнему мягко, и глаза янтарные с серых омежьих не сводит. – Чимин, говорят, что молчание – это золото. Но ведь и иначе говорят: иногда молчание убивает. И я не собираюсь молчать, умирая в неведении. Я задам вам сейчас два вопроса и попрошу ответить на них честно. Я уверен к тому же, что и вы потом захотите спросить меня. И обещаю, что ничего не буду скрывать. – Я... Да, конечно... Обещаю... – омега звучал теперь совершенно растерянно, смотрел на альфу тоскливо и выглядел таким потерянным и несчастным, что Юнги снова хотелось урчать, но теперь утешительно, ласково. И обнять хотелось, прижать крепко, и выпустить феромонов своих теплых, кедровых, и Чимина укутать ими, согреть. И сказать, что всю жизнь оберегать и согревать хочет. – Вы недавно упомянули, что в День рождения были спасены дважды, – омега кивает, пальцами обхватывает худенькие плечи, подрагивает. – Хороший мой, вам холодно? Чимин опускает руки, и снова ладонь накрывает ладошку, и снова Чимин не пытается освободить ее, вздыхает, головой качает отрицательно. – Наверное, мне было холодно в ту ночь, когда я на свет появился и меня оставили под дверями родильного дома. Один из врачей услышал писк, нашел младенца. Меня спасли. И вот несколько дней назад нашли и спасли снова. И снова это сделал доктор. – Когда я встретил вас в парке, Чимин, вы сказали так необычно, что-то вроде: «Хоть капельку тепла, дракон». Помните? – Вы меня к психиатру отправите, если отвечу, – вздыхает, смотрит в глаза врача, теплым ласковым взглядом согревается. Дракон у фонтана был изо льда и снега, но смотрел так же. – Я знаю, господин Мин, что это вы были в парке, но вас, ваше лицо я увидел уже здесь, в больнице. А там, у фонтана, стоял прекрасный снежный дракон, но во взгляде его было тепло. Я же умирал от холода, от одиночества, от равнодушия целого мира, и хотел обнять дракона, чтобы быть ближе к этому теплу, чтобы немного согреться. Чимин плачет, Юнги к себе привлекает, по спине, по волосам осторожно гладит, выпуская, как хотел минутами раньше, свой теплый кедровый феромон. «Я согрею. Если позволишь согреть». Омега, выплакавшись, отстраняется. Вздыхает так тяжело, так горько: – Теперь ваша очередь, Юнги-ним. Почему вы задали эти вопросы? Почему вы верите, что Небо, а не простая случайность, привело вас в парк? Что я жив благодаря ему? Юнги улыбается: – Чимин, двадцать лет назад вас нашел случайно возле роддома мой дед, акушер-омеголог. Он всегда говорил, что спас вас по милости Неба, благодаря которому услышал единственный писк погибающего младенца. Вас и Чимином в его честь назвали. А фамилия у вас такая же, как у детского реаниматолога, вашего лечащего врача. У Чимина во взгляде недоверие смешалось с потрясением. Он смотрел на альфу широко распахнутыми глазами, головой качал отрицательно. А Юнги присел около него на корточки, коснулся дракона на коже чуть повыше голени. – Это не все еще. Он, я знаю точно, с рождения у вас, Чимин. А у меня такой же, только с другим знаком на лапе, появился после первого гона. Я понимал, что это символ истинности, показал дракона деду. Я ведь тоже осиротел, когда совсем маленький был, родители и дедушка погибли, меня дед растил и так получилось, что наша жизнь вне работы и учебы была сосредоточена друг на друге. Дед переживал из-за того, что я одиночка, но меня это никогда не тяготило. И теперь, – посмотрел на омегу нежно, – я понимаю, почему. Я просто ждал. Ждал, наверное, сам того не осознавая... Юнги вздохнул, помолчал, глянул неуверенно на Чимина, ловя с удовольствием его нежный, теплый взгляд. – За сутки до смерти дед рассказал мне, что такой же символ и в том же месте увидел у найденного им когда-то младенца. Только знак на лапе твоего дракона был другой. Три луча. – Первая буква вашего… твоего… вашего... имени. У ледяного дракона из парка на задней лапе знак был тоже. – А у меня, посмотри, – Юнги приподнял свободную белоснежную брючину, показал своего дракона, на чьей лапе буква J виднелась отчетливо. Чимин замер, нагнулся, касаясь метки на теплой альфьей коже, а потом в красивое белоснежное лицо посмотрел, в темно-янтарные глаза заглянул внимательно. – Но почему дракон, Юнги-ним. Почему именно он? – Юнги. Давай попробуем просто Юнги, – робко теплой худой щеки касается, и Чимин ластится почти невесомо, и неярко улыбается, и едва слышно фурчит. – Я тоже спрашивал у деда. Дракон – символ императорской власти. А мы ведем свою родословную от корейского императора династии Мин, на гербе которого изображен белоснежный дракон. Умирая, дед сказал, что дракон может стать символом нашей с истинным встречи. Так и вышло, – засмеялся негромко, – ведь перед тобой, для тебя я впервые предстал в облике дракона. А может статься, омега носит на теле знак принадлежности альфе из императорского рода Мин. И это, в общем-то, тоже правда, если ты не возражаешь, конечно. Но мне, Чимин, больше всего понравилась версия, согласно которой омега станет когда-нибудь императором моего сердца, – посмотрел неуверенно на соула, в которого влюбился, кажется, в тот момент, когда тот, обессиленный, полумертвый, из последних сил тянулся к нему, прося хоть капельку тепла. – И да, можно я заберу себе эту книжку? – обняв мягко несопротивляющегося парня, указал на томик, что Чимин читал недавно. Омега глянул удивленно, улыбнулся: – «Как приручить дракона?» – Ну, это тебе сразу достался ручной, а мне, вполне возможно, своего приручать придется,  – смутился, нахмурился, отстранился и вдруг прошептал тоскливо. – Хотя с чего я взял, что достался, что придется?.. – Юнги, – неловко, сколько позволяли забинтованные ступни, придвинулся к альфе, в глаза посмотрел. – Не придется. В тот момент, когда я потянулся к тебе в парке, когда ты теплом своим согревал меня, мне все равно было: умирать, жить, но только чтобы последние мгновения с драконом рядом. А теперь... теперь, чтобы вся жизнь с тобой. Юнги поднялся, взял на руки омегу, усадил осторожно к себе на колени, прижал, заурчал тепло, счастливо, нежно. Чимин же сидел сейчас, задумавшись, а потом распахнул глаза. – Я только сейчас подумал: ведь уходящий год – Дракона. И вот, холодный, ледяной дракон из парка оказался самым теплым и нежным альфой. Моим истинным. И на самом кончике хвоста в последние недели своего владычества принес и подарил мне встречу с тобой. – Мое маленькое новогоднее, не верящее в чудеса чудо. Чимин всхлипнул, прижался к теплому альфьему боку: – Пожалуй, поверю все-таки. Хотя бы в одно. Самое невозможное, самое лучшее. То, которое я постараюсь сделать самым счастливым. То, которое держит меня на руках. – Я всю жизнь буду носить тебя на руках, – альфа засмеялся счастливо. – Слово императора. Слово дракона. Слово, которое альфа Мин Юнги не нарушит ни разу. Слово, которое омега Мин Чимин будет держать всю их долгую счастливую семейную жизнь.