Под стойкой

Басы гудели в пол, передаваясь через металлические установки прямо в грудную клетку. Световой луч, скользнув по лицу, заставил на секунду зажмуриться. Ландо Норрис стоял за своим диджейским пультом, царящим на высокой, отгороженной от толпы платформе. Это была его крепость. Его территория, куда попадали только по особому приглашению или со служебным пропуском. Обычно здесь он чувствовал себя богом. Сейчас — пойманной в золотую клетку, птицей. Прошла неделя. Семь дней, которые перевернули все с ног на голову. Пальцы сами собой потянулись к смартфону, лежащему рядом. Он разблокировал его и одним движением открыл чат с недавно сохраненным контактом «Оскар🍹». История была… удивительно нормальной. Никаких панических сообщений «что это было», никаких игр в молчанку. После той ночи, уже под утро, пришло первое сообщение Оскар🍹: Дошёл?

Norris(Вы):

Еле. Ноги не слушаются.

Твоих рук дело.

Оскар🍹: Могу гордиться собой? На работу как?

Norris(Вы):

Приполз.

Кофе много выпил.

Ты как?

Оскар🍹: В норме. Бабочка все же не пережила(

Norris(Вы):

Жаль

Тебе она слишком шла

Куплю новую.

(Сегодня)

Norris(Вы):

Ты ещё не уволился после того инцидента с туалетом?

Босс не нашёл недостающую пуговицу от моей рубашки в кабинке?

Оскар🍹: Пуговицу не нашли. Нашли странные пятна в кабинке. Пришлось отмывать. Уволили. Сижу дома, горюю.

Norris(Вы):

ЧТО

Оскар🍹: Шучу. Смена сегодня с 8. Бабочку новую купил. Более стойкую и красивую. И так далее. Они переписывались. Оскар скупо, но регулярно. Ландо — с привычной болтливостью, но теперь за каждой шуткой пряча странное, щемящее чувство. Оскар мог прислать фото идеально ровной пирамиды из стаканов с подписью «Твой хаос мне снится». Ландо в ответ — селфи. Это было... легко. Слишком легко для того, что случилось. А случилось-то что? Ландо провел ладонью по лицу, отгоняя навязчивые образы. Холодная стена кабинки. Голос Оскара у уха. Невыносимо точные движения его пальцев. Собственный стон. А потом... дома, в душе, под струями горячей воды, когда тело, казалось, еще помнило каждый след, он снова думал об этом. И мысли были уже не о смущении или шоке. Они были пошлыми, влажными и животными. Он вспоминал, как именно Оскар его держал. Каким был вес его тела. Как именно палец нашел ту точку. И его собственная рука, движимая этой памятью, спускалась ниже... «Блять, — выругался Ландо шепотом, отгоняя картинку. — Прекрати.» Вот в чем был корень его смятения. Он, Ландо Норрис, для которого все было просто и весело, который легко закручивал романы на одну ночь и так же легко забывал имена, теперь дрочил в душе, представляя, как его самого прижимает к стене тихий бармен. И ему этого не хватало. Не хватало той конкретной, почти болезненной остроты ощущений, той потери контроля, которая обернулась самым оглушительным наслаждением в его жизни. Он смотрел на море голов внизу, на смутную фигуру за барной стойкой в другом конце зала. Если он пойдет туда, к Оскару, и закажет выпить... Все. Он не совладает с собой. Алкоголь снимет и так тонкий слой приличия, и он либо начнет болтать как идиот, либо, что хуже, попытается сразу же затащить его в подсобку. А Оскар, с его спокойной уверенностью, посмотрит на него так, что Ландо сгорит на месте от стыда и желания одновременно. «Нет, — решительно пробормотал он себе. — Сначала сет. Сначала работа.» Но руки слегка дрожали. Чтобы унять дрожь, нужна была храбрость. Не у него. Он поймал взгляд одного из своих знакомых барменов у другой стойки, ближе к диджейской площадке. Того, что всегда улыбался и не задавал лишних вопросов. Идеальный вариант. Соскочив с платформы на минуту, он пробился к стойке, не глядя в сторону Оскара. — Две текилы-санрайз, быстро, пожалуйста, — бросил он, стараясь звучать непринужденно. — Перед сетом разгоняюсь. Бармен кивнул, и через минуту два оранжевых стаканчика стояли перед ним. Ландо выпил первый залпом, почувствовав, как по нему разливается знакомый огонь. Второй он прихватил с собой, как амулет. Возвращаясь на свою возвышенность, он все же не удержался и бросил быстрый взгляд через плечо. Там, вдалеке, за своей стойкой, Оскар что-то говорил стажеру, показывая жест четкий и отточенный. Профессионал. Хладнокровный, собранный, прекрасный. Ландо вздохнул, взбираясь обратно в свою золотую клетку, и сделал глоток из второго стакана. Алкоголь начал свою работу, размывая острые углы тревоги, но разжигая тлеющий внутри огонь. Сет нужно было начинать. А он думал только о том, что если Оскар действительно будет рядом или хотя бы посмотрит на него... он не уверен, что сможет сыграть хоть один трек до конца. Огонь текилы и знакомый вес наушников на шее сделали свое дело. Как только первый бит упал на танцпол, сметая шепот сомнений, Ландо Норрис снова стал собой. Ну, почти. Он вел сет с привычной, чуть агрессивной уверенностью. Руки летали над пультом, тело раскачивалось в такт, улыбка, ослепительная и немного дерзкая, то и дело вспыхивала в ответ на крики толпы. Но внутри все горело иным, личным огнем. Каждый взгляд, брошенный в сторону бара, был не поиском поклонниц, а сканированием. Он искал одну конкретную фигуру. И находил. Оскар, как всегда, был островком спокойствия в центре хаоса. Ландо видел, как тот ловко ловил летящую бутылку, как его пальцы мерно отсчитывали капли алкоголя и лимона в шейкер, как он наклонялся, чтобы выслушать заказ. И каждый раз, когда их взгляды изредка встречались через полумрак и стробоскопы, в Ландо что-то напрягалось. Не страх, а вызов. Смотри, — будто говорил его взгляд. — Смотри, какой я тут у всех на виду. И только ты знаешь, каким я могу быть на самом деле. Мысли, к счастью, ушли от влажных фантазий. Они стали более... аналитичными. Колкими. «Вот он, стоит, будто король, — проносилось у Ландо в голове, когда он ставил особенно мощный дроп, и толпа взрывалась. — Разливает свои коктейли, делает вид, что ничего не произошло.». Другой частью сознания он ловил ритм, сводил треки, кричал в микрофон что-то зажигательное. Но внутренний монолог продолжался. «Думает, я теперь у него на крючке? Что буду бегать за ним, как щенок? — Ландо презрительно фыркнул, наклоняясь к вертаку. — Ошибается. Он попробовал. Я попробовал. Эксперимент удался. Точка». Он сделал жесткий переход, и волна звука прокатилась по залу. Адреналин смешивался с алкоголем и той странной, горьковатой злостью, которая на самом деле была прикрытой обидой. Оскар был так... нормален. Так спокоен. Как будто не они, а кто-то другой были в той кабинке. «Хорошо, Пиастри, — мысленно бросил Ландо в его сторону. — Посмотрим, как ты будешь выглядеть, когда я подойду». Это решение созрело к середине сета. Он не будет убегать. Он подойдет. И он скажет... что-нибудь. Что-нибудь такое, что снесет эту невозмутимость к чертям. Он не знал что именно, но уверенность, подпитанная текилой и властью над тысячей людей, говорила — получится. Первый сет подходил к концу. Ландо поставил затяжной, мелодичный трек, давая толпе и себе передышку. Он снял наушники, полотенцем убрал пот со лба и, не дав себе передумать, спрыгнул с платформы. Он не пошел к знакомому бармену. Он направился прямиком через танцпол, к той самой стойке, за которой стоял человек, из-за которого у него всю неделю была бессонница и слишком активное воображение. На лице Ландо играла его коронная, вызывающая ухмылка. Но внутри все было напряжено до предела. Это была атака. И он не собирался проигрывать. Ландо прокладывал путь через танцпол уверенно, с лёгким отталкивающим жестом, когда кто-то оказывался на его пути. Его улыбка была включенным прожектором, автоматически отвечавшим на восторженные взгляды и выкрики. Но её свет не доходил до глаз. Внутри всё было сжато в тугой, горячий комок. Каждый шаг приближал его к эпицентру личного землетрясения. Он видел, как Оскар, не поднимая головы, что-то вытирал тряпкой, вложив в движение ту же тщательность, с какой делал всё. И этот простой жест почему-то заставил сердце Ландо ёкнуть с неприличной силой. «Стой, не дёргайся, — приказал он себе. — Ты просто идешь выпить. Как всегда. Ничего особенного». Но всё было особенным. То, как свет, пробиваясь через дым, выхватывал профиль Оскара. То, как его предплечье напряглось, когда он поставил на стойку тяжелую коробку со льдом. Ландо помнил, как именно эти руки держали его. Помнил слишком хорошо. Он оказался у стойки как раз в тот момент, когда Оскар отпустил какую-то парочку, мягко кивнув, и повернулся, чтобы сделать следующий заказ. Его взгляд скользнул по ожидающим, остановился на Ландо – и на долю секунды в его карих глазах что-то дрогнуло. Не удивление. Скорее… узнавание. Как будто он ждал. Как будто знал, что Ландо не удержится. — Норрис, — произнес Оскар ровным, рабочим тоном. Его голос перебил гул басов, став единственным четким звуком в вселенной Ландо. — Закончил? Ландо оперся локтями о стойку, принимая расслабленную позу, которую отрепетировал за тысячу раз. — Перерыв, — отозвался он, стараясь, чтобы голос звучал хрипло от музыки, а не от нервов. — Жажда замучила. Жарко там, у пульта. Оскар кивнул, его взгляд прошёл по лицу Ландо, будто считывая уровень жажды, температуры и чего-то еще. — Что будешь? — спросил он просто, уже взяв в руки шейкер. И вот она, развилка. Сказать «виски-колу» как всегда. Или… — Что-нибудь… отвлекающее, — выпалил Ландо, не отводя взгляда. — У тебя ведь такие есть, да? Специально для тех, у кого голова не на месте. Оскар замер на мгновение. Затем поставил шейкер и взял с полки высокий стакан. — Для отвлечения нужна концентрация, — заметил он, наполняя стакан льдом. Звук падающих кубиков был невероятно громким. — А с ней, судя по всему, у тебя сегодня проблемы. Удар был точным и пришелся прямо в цель. Ландо почувствовал, как по спине пробежали мурашки – от злости или от возбуждения, он и сам не понял. — Концентрации как раз выше крыши, — отвечал он, наклоняясь чуть ближе через стойку, нарушая профессиональную дистанцию. — Просто сконцентрирован не на том, на чем надо. Оскар ничего не ответил. Вместо этого его пальцы замерли в воздухе над рядами бутылок, а затем потянулись не к крепкому алкоголю, а к полке с разноцветными сиропами и свежим фруктам. Его движения были быстрыми и точными: ломтик грейпфрута, щепотка чего-то, что он растер в ступке, длинная спираль цедры апельсина. Все это попало в шейкер с льдом. Он долил туда сладкой газировки и сок лайма, а вместо текилы или рома плеснул из непрозрачной бутылки что-то янтарное, что могло сойти за виски, но пахло иначе — более мягко, с травяными нотами. Ландо, уставившись на этот процесс, забыл обо всём. Он наблюдал, завороженный. Это было не просто приготовление напитка. Это был ритуал. Казалось, Оскар вкладывал в каждый жест скрытый смысл. Именно в этот момент последние клиенты у стойки, получив свои заказы, растворились в толпе. Оскар на секунду отвернулся, что-то поправил под стойкой, и когда Ландо моргнул, барная зона вокруг них внезапно опустела. Они остались одни в маленьком оазисе света и относительной тишины, отгороженном от безумия танцпола длинной полированной стойкой. Оскар вылил содержимое шейкера через ситечко в стакан, украсил все это подожженной веточкой розмарина, от которой потянулся дымок с хвойным ароматом, и без лишних слов поставил бокал перед Ландо. — Пей, — сказал он просто. — Освежает и проясняет голову. Ландо, не раздумывая, сделал большой глоток. Вкус был сложным, ярким — кислинка грейпфрута, жар, прохлада мяты и что-то древесное, укореняющее. И... никакого привычного удара алкоголя. Только чистое, бодрящее послевкусие. Он прищурился, но не стал спрашивать. Вместо этого почувствовал странную, почти детскую благодарность. Он за меня думает, — промелькнуло где-то глубоко, согревая сильнее любого шота. Опираясь на эту внезапную волну уверенности (ложной, основанной на заботе, но от того не менее мощной), Ландо поставил стакан на стойку с легким стуком. Он наклонился, сокращая и без того маленькую дистанцию до минимума. Его голос был тихий , на грани слышимости, но каждое слово падало четко, как камень в воду. — Слушай, Оск... — он позволил себе это сокращение, тестируя почву. — Вопрос на миллион. А у тебя в этом... царстве порядка... — он жестом обвел бар, — ...есть услуга... минетчика под диджейский стол? Мне бы помог специалист в этом. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, и продолжил, уже с игривой, но настойчивой ноткой. — А то второй сет играть надо, а я, понимаешь... отвлечен. Совсем не на музыку. Ландо не отводил взгляда от лица Оскара, ловя малейшую реакцию. Он был готов ко всему — к шоку, к гневу, к ледяному отпору. Но главное — он сказал это. Вслух. Бросил вызов. И теперь с облегчением ждал ответного удара. Оскар медленно-медленно выпрямился. Он не вздрогнул, не покраснел. Он повернул к Ландо лицо, и его выражение было непроницаемым. Но глаза… глаза горели. Не шоком, не гневом. Чем-то гораздо более острым. Интересом. И вызовом, принятым на лету. Он молча взял пустой стакан, который только что держал Ландо, и начал мыть его под струей воды. Движения были такими же методичными, как всегда. Затем он поставил его на сушку, вытер руки и наконец заговорил. Его голос был тихим, ровным, но в нем вибрировала сталь. — Специалист, говоришь? — Он слегка наклонил голову. — У специалистов, Норрис, есть график. И они не выходят на вызовы к клиентам, которые даже не могут правильно попросить. Он посмотрел прямо на Ландо, и в его взгляде читалось четкое сообщение: Ты начал эту игру. Но правила буду диктовать я. — Твоя смена еще не закончена, — закончил Оскар, указывая в сторону диджейской площадки. — Иди работай. Остальное… обсудим после твоего рабочего дня. И с этими словами он развернулся к полкам с бутылками, демонстративно заканчивая разговор. Но его осанка, напряженные плечи говорили Ландо о другом — игра принята. И второй сет обещал быть самым адреналиновым в его жизни. Второй сет Ландо начал на чистом адреналине. Каждый сбитый бас отдавался в его грудной клетке эхом того разговора. «Остальное обсудим...» Что это вообще значило? Отказ? Или... приглашение? Он играл на автопилоте, тело помнило движения, а голос в микрофоне выдавал заученные фразы, но его внимание было расщеплено. Часть его витала там, у барной стойки, перебирая каждое слово, каждый взгляд Оскара. Он то и дело бросал взгляды в ту сторону. Видел, как Оскар передавал смену другому бармену, снял свой фартук, поправил рукава. Четко, спокойно. Как будто ничего не произошло. Вот и всё, — с горьковатой досадой подумал Ландо, сводя два трека в грязный, агрессивный микс. Послал подальше. Сказал «работай» и ушёл. Он видел, как Оскар сказал что-то на ухо коллеге, кивнул и... скрылся в полумраке за стойкой, растворившись в служебной зоне, куда не было доступа посторонним. Сердце у Ландо неприятно сжалось. Игра окончена. Он облажался. Он перегнул палку, и теперь этот загадочный, сводящий с ума бармен просто... ушёл. Ландо с силой нажал на кнопку, запуская очередной трек, и наклонился, делая вид, что полностью погружен в процесс. Ему было стыдно, жарко и невероятно одиноко посреди ревущей толпы. Именно в этот момент что-то коснулось его ноги. Лёгкое, почти призрачное прикосновение к лодыжке. Ландо дёрнулся, чуть не сбив переход. Что за...? Он бросил беглый взгляд под широкую стойку диджея, которая скрывала его от толпы примерно по грудь. Ничего. Только провода и тени. Он выпрямился, списав всё на нервное напряжение. Но через минуту, когда он, отбивая такт, слегка расставил ноги, прикосновение повторилось. На этот раз — твёрже. Чья-то сильная, тёплая рука обхватила его икру чуть ниже колена и потянула вниз, заставляя сделать шаг ближе к стойке. Ландо замер. В ушах зазвенела тишина, сквозь которую едва пробивался грохот музыки. Медленно, с невероятным усилием, он опустил взгляд. Из-под стойки, из царства теней и проводов, на него смотрели знакомые карие глаза. Оскар. Он был здесь. Присел на корточки в тесном пространстве, его спина упиралась в стенку платформы. В полумраке его лицо было серьёзным, сосредоточенным, а взгляд — таким же властным и тёмным, как и раньше. Он приложил палец к губам в немом приказе: Тишина. Ландо не смог бы издать звук, даже если бы попытался. Воздух вырвался из его лёгких беззвучным выдохом. Все его тело вспомнило. Вспомнило всё. И тут же отозвалось горячей, немой дрожью. И решил сразу отключить звук у своего микрофона. Оскар не стал ждать, пока тот опомнится. Его руки, те самые умелые, уверенные руки, скользнули выше по ногам Ландо, нащупывая пояс его джинсов. Он действовал молча, быстро и безошибочно, как настоящий «специалист», которого так нагло запросили. Его движения были не просьбой, а утверждением факта. Ты захотел. Я пришёл. Ландо инстинктивно упёрся руками в край стойки, чтобы не упасть. Его взгляд застекленел, уставившись в пустоту над головами танцующих. Он видел море людей, видел, как вспыхивают огни, но ощущал только одно — тихое, тайное действие, происходящее у него под столом. Игра продолжалась. Теперь на двух фронтах. И он должен был выстоять на обоих. Руки Оскара были быстрыми и целеустремленными. Он расстегнул пряжку ремня Ландо, потом пуговицу джинсов. Ландо, повинуясь беззвучному давлению его ладоней на бедра, слегка расставил ноги, давая доступ. Джинсы и белье были стянуты ровно настолько, чтобы освободить низ живота и таз, но оставались на месте, скрывая происходящее от любого случайного взгляда. И тогда Оскар приступил. Он не стал сразу брать главное. Он начал с медленного, методичного исследования. Его губы, горячие и влажные, коснулись кожи чуть ниже пупка Ландо. Потом — язык, плоский и жгучий, провел линию к выступающей тазовой кости. Ландо вздрогнул, и его пальцы впились в край стойки, побелев в суставах. Оскар вел себя как картограф, открывающий новую землю. Он не торопился. Его губы и зубы выискивали самые чувствительные места: тот участок на внутренней стороне сгиба бедра, где пульсировала кровь; мягкую, почти нежную кожу нижней части живота, где каждый нерв, казалось, лежал на поверхности. Он кусал, но не больно — достаточно, чтобы Ландо каждый раз подавлял короткий, сдавленный выдох и его тело вздрагивало мелкой, неконтролируемой дрожью. Следы оставались скрытыми одеждой, но ощущения от них прожигали насквозь. Вся его работа велась строго в оговоренных им самим границах — ниже пупка, по бокам, на бедрах. Ничего, что могло бы физически помешать Ландо работать. Но психологически... Это было пыткой и наградой одновременно. Каждое прикосновение, каждый влажный поцелуй, каждый осторожный укус в самые уязвимые зоны отзывался в Ландо глухим гулом, заглушавшим музыку. Его живот непроизвольно втягивался, мышцы пресса напрягались до дрожи, когда язык Оскара скользил по ним, исследуя каждый рельеф. Ландо пытался работать. Он переключал семплы, его рука тянулась к регулятору баса, но движения стали резкими, порывистыми. Он смотрел в толпу, но не видел её. Он видел только темноту под стойкой и чувствовал, как его разбирают по частям с точностью и невероятной, сжигающей нежностью. Оскар, кажется, получал полное удовольствие от этой игры. Он чувствовал, как под его губами дергаются мышцы Ландо, как учащается его дыхание, и сознательно замедлялся, давая ему передышку, только чтобы через секунду вернуться к другому, ещё более чувствительному месту — на этот раз прикусив нежную кожу у самого края белья на боку. Ландо не сдержал тихого, хриплого стона, который растворился в грохоте басов. Это было больше, чем просто физическая стимуляция. Это была демонстрация абсолютного контроля. Оскар показывал, что даже в таких условиях, даже ограничивая себя, он может довести Ландо до грани, не прикасаясь к самым очевидным местам. И Ландо, стоя на виду у сотен людей, с ужасом и восторгом понимал, что падает в эту пропасть с головой, и ему это нравится больше, чем любая победа на танцполе. Исследование периферии закончилось так же внезапно, как и началось. Оскар отстранился на пол-шага в тесноте своего укрытия, и его исчезновение ощутилось как потеря давления, как холодный сквозняк на влажной от поцелуев и укусов коже. Ландо почти застонал от разочарования, его тело, уже натянутое как струна, бессмысленно потянулось вниз, в темноту. Но Оскар не ушёл. Он лишь менял тактику. Сначала появилось давление. Твёрдое, тёплое, через тонкий слой одежды Ландо. Ладонь Оскара легла на него, сжимая, растирая — сначала медленно, оценивающе, будто изучая форму и твёрдость через барьер. Ландо закинул голову, губы его разомкнулись в беззвучном крике. Он не мог видеть, но чувствовал каждый палец, каждый сустав. Это было невыносимо и недостаточно. Он бессознательно двинул бёдрами вперёд, ища большего трения. Оскар позволил ему это. Увеличил давление, движение стало более определённым, ритмичным. Но это всё ещё была игра через ширму. Дразнилка. И когда Ландо уже готов был взмолиться, давление исчезло. На смену ему пришло... дыхание. Горячий, влажный выдох прямо через ткань, заставивший Ландо содрогнуться всем телом. А затем — ловкие пальцы, зацепившиеся за резинку его белья и стянувшие её вниз, освобождая его наконец-то. Воздух клуба, прохладный и наполненный запахом дыма и духов, коснулся обнажённой кожи, и это было похоже на ожог. Ландо замер, затаив дыхание, в предвкушении. И Оскар заставил его ждать. Секунду. Две. Целую вечность, пока музыка взрывалась каскадом синти-арпеджио. Первый контакт был нежным до неприличия. Не губы. Не язык. Просто... прикосновение. Щека. Гладкая, горячая кожа Оскара прижалась к его внутренней стороне бедра, чуть ниже цели. Нежность, граничащая с жестокостью. Ласка в самом неподходящем месте. Ландо прошептал что-то бессвязное, его пальцы впились в стойку так, что почти онемели. И только потом, медленно, как будто совершая священнодействие, Оскар наклонил голову. Первый поцелуй был отдалённым, почти целомудренным — мягкие губы коснулись основания, чуть ниже головки. Ландо взвыл внутри, звук застрял у него в горле. Второй — чуть ближе к цели. А потом пришёл язык. Плоский, влажный, невероятно тёплый. Одно долгое, медленное, исследующее движение от самого низа до самого верха, обходя головку, скользя по напряжённой вене. Ландо напрягся. Это было в тысячу раз более интимно, чем любое прямое действие. Это было изучение. Признание. Оскар повторил движение, снова и снова, меняя давление, угол, покрывая его солёную кожу плёнкой слюны, будто подготавливая инструмент для операции. И только когда Ландо уже перестал дышать, застыв в немом, блаженном параличе, Оскар, наконец, обхватил его губами полностью, приняв в свой рот, и начал двигаться с той же методичной, сводящей с ума неторопливостью, с какой делал всё на свете. Ландо плыл. Его сознание раздвоилось. Одна половина, чисто автоматическая, следила за треком, переводила, подкидывала в микс новый сэмпл. Движения были резче, чем обычно, но без ошибок — наработанная мышечная память срабатывала, даже когда мозг отключился. Другая половина утонула в темноте под стойкой, в горячей глубине рта Оскара, в языке, который не просто работал, а играл, обвивая, скользя, создавая вакуум, от которого сводило челюсти. Именно тогда, когда волна наслаждения стала слишком высокой, угрожая смыть последние остатки контроля, Ландо почувствовал новое прикосновение. Руки Оскара — крепкие, сильные от постоянной работы — обхватили его ягодицы. Не лаская, а сжимая. Твердо, почти до боли, властно сдавливая мышцы. Это был не просто жест. Это был якорь. Физическая точка опоры в шторме ощущений. И одновременно — акт доминирования, столь же интимный, как и то, что он делал ртом. Глубокий, сдавленный стон вырвался из груди Ландо, потерявшись в грохоте басов. Его пальцы судорожно сжали край стойки, тело выгнулось в дугу. Он был зажат между двумя мирами: между публичным светом, где он был богом, и тайной темнотой, где он был игрушкой в умелых руках. И это напряжение, это невозможное балансирование на лезвии, стало последней каплей. Оскар, почувствовав, как всё внутри Ландо напряглось до предела, слегка изменил ритм, добавив глубины и интенсивности. Его руки на ягодицах сжались ещё сильнее, прижимая Ландо к себе, не оставляя ни миллиметра для отступления. Ландо кончил. Молча, с глухим, судорожным выдохом, который разбился о его стиснутые зубы. Его тело дернулось в спазме, но он не издал ни звука, кроме резкого шипящего вдоха. Глаза закатились, на секунду мир погас, оставив только всепоглощающую, белую вспышку наслаждения. А сверху, наверху, в мире света и звука, трек плавно перешёл в следующий, бас качнул танцпол, и никто даже не догадался, что их диджей только что пережил маленькую, личную смерть и воскрешение прямо на своём посту. Оскар не отпускал его ещё несколько мгновений, помогая пережить последние конвульсии, его захват постепенно ослабевал. Затем он аккуратно высвободил Ландо, поправил на нём одежду одним быстрым, практичным движением и скользнул назад, в глубину своего укрытия, исчезая так же бесшумно, как и появился. Ландо стоял, опираясь на стойку, дыша ртом, как рыба, выброшенная на берег. Его ноги дрожали, но он стоял. На панели пульта горели зелёные огоньки, трек играл. Он сделал шаг, чтобы поправить наушник, и его движение было немного деревянным, но уверенным. Он был пуст, опустошён донельзя. И в то же время — никогда ещё не чувствовал себя таким живым и таким... своим. Сет ещё не закончился. И он, Ландо Норрис, доведёт его до конца. Профессионал. Ландо довел сет до конца на чистом автомате и остатках адреналина. Последний трек отзвучал, толпа взревела, он поднял руку в благодарственном жесте и почти сразу же спрыгнул с платформы, не задерживаясь для общения с фанатами. Ему нужно было убежать. В тишину. Туда, где можно было бы осмыслить, что, чёрт возьми, только что произошло. Он прямиком направился в свой маленький диджейский уголок-гримёрку, захлопнул дверь и на несколько секунд просто прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Тело горело. Дрожь постепенно сходила, оставляя после себя приятную, глубокую усталость и липкий пот. — Боже, — выдохнул он. — Боже правый. Ему нужно было умыться. Смыть с лица маску диджея и, возможно, хоть немного протрезветь от пережитого шока. Он скинул с себя мокрую от пота майку, бросил её в угол и направился в маленький совмещенный санузел. Включил ледяную воду, набрал в ладони, плеснул в лицо. Холод обжог кожу, заставив вздрогнуть. Он поднял голову, вытираясь полотенцем, и его взгляд упал на зеркало. Сначала он увидел только свое запыхавшееся, раскрасневшееся лицо. Потом опустил взгляд. И застыл. Ниже линии его солнечного сплетения, на коже живота и по бокам, цвела настоящая карта безумия. Розовые, уже начинающие темнеть до багрового, следы от укусов. Отпечатки зубов, некоторые — довольно отчетливые. Они разместились там, где он чувствовал те самые жгучие прикосновения: на мягкой части живота чуть выше линии белья, на выступающих тазовых костях, по бокам, где кожа особенно нежная. Это были не просто следы страсти. Это были метки. Яркие, неоспоримые и совершенно дикие. — Ах ты ж… сукин сын, — прошептал Ландо, вглядываясь в отражение. Он тронул пальцем один из самых темных следов — на бедре. Кожа отозвалась легкой болью. — Да ты… животное. Кто так кусается? Ощущение было странным: смесь возмущения, смущения и чертовского возбуждения, которое снова, предательски, шевельнулось у него внизу живота. Он выглядел так, будто его пытались съесть живьем. И, по большому счету, так оно и было. С громким вздохом он вышел из санузла, нашел в своем шкафчике чистую, простую чёрную футболку и натянул её. Ткань мягко прикрыла свидетельства преступления. Теперь внешне он был просто уставшим диджеем после тяжёлой смены. Собрав вещи в рюкзак, он вышел через служебный выход, ведущий в глухой задний двор клуба, где обычно курили сотрудники. Воздух был прохладным и свежим после духоты зала. Оскар ждал его, прислонившись к стене рядом с мусорными контейнерами. Он был уже в куртке, руки в карманах. В свете тусклого фонаря его лицо казалось спокойным, но в глазах горел знакомый, оценивающий огонёк. — Ну что, — произнес Оскар, не сдвигаясь с места. — Думал, принцесса Ландо после такого не выйдет из своей башни. Решил устроить осаду. Ландо остановился перед ним, скинув рюкзак на асфальт. — Принцесса, бля, — огрызнулся он, но без настоящей злости. Он задрал край своей футболки, обнажив живот с цветущими следами. — Посмотри на это! Это что, по-твоему, нормально? Ты меня как кость обглодал! Оскар медленно осмотрел «ущерб», его губы тронула едва заметная, довольная улыбка. — Виноват, — сказал он без тени раскаяния. — Не рассчитал. Ты… очень вкусно реагировал. Сложно было удержаться. — Вкусно реагировал… — Ландо закатил глаза, опуская футболку. Но внутри его что-то ёкнуло от этих слов. Он сделал шаг ближе. — А у тебя… челюсть не свело? — Справился, — пожал плечами Оскар. Он вынул руку из кармана и протянул Ландо закрытую бутылку холодной воды. — Держи. Восстанавливай баланс. Ландо взял бутылку, их пальцы снова соприкоснулись. Он открутил крышку, сделал большой глоток и посмотрел на Оскара поверх горлышка. — Значит, «специалист» свою работу выполнил? Услуга оказана? Оскар оттолкнулся от стены, сокращая расстояние между ними до минимума. — Услуга оказана. Предварительно. — Его взгляд стал пристальным. — Но, кажется, клиенту требуется постоянное техническое обслуживание. Для предотвращения… сбоев в работе. Ландо не стал отшучиваться. Он почувствовал усталость, странную опустошенность и невероятную, тягучую нежность ко всему этому — к укусам на животе, к этому спокойному, уверенному человеку перед ним, к тишине ночного двора после клуба-ада. — Постоянное, значит? — тихо переспросил он. — Дорогое обслуживание? — Очень, — так же тихо ответил Оскар. — Оплата… не деньгами. Ландо кивнул, как будто обсуждал деловой контракт. Он снова сделал глоток воды, поставил бутылку на рюкзак и, не говоря больше ни слова, просто наклонился вперёд, положив голову Оскару на плечо. Тот был выше, поза получилась нелепой, но ему было всё равно. Он был выжат. И ему больше некуда было идти, кроме как сюда. Оскар не ожидал этого. Он замер на секунду, а затем его руки медленно обняли Ландо, одна легла ему на спину, другая — на затылок, пальцы впутались в влажные от пота волосы. Он просто стоял, держа его, пока шум большого города и отголоски музыки из клуба таяли в ночи. Ландо простоял так, прижавшись лбом к твердому плечу Оскара, ровно столько, чтобы перевести дух и чтобы дрожь в коленях окончательно утихла. Потом он с легким, почти невесомым вздохом отстранился. Усталость никуда не делась, но ее сменила странная, кристальная ясность. Он посмотрел на Оскара, и на его лице снова появилась тень той самой дерзкой ухмылки, но на этот раз — тихой, для внутреннего пользования. — Знаешь, Пиастри, — начал он, подбирая свою бутылку с водой. — То, что ты со мной сегодня провернул... — Он сделал паузу, обводя жестом и себя, и Оскара, и темный задний двор. — Это не та история, которую просто рассказывают. Оскар поднял бровь, с интересом наблюдая за ним. — Это, блин, — Ландо продолжил, и его голос зазвучал с новой, почти детской гордостью, — история, которой хвастаются. Ты понимаешь? Я завтра проснусь, посмотрю на эти синяки, — он ткнул пальцем себе в живот сквозь ткань футболки, — и первое, что мне захочется сделать — это не скрыть их. А найти своего придурковатого друга, ткнуть ему носом и сказать: «Смотри что со мной вытворяют! Видел бы ты, кто это сделал и как! А знал бы ты какой кайф я испытал» Он рассмеялся, коротко и искренне, и этот смех был полон чистого, ничем не замутненного восторга от пережитого безумия. — Так что готовься, — Ландо сделал шаг назад, закидывая рюкзак на одно плечо. — Твоя анонимность под угрозой. Я, может, имени и не назову... но детали... оооо, детали я распишу в красках. Оскар слушал его, и постепенно его собственные губы растянулись в широкую, неприкрытую улыбку. В ней не было ни капли смущения, только глубокая, тёплая удовлетворенность. — Хвастайся. Только помни: если в твоей версии я буду выглядеть хоть на процент менее впечатляюще, чем на самом деле... — Он не закончил, лишь многозначительно провел указательным пальцем по своему горлу, но глаза его смеялись. — О, не сомневайся, — Ландо парировал, уже отступая к выходу со двора. — Я — мастер по созданию легенд. А из этого... — он кивнул в пространство между ними, — ...получится шедевр. Оскар покачал головой, но его улыбка не гасла. — Иди уже, легенда. Выспись. Тебе завтра силы тоже понадобятся. Может и на меня. Ландо, уже почти скрывшись в темноте переулка, обернулся. Фонарь выхватывал его ухмылку и блеск в глазах. — Угрожающе звучит, Пиастри! Жду с нетерпением! И он скрылся, оставив Оскара одного во дворе. Тот еще какое-то время стоял, глядя в темноту, потом потянулся, чувствуя приятную усталость в мышцах челюстей и плеч. В кармане зажужжал телефон — сообщение. Он достал его. На экране горело. Принцесса Ландо: забыл сказать. лучший. сет. в моей жизни. И всё благодаря одному бармену. Оскар рассмеялся, сунул телефон обратно в карман и направился в сторону своего дома. Ночь только начиналась. А завтра... Завтра обещало быть интересным.