Мы все потеряли что-то на этой безумной войне

Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене,

И я вижу свежие шрамы на гладкой как бархат спине

***

      Земля покрыта осколками стекла и крупными кусками бетона. Всё, что осталось от взрыва, всегда опускается на землю, напоминая об очередных смертях. На некоторых стёклах ещё видна чья-то кровь. Кто бы это ни был, с земли он больше не встанет. Тела с полей убирают, теша себя надеждой похоронить хоть кого-нибудь. Проще было бы сразу похоронить страну, а не собирать по кусочкам тех, кого поднять уже нельзя. Каждый день война, а успехов никаких. Новые жертвы, новые взрывы, новые смерти. Бесконечный поток мёртвых тел на такой же мёртвой земле. Можно было бы заглянуть им в глаза, да только многим смотреть уже не во что.       Ноги не держат, но стоять на месте нельзя. Будут снова лететь пули, и тогда на земле уже будешь лежать ты сам. Неподвижно и уже навечно. Иногда это кажется лучшим исходом. Мир будто превратился в кучу пепла и нередко вспыхивающего огня. Лагерь далеко, спрятаться некуда. Впереди верная смерть. Интересно какого цвета у неё глаза? Говорят, у смерти нет глаз, лишь скелет под плащём. Но зачем же ей плащ, если не нужно скрывать глаза? Дазай не знает

Дазай всегда умирал с закрытыми глазами

      Наверняка, они чёрные. Сама смерть должна быть чёрной. Как полная противоположность света. Как бесконечный омут. Было бы интересно посмотреть на неё. Так легко умирать, зная, что будет за краем жизни. И каждый раз всё обрывалось на середине. А теперь за спиной тысячи жизней. Зачем искать смерть, если она прямо перед тобой? Все они всё равно умрут в этой войне, какая теперь разница…       Где-то далеко раздаётся новый взрыв. Небо краснеет, будто бы пуля задела и его. Из облака пыли что-то вылетает, медленно опускаясь на землю в двух шагах. Сзади слышится топот и лёгкий щелчок. Десять человек в форме замерли в отдалении, держа его на прицеле. Дазай не двинулся. Он окружён, и теперь даже белый флаг не спасёт его. Он знает, что будет дальше, но каждый раз боится смотреть под ноги. Там, на пропитанной чужой кровью земле, лежит ещё одно тело. Мёртвое, привычно бледное. На фоне осколков оно почти не выделяется. Но если приглядеться, то можно увидеть, как ярко горят на фоне серой земли ярко-рыжие волосы.

Выстрел каждый раз звучит откуда-то из-за спины

***

Мне хочется плакать от боли или забыться во сне,

Где твои крылья, которые так нравились мне?

— ай… Дазай! — крик слышится сквозь толщу воздуха, не сразу достигая ушей. Дазай не хотел его слышать. Было бы лучше, если бы всё кончилось ещё в том сне, преследующем его уже две недели, — Дазай, проснись! Ты должен проснуться!       Анго боится, это слышно по его тихому голосу. Его пальцы дрожат, пока он пытается растолкать спящего мёртвым сном друга. Точно так же когда-то он смотрел на трупов, не веря в такой неожиданный конец. Так же когда-то он уставился на мёртвое тело друга. Осаму его понимает, но ненавидит себя за это. Он бы с большей охотой предпочёл бы и правда умереть во сне, зная, что терять уже нечего. Здесь, в этой проклятой войной реальности, у него ещё были дела и заботы. Умирать было попросту некогда. — Что-то случилось? — он нехотя приподнялся с узкой кровати, смотря сквозь Анго на серую стену. Лишь бы не новые жертвы, лишь бы его надежда оправдалась. — Ничего плохого, — поспешил заверить Сакагучи, уже спокойнее кладя ему руку на плечо, — Новая группа освобождённых уже у Акико. Мы смогли пробить оборону.       Это должно радовать. И Дазай правда рад, но Анго виновато отводит глаза в сторону, и всё снова становится серым. Его среди них нет. С каждой группой надежда всё больше гасла. Враг безжалостен, и пленных они не жалели, но некоторых выживших удавалось отбить обратно. И среди них всё равно не было его. Стоило бы смириться. Будь у него возможность, он бы давно сбежал.       Дазай нехотя поднялся, машинально гляну в сторону пустой соседней койки, натянул плотную куртку. Снаружи холодно, часто выпадает снег, но также быстро тает, растекаясь грязью под ногами. Скоро новый год, но вряд ли он принесёт что-то новое, кроме жертв, крови и бессмысленной надежды на скорый конец затяжной войны. Ещё в самом начале было понятно, что быстро всё это не закончится. Какой бы сильной не была надежда, она уменьшалась с каждым новым трупом. Они все медленно умирали, сами того не подозревая. Сейчас это давило как никогда сильно.       Медицинская палатка была в самом конце лагеря. Из других палаток медленно выползали солдаты, потягиваясь и с тоской глядя в серое небо. Некоторые пытались шутить, но смеха не было слышно. Слабый снежок, сыпавшийся с неба, красоты пейзажу не добавлял. Выжженные пустыри и обломки одиноких домов создавали впечатление мёртвой земли. Пусть они раз за разом освобождали пленных, победа была далеко. Слишком далеко, чтобы говорить о сроках. Пленные были просто игрушкой, их отдавали почти без боя.       Йосано встретила его усталым взглядом и тут же отвернулась, потирая замёрзшие руки. Раненые лежали молча, тяжело дыша от полученных увечий. Несколько из них выглядели подозрительно молодо. Дазай прикрыл глаза, представляя, как морщится от скрытой злобы Одасаку. Он всегда пытался уберечь детей от войны, раз за разом вырывая их из объятий смерти. Осаму часто думал, что без него этот мир обречён на гибель. Дети теперь ничем не отличались от взрослых. Такие же напуганные, пропахшие кровью и порохом, такие же мёртвые. — Чего с ним? — спросил он, подходя ближе к одной из кроватей. Раненый на ней дрожал, сильнее цепляясь за чужую, явно снятую с кого-то из солдат куртку. Наверное, её дал ему кто-то из группы освобождения. — Кошмар, наверное, — Акико вздохнула, ероша белые волосы незнакомого парня, — Оно и понятно. Он из плена сбежать смог, это он наших к ним направил. И тут же отключился. Долго, наверное, по улицам слонялся. — Анго не говорил, — Дазай покачал головой, рассматривая молодое лицо. Едва ли ему больше шестнадцати. Как он смог сбежать из плена? — Он и не знает. Большая часть отряда дальше пошла, а те, кто вернулся, сразу спать. Знаешь ведь, какое это зрелище, — она отошла от пациентов, устало заваливаясь на своё кресло и закрывая слипающиеся глаза. Дазай догадывался, что она ужасно хочет курить, но не решается оставить раненых ни на минуту, — Когда всё это наконец кончится?.. «Если бы я только знал…» — Он в порядке? — он отвернулся, не желая смотреть на её усталое лицо. Сейчас как никогда хотелось помочь хоть чём-нибудь, но разве может врач вылечить сам себя? Мог ли хоть кто-нибудь из них? — Вполне. Его явно морили голодом, но в остальном цел, — послышался шорох. Осаму почувствовал, как она упёрлась в его спину взглядом, — Я знаю, о чём ты думаешь. И на этот раз не буду тебя отговаривать. Он и правда может что-то знать. — Думаешь?.. — он против воли сжал пальцы на спинке стула. Верить в это было ещё страшнее, чем не верить. Потому что слишком большими были риски. — Приютские дети обычно больше знают о том, что творится на улице. Если у тебя ещё есть надежда, то это он. — Если ещё есть… — эхом повторил за ней Дазай, смотря куда-то сквозь палатку.       В воцарившейся тишине слабо стонали раненые. Приютские дети. Оде бы не понравилось. Из-за таких детей, пусть и сильно младше, он и погиб четыре месяца назад. Сейчас это уже не казалось таким страшным. Просто факт, с которым надо жить. Просто очередная смерть, которая должна была выветриться из памяти, оставив там приивычную тьму. Сложно жить с мыслью, что твой друг мёртв. Ещё сложнее продолжать просыпаться, когда кто-то может быть ещё мёртв. Пока он не увидит его тело сам, он не сможет поверить до конца. До чего ужасно надеяться. — Господин Дазай… — послышалось со стороны входа. Акико даже не двинулась, продолжая рассматривать потолок. Дазай медленно поднял взгляд на неуверенно вошедшего в палатку Акутагаву. Вот и ещё один житель улиц. Осаму не помнит, как долго он с ними, последние месяцы время совсем размазалось. Он был с ними ещё тогда, когда был жив Одасаку. Кажется, именно Сакуноске его и притащил. — Что-то случилось? — он двинулся ко входу, последний раз задержав взгляд на бледном лице беловолосого парня. Йосано едва заметно кивнула ему и тоже поднялась с места. Война ждать не будет. — Господин Куникида просил вас позвать. Йокогама скоро должна связаться с нами, лучше вам тоже присутствовать, — он говорил осторожно, словно не был уверен в своих словах. Дазай мысленно вздохнул. Детям на войне не место. — Спасибо, я понял. Иди помоги Йосано с ранеными, — он слабо потрепал его чёрные волосы и направился в палатку радистов. Работа тоже ждать не будет.              Дазай вздохнул, входя в привычную палатку радистов. Тихо стучали по клавиатуре пальцы Анго. Ужасно понимать, что всё это стало привычным. Мелькала в голове назойливая мысль о том, что нормальная жизнь уже никогда таковой не будет. Не после всего этого. Сначала война пугала, потом вошла в привычку. Кровь, раны, бинты, смерти. Они ходили на грани смерти отбивая назад собственный город и разрушая его ещё сильнее. Все знали, как сильно страдает мирное население, взятое в плен новым правительством, но только единицы готовы были пожертвовать свою жизнь во спасение. Не все готовы были терять друг друга в безвыходном сражении. Дазай тоже не был готов.       Первые бои даже забавляли, несмотря на острое чувство безысходности. Они всё равно обречены, а поиграть в войну никто не против. После смерти Одасаку всё резко изменилось. Бушующая река жизни утянула его на дно, на самую глубину. Со временем он привык жить с мыслью о его смерти, перестал выходить в наступление. Всё снова вернулось в стабильность. Мрачное пробуждение, бессмысленные переговоры и беспокойный сон. Будто и не было никогда живого человека. Одна смерть на весь мир не стоит абсолютно ничего. Сейчас вся эта рутина казалась бесполезной. Тьма, окружавшая их всё время, заполнила всё изнутри, не давая нормально выдохнуть в удушающей тьме. Сколько ни бейся, результат один — пустота.

***

Когда-то у нас было время — теперь у нас есть дела,

Доказывать, что сильный жрет слабых,

Доказывать, что сажа бела

      Вечером снег пошёл сильнее, покрывая тонким слоем крыши натянутых палаток. Йосано морщилась и старалась плотнее закрыть вход. Сырость куда хуже мороза, а лишних заболевших уж точно не хотелось. Дазай вернулся к ней позднее, чем планировал. Слишком страшно было потерять загоревшуюся вновь надежду. Беловолосый парень сидел на кровати, смотря пустым взглядом куда-то сквозь палатку. На его плечах всё ещё покоилась солдатская куртка, он нервно теребил её краешек. — Привет, — тихо поздоровался Дазай, заходя вглубь палатки. Акико молча кивнула на пациента и вернулась к заполнению бумаг, но Осаму знал, что она тоже слушает. Слишком долго они ждали. — Здравствуйте… — неуверенно отозвался парень, — Наверное, вы тоже хотите меня расспросить? — Не один я любопытный, да? — радист недовольно хмыкнул, косясь на Йосано, и сел на стоящий рядом стул, — Но и не каждый может сбежать из плена. Как тебя зовут? — Ацуши. И я не сам сбежал, мне помогли, — он вздохнул, сжимая в руках серую ткань. — Ты знал этого человека? — Дазай почувствовал внимательный взгляд Акико. Руки непроизвольно сжались на спинке стула, — Как он выглядел? — Он не называл своего имени. Нас заперли в одном подвале, он был единственным солдатом среди нас. Я думал, что он пойдёт со мной, но он ушёл куда-то в город, послав меня вперёд. Кажется, у него были рыжие волосы, но я не успел разглядеть подробнее, — Ацуши виновато поднял взгляд, — Это он дал мне куртку.       Радист покосился на Акико. Она поджала губы, снова утыкаясь в бумаги. Что-то зазвенело в пространстве с едва слышимым звуком. Загорелся внутри слабый огонёк надежды, сжались на тонкой спинке стула пальцы. Вот на чём держались последние нити жизнь. — Вы ищете его, да? — Дазай нервно усмехнулся, глядя на растерянного беспризорника. — Не беспокойся, ты ещё успеешь поблагодарить его.

Мы все потеряли что-то на этой безумной войне, Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?

***

      Накахара Чуя пропал три недели назад. Такое не было редкостью, слишком уж легко было потеряться в развалинах некогда знакомого города. Людей, пропавших среди обломков, часто находили расстрелянными посреди какого-нибудь перекрёстка. Государство призывало сдаться, люди боялись закрывать глаза. В его пропажу не верилось с самого начала, когда очередной отряд освобождения вернулся побитым, половина осталась на разбитых улицах навсегда. В то, что Чуя, который ни за что бы не дал в себя попасть, вдруг пропал, верить не хотелось. Выжившение виновато отводили взгляды, стоило Дазаю пройти мимо них. Он знал, что они были уверены в его смерти, даже если тело до сих пор не нашли. Если бы он попал в плен, живым бы его точно не оставили. Чуя был одним из первых противников новой власти. За его головой охотились все, кто хоть как-то был причастен к ним.       На войне не место привязанности. Дазай знал это, знал лучше других, убедился после смерти Оды. Знал, но не смог отказаться даже от банального доверия к вспыльчевому солдату сопротивления. Он оказался неожиданным огоньком в темноте отчаяния, окутавшего разрушенную войной страну. Их отряд держался лишь благодаря ему, а после его пропажи всё будто поблёкло. Причина была проста, но никто не хотел признавать её вслух: Накахара Чуя боролся за победу, а они давно уже не знали, за что сражаются. Война затмевала все мысли, даже старое и привычное желание умереть. Здесь все стремились выжить, не было времени ни для жизни, ни для смерти. Казалось, что раньше всё было лучше. Слишком часто в последнее время в зеркале видились чужие глаза. Они сияли давно забытой небесной синевой, смотрели с явной насмешкой: «Неужели сдашься так быстро?»

Где твои крылья, которые нравились мне?

***

      Стекло неприятно хрустело под сапогами. Хруст ничем не походил на снег, которого последние несколько дней не было видно. Интересно, так влияют на природу многочисленные взрывы? Сегодня тридцать первое, а снега всё ещё нет. Зато гуляет по заброшенному городу ветер, грозясь сорвать с плеч плащ. Казалось, ещё вчера здесь висели новогодние гирлянды, а теперь видно лишь пустые проёмы в зданиях, в которых ещё сохранились окна. Многочисленные пожары убили в городе последнее напоминание о людях. Повисла поистине мёртвая тишина.       Дазай почему-то чувствовал себя спокойно, словно всегда жил в ней. Не беспокоилась больше тревожная душа, привлекая к себе внимание. Он всегда хорошо знал город, но никогда не думал, что ориентироваться придётся в развалинах. Он знал, что не потеряется, сейчас это было бы просто глупо. Где-то на задворках сознания подавала тихий голос совесть. Никто не обрадуется его уходу, но теперь это почти не имело значения. Жаль Анго, но он поймёт, что выбора нет. Слишком долго длилась война.       На крыше ветер сильнее, хочется закрыть глаза. Он сгоняет тучи в сторону лагеря. Может, даже пригонит долгожданный снег. Даже здесь разбросано принесённое ветром стекло, жалобно трескается под ногами. На секунду и правда становится жаль. Просыпается спящая в душе радость. Он глупо улыбается, подходя ближе к краю, садится на холодный бетон, свесив ноги в пропасть. Ветер медленно затих, словно сдаваясь.

Я не спрашиваю, сколько у тебя денег,

Не спрашиваю, сколько мужей,

Я вижу, ты боишься открытых окон и верхних этажей

— Зачем ты пришёл? — голос справа усталый, но всё живой. Дазай рад, что не успел лишиться слуха. Это того стоило. — Ты ведь знал, что я всё равно найду тебя. — Почему тогда не пришёл раньше? — Чуя даже не повернул голову, словно его голос звучал только в голове радиста. Бывшего радиста. — Боялся увидеть твоё тело.       Чуя хмыкнул, поднял голову к небу. Осаму продолжил рассматривать его, не желая отрывать глаза. Он не врал — ещё одного мёртвого тела в своих руках он не хотел. Глупо надеялся, что труп принесёт кто-нибудь другой, давая освобождение его сомнениям. Всё лучше бессмысленного страха перед чужой смертью. Всё лучше смерти. — Идиот, — тихо прошипел Накахара, чувствуя чужой плащ на плечах, — Если догадался, что я жив, зачем лагерь бросил? — Мы и так обречены. Не будь так, ты бы давно вернулся. Ты никогда не предаёшь, Чуя. — Ненавижу твою догадливость, — он вздохнул, потирая замёрзшие щёки, — Если ты такой умный, то что нам делать дальше? — Выживать, — Дазай пожал плечами и обнял одной рукой, прижимая ближе к себе. Стало спокойнее, — Это всё, что нам остаётся. — Сбежать с поля боя, оставляя остальных умирать? — Чуя поднял взгляд, со странной мольбой смотря на него. Дазай его понимал. Не так просто предать всё, чему был верен. — Мы ведь уже сделали это.       Чуя не ответил, снова отвёл взгляд на небо. Первые снежинки снова посыпались сверху, покрывая бетонные плиты белым покрывалом. Провожали в последний путь мёртвые дома. Осаму молча потянул его на себя, заставляя посмотреть в глаза. Коснулся сухих губ, вдохнул привычный запах. Ужасно. Ужасно знать, что их будущее на бесконечной войне за собственную жизнь. Что этот поцелуй может быть последним.

И если завтра начнётся пожар, и всё здание будет в огне,

Мы погибнем без этих крыльев, которые нравились мне

— Почему ты не вернулся в лагерь? — Незачем. Больше незачем, — Чуя рассеяно посмотрел сквозь него, — Там, в плену, было слишком много вражеских солдат. Только на первый взгляд кажется, что их мало. Они просто ждут, когда мы совсем выдохнемся, а потом всё равно отыграются. В этой войне с самого начала не было смысла, а люди продолжают надеяться. Я не могу смотреть им в лицо после этого. — Это было понятно с самого начала, — Дазай поднялся с холодного бетона, стряхнул с капюшона снег. Он усилился, будто бы нагоняя упущенные дни, — Пойдём, замёрзнешь ведь. — Куда? — Чуя тоже встал, наблюдая за усиливающейся пургой. Где-то рядом прогремел очередной взрыв. Соседний дом заволокло дымом. — Вперёд. Больше идти некуда.       Запахло гарью. Все, что не разрушили снаряды, теперь жадно сжирал разрастющийся огонь. Вокруг белели пустыри, почти неразличимые в темноте. Дорог больше не было, как и людей, которым бы они понадобились. Не было больше выхода, не было спасения. Путь только один — вперёд. Что бы он теперь ни значил, выбора всё равно не было. И всё же…

Где твои крылья, которые нравились мне?