Шёлковая нить

Кит открывает глаза и падает в беспощадную реальность. Осязаемую, вещественную, живую. Он чувствует мягкость матраса и тепло одеяла, вдыхает запах пота и пыли, слышит музыку, доносящуюся из кухни. Заперт в своём слабом теле и измученном сознании, как не было уже... Он не знает, сколько длились ад ломки и морок апатии, когда он проваливался из одного мутного сна в другой, отказываясь вставать с постели, разговаривать и даже смотреть на Сэма. Воспоминания неуловимы, тревожны и навязчивы. Не формируются и не исчезают, блуждают где-то на грани. Кит кричал на Сэма, бросил в него что-то. Лампу? книгу? телефон? Пытался сбежать. Ломился в дверь. Рыдал, проклинал, умолял. …пожалуйста, выпусти, пожалуйста, мне нужно совсем чуть-чуть, умоляю, это последний раз, мне так больно, дай мне хоть что-нибудь, а лучше сразу пистолет, уёбок, ненавижу тебя, чтоб ты сдох в канаве, чего ты хочешь, я сделаю что угодно, как жаль, что твой папочка тогда не закончил начатое, надеюсь, однажды Йен и Тони узнают, что ты сделал, что это ты сделал, мне больно, пожалуйста, за что ты так со мной, я люблю тебя... Кит зажмуривается, сжимается, натягивает одеяло на голову, но тут же отбрасывает в сторону. Слишком жарко, и прятаться больше не выйдет. Он чувствует себя кошмарно выспавшимся и трезвым, ощущает реальность болезненно ярко. Спасительное забытье теперь недосягаемо. Кит тяжело вздыхает и признаёт неизбежное: придётся встать. Тело слушается неохотно, мышцы ноют от долгой неподвижности, плечо болит после неудобной позы. Его будто били всё это время, но, если воспоминания верны, Сэм и пальцем его не тронул, не считая того раза, когда пришлось оттащить Кита от двери и толкнуть, чтобы запереть. Пальцы касаются дверной ручки, и в груди сворачивается горячий, тугой ком злости, страха и отвращения. Сэм не имел права запирать его. Кит не имел права говорить то, что сказал. Плевать на проклятья, угрозы и мольбы. Признание — это слишком. Кто вообще захочет услышать такое от жалкого омерзительного существа в агонии ломки? И всё же, если ручка не повернётся, он скажет что угодно ещё, лишь бы освободиться. Кит нажимает на ручку. Она поддаётся. Из кухни доносятся бодрый рок и запах еды. Мелькает мысль незаметно сбежать, найти дилера и вернуть всё как было, пока есть шанс, но опасность снова оказаться взаперти пока что перевешивает. Кит тащит себя в ванную комнату. Бросает грязную одежду в угол на корзину для белья, встаёт под душ. И, пока по нему стекают прохладные потоки воды, смотрит на свою левую руку. Она выглядит... нормально. Даже почти хорошо. Последний раз такую чистую кожу он видел несколько лет назад. Синяки прошли, следы от игл посветлели и разгладились, превратившись в розовые созвездия под длинной линией старого шрама. Кит ведёт пальцами вдоль вен и думает о том, сколько выдержит. День, два? Каждый раз, выплывая из очередного сна, он хотел только одного — раствориться в героиновом мороке. И сейчас осознаёт как никогда ясно, что с растекающейся по венам дозой ему будет лучше. Каждая минута, пока он ощущает реальность так остро, словно с него сняли кожу и вывернули нервами наружу, — мечта о забвении. Кит выходит из душа и бросает взгляд в мутное зеркало. Да, выглядит он неплохо. Жаль, ненадолго. Он возвращается в спальню и морщится от стойкой вони. Пока от него несло, как от бездомных в приюте, он не чувствовал, насколько спёртый, затхлый воздух в комнате. Как Сэм мог сюда заходить, как мог смотреть на него, находиться рядом и не блевать от отвращения. А Сэм заходил: приносил воду и еду, забирал нетронутую тарелку, говорил с ним то зло и резко, то тихо и нежно, но Кит не слушал. Натянув штаны и футболку, Кит осторожно отодвигает шторы, привычно опасаясь яркого солнца, но улицу заливают мягкие краски заката. Кит распахивает окно, впуская прохладный свежий воздух, и неохотно выходит в коридор. Оттягивать вечность не выйдет. Он может либо столкнуться с Сэмом, его тяжёлым взглядом и, возможно, кулаком, либо внять тихому голосу, который нашёптывает, что Кит выбирает не то и не там. А настоящий выбор только один: игла или лезвие. Кухня тонет в оранжевом. Солнце за окном скользит к горизонту и щедро окрашивает всё вокруг в сочные жизнерадостные краски. Старый обеденный стол, обычно тусклый и невзрачный, сияет отблесками лучей. Нелепые обои в цветочек наполняют кухню уютом. Пыльный, местами порванный тюль рассеивает яростный огненный свет, смягчая его прикосновения. Кит наблюдает за Сэмом. На плите булькают кастрюля и сковорода, источая запах бульона и мяса, от тарелки на столе исходит тонкий аромат свежих овощей. Сэм стучит ножом по доске, измельчая чеснок, добавляет в кастрюлю какие-то специи, проверяет мясо, и всё это одновременно. Когда Сэм готовит, у него будто шесть рук. Его касаются лучи солнца. Кожа под ними кажется бронзовой, пшеничные волосы золотятся, словно нимб. Кит усмехается. Нимб пошёл бы Сэму, ведь у него просто ангельское терпение. Кто ещё стал бы так терпеливо пытать какого-то жалкого торчка своей заботой. Сэм выключает плиту, поворачивается к холодильнику и замирает, потому что рядом с холодильником стоит Кит. Несколько бесконечных секунд они молчат, тишину заполняют тревожная гитара и грустный голос: Don't wanna be there Don't wanna stay there now Don't wanna fight them Despite I might know how Not gonna stand it Not gonna stand it more I'm suffocated Just like the cheapest whore* — Сири, стоп. Кит заставляет себя смотреть Сэму прямо в глаза, когда говорит: — Привет. В тишине слышно, как затихает бульканье в кастрюле. — Привет. Молчание. Кит испытывает слишком много разных чувств одновременно, от этого начинает болеть голова. А во взгляде Сэма сквозит лишь одна эмоция — невероятное облегчение. Переживал, что ему так и придётся возиться с безвольным телом, пока не настанет время сдаться? Думал, что Кит никогда с ним больше не заговорит? Боялся, что Кит так и не встанет с постели, а однажды — не проснётся? Неважно. В любом из этих исходов виноват был бы он сам. — Голодный? Мне мама готовила такой суп, когда я болел. Теперь Кит тоже испытывает облегчение — от того, что все чувства захлёбываются в потоке злобы. Больше ничего не остаётся. — А это тебе давали после того, как запирали в комнате? — он кивает на сковороду под крышкой. Взгляд Сэма мгновенно темнеет. Так-то лучше. С этим Кит умеет справляться. — Ничего, что я вышел без разрешения? — ядовито продолжает он. — Дверь была открыта, но, может, ты просто забыл запереть. Уж прости, что воспользовался моментом… — Правда хочешь это обсудить? — Сэм смотрит исподлобья, и это точно не вид человека, который собирается извиняться или искать себе оправдания. — То, как ты заставил меня пройти через ад? Почему бы и нет. — Или то, как мне пришлось искать тебя по всему городу полночи? Да, давай обсудим. Кит складывает руки на груди, впивается пальцами в плечо. Сердце стучит дробью в горле — странное, неприятное ощущение, он к такому не привык. — Ты мог этого не делать. Я бы вернулся утром. — Ты обдолбался и вырубился в какой-то подворотне, в ночи, в мороз, в квартале от ёбаного полицейского участка. Конечно, оставить тебя там было бы охуенной идеей. Хотел бы посидеть пару лет в тюрьме вместо пары недель в комнате? — Я проснулся бы через полчаса и вернулся. — Ты был в отключке часа три. Сэм делает шаг вперёд, нависает, подавляет. Хочется отступить, но вместо этого Кит делает шаг навстречу. — Ты знал, что так будет. Ты согласился на всё это дерьмо. А я на принудительный детокс не соглашался. Ты даже не представляешь... — Ты мне соврал, — голос Сэма ровный, взгляд — невыносимо тяжёлый, зрачки расширены, как бывает перед ударом, но Кит не отступает. Лишь стискивает пальцы сильнее. — Соврал? Что-то не припомню. Не может быть, чтобы он нарушил главное и единственное правило и забыл об этом. — Сказал, что пойдёшь в магазин, и пропал на тринадцать часов. Действительно забыл. В тот момент существовала только жажда. Однако теперь отступать некуда. — Я и пошёл в «магазин». Просто не тот. Кит издаёт нервный смешок и удивляется сам себе. Что за чёрт с ним происходит? Кто этот странный человек в его теле? — Блядь, я на тебя маячок повешу... — И ошейник не забудь — «в случае утери вернуть хозяину». Какое назначишь вознаграждение? На двадцатку потяну? — Я отдал бы что угодно, лишь бы тебя вернули живым. В его тоне — ни капли нежности. Лишь злоба и страх. В голове снова звучат смутные отголоски: я ненавижу тебя, чтоб ты сдох, пожалуйста, я люблю тебя — и в ответ второй голос, ещё более далёкий: посмотри на меня, ответь, скажи что-нибудь, не притворяйся мёртвым, неубедительно, сука, я тебя заставлю, если ты сейчас же не встанешь, пожалуйста, посмотри на меня, Кит, прошу тебя, просто посмотри… Сэм часами сидел у его постели, умолял, угрожал, но смиренно ждал. Может, это не Кит — псина, которой полагается ошейник. От затылка по всему телу разливается ледяная волна. Кит нерешительно смотрит на Сэма, но тут же отводит глаза и отступает. Злость вырождается в отчаяние. Сердце колотится в ушах, теперь ещё сильнее, — ужасно раздражает. Кит скучает по временам, когда оно билось медленно, тяжело, но весомо, а не трепыхалось, как зажатая в ладонях бабочка. Всё тело охватывает слабость, и Кит опускается на стул. Тянет сигарету из пачки на столе, прикуривает, несмотря на тошноту. Отвыкшее горло першит, горечь мерзко оседает на языке, но плевать. Монотонный цикл: поднести сигарету к губам, затянуться, глубоко вдохнуть, медленно выдохнуть, стряхнуть пепел, повторить сначала — останавливает круговорот мыслей хоть ненадолго. Сэм тоже щёлкает зажигалкой, но рядом не садится. Даёт пространство? Не хочет приближаться? По нему не понять. — Почему ты соврал? — Ты бесился при любом упоминании наркоты, действительно, почему я не сказал прямо, что обычной дозы теперь не хватает? — раздражённо говорит Кит, глядя на дым, светящийся в последних лучах солнца. Лучше бы он сказал правду две недели назад, чем говорить её сейчас. — Всё уже не так просто, как раньше. — Да, блядь, не просто, потому что ты упарываешься вообще без перерыва, я не видел тебя в адеквате уже несколько недель. Это пиздец, Кит. Раньше такого не было. — Ты поэтому меня запер? — он пытается говорить спокойно, монотонно, как прежде, но ничерта не выходит. Тогда это был чужой голос. А его собственный — нервозный, прерывающийся от нехватки воздуха и тревоги. Сэм тоже старается звучать спокойно, но тоже не справляется. Это немного утешает. — Я разозлился… и испугался. Кит встречает тяжёлый взгляд с каким-то новым оттенком. Уязвимость. Мелькает на мгновение, но Сэм берёт себя в руки и твёрдо продолжает после паузы: — Так что решил идти до конца, раз уж начал. — До конца? — губы сами собой кривятся в усмешке. Это всё просто глупо, не может быть всерьёз. — Надеешься, что теперь я смогу завязать? Сэм отводит глаза. Ответ очевиден. — Я просто не хочу, чтобы ты откинулся от передоза в какой-нибудь канаве. — Мы договаривались, что ты не будешь в это лезть. — А ещё мы договаривались, что не будем врать, — парирует Сэм. — Ты прямо сейчас врёшь, и какое у тебя оправдание? Что-то не вижу шприца. — Героин — это не оправдание, это отягчающее. Сэм снова приближается, давит, а Кит смотрит на него снизу вверх и молчит. Ему нечего сказать. Он всегда знал, что однажды это произойдёт, но всё равно оказался не готов к осуждению со стороны Сэма. В пшеничных волосах догорают золотые лучи. Кит отворачивается, прикуривает вторую сигарету. Руки дрожат, кажется, ещё сильнее. Колотящееся сердце хочется вырвать из груди. Тишина липкая, вяжущая. Кит затягивается на каждом вдохе, проглатывая слова, которые легко сказал бы раньше: прогони меня, зачем терпеть, покончи со всем сейчас, будет только хуже… Он молчит, потому что не хочет уходить. И надеется, что Сэм тоже будет молчать и они просто забудут этот разговор, а потом всё как-то решится само собой, и не придётся прогибаться опять. Он согласился на секс, он терпит прикосновения, он уехал с Сэмом, не задавая вопросов, он готов сорваться с места в любую секунду и отправиться в неизвестность, не зная, найдётся ли вовремя новый дилер и не застанет ли его ломка в пути, он прощает, когда Сэм выходит из себя, и всё, чего просит взамен — убежище от прошлого и будущего. Так они живут почти год, и Кит хочет одного: чтобы так и оставалось. Поэтому пусть они помолчат немного, а потом он скажет, что больше не выдержит, и Сэм принесёт новую дозу, и всё будет как всегда. — Да, я хочу, чтобы ты завязал. Голос звучит неожиданно близко — Кит и не заметил, как Сэм занял второй стул и теперь тоже напряжённо смотрит в стол, нервно прокручивая в пальцах зажигалку. Эти слова звучат впервые, и, хотя само желание всегда было очевидно, от них у Кита в солнечном сплетении образуется ледяной колючий шар. Неужели Сэму так сложно было промолчать? Оставить при себе свои сокровенные желания, которые невозможно исполнить. Сердце заходится от ядовитой смеси страха, отчаяния и ненависти. — Я согласился делить тебя с героином. Но не соглашался отдать целиком. Я тебя не отпущу. Кит морщится от болезненной откровенности. Он мог бы ответить тем же, но не станет. Сэм расстроится, если услышит, что героин — это канат, удерживающий Кита над обрывом, а их отношения — тонкая шёлковая нить, которая врезается в шею до мяса и того и гляди отрежет голову. — Я не смогу, — он окутывает себя дымом на выдохе и втыкает окурок в пепельницу. — Это невозможно, я не помню, как без него жить, не хочу вспоминать. Если Сэм поставит его перед выбором, то проиграет, и они оба это знают. Поэтому Сэм не говорит прямо. Он пропускает «не хочу» мимо ушей и говорит: — Ты пережил ломку. Ты можешь всё. Он встаёт из-за стола с таким видом, будто Кит согласился, будто они всё решили. — Ничего я не пережил, мне всё ещё пиздец как хуёво. Голос подрагивает, попытки сохранять спокойствие идут прахом. Плотный ком в горле мешает глотать, глаза жжёт. Может, это всё от сигаретного дыма. С непривычки. Сэм смотрит испытующе, наверняка видит всё, скоро год, как он видит Кита каждый день, он не может не замечать, не понимать. Но он не реагирует — просто отворачивается к плите, гремит шкафами и посудой, и через минуту перед Китом стоит тарелка, над которой поднимается ароматный пар. От запаха еды начинает мутить. — Конечно, тебе хуёво, ты две недели почти ничего не ел, — Сэм потягивает ложку. — Ешь чёртов суп. Ледяными пальцами Кит берёт ложку, а взгляд скользит по углу, где раньше стояла жестяная коробка. Ладно, они не будут ничего обсуждать. Пусть Сэм считает, что они всё решили. Кит подыграет. Будет цепляться за нить, пока не потеряет голову. Поддастся снова, в который раз, и, когда всё это не сработает, это будет не его вина. Когда Кит так и будет лежать, глядя в одну точку и мечтая о спасительном забытьи, когда Сэм попробует прикоснуться, а Кит без героина не сможет выдержать ни мгновения, когда Кит сорвётся, когда найдёт лезвие поострее или дозу какой угодно дряни, чтобы исчезнуть или вернуть всё как было, тогда Сэм поймёт, что всё-таки надо делиться, даже если ему достаётся меньшая часть. Что героин — не третий лишний, а канат, который удерживает их вместе. Кит немного подождёт. А пока он послушно берёт ложку и ест чёртов суп.