Белым

Здесь нет никого, только ты и я

Начало есть, но нет продолжения

Ему не скучно. Это просто Оскар. Это просто крайний возле стены, тесно вписавшийся в полутемный дальний, забытый богом угол, столик — слишком невостребованный и, если честно, до конца не заполненный, уныло смотрящий на него меньше чем наполовину заставленной посудой белоснежной выглаженной скатертью. Это просто слишком кислое, слабо пузырящееся на языке, давно выдохшееся в размеренно крутящемся в пальцах бокале шампанское, мутно отдающее болью в подкруживающуюся голову. Приглушенный свет, просаживающий и без того мутное зрение, и фоновый шум, назойливо жужжащий в ушах переливом дешёвых пьяных сплетен. И, может, поздний час, в который ему давно пора бы быть где-нибудь не здесь. Где-нибудь в объятиях какой-нибудь знойной молодой красотки, развалившейся на похрустывающих белых простынях его королевской кровати в охуенительно дорогом номере одного из лучших отелей Вегаса. Это всего лишь лёгкий зевок, наклон головы и подернутый пеленой взгляд, и, может, дрожащие веки, прикрытые лишь на секунду в мимолетном порыве. И больше ничего. — Эй, скучаешь? Это не упрек. Скорее констатация факта, оседающая теплым дыханием на загорелой коже где-то в районе загривка, под темными кудрявящимися прядями. Это тяжёлая мозолистая ладонь, правильно покоящаяся на расслабленном плече. Это тонкие пальцы, с силой впивающиеся в дорогую ткань прокатного смокинга, идеально сидящего на атлетичной фигуре. Жар чужого, нервно разбитого мелкой дрожью тела, не по этикету близко прислонившегося к его собственному. Может, опьяняющая веселость в бархатном голосе, не забавляющая его, но отчетливо чувствующаяся на чужих губах запахом перемешанного в бокалах разномастного алкоголя. И больше ничего. — Мэл? Это просто дружеское приветствие. Торопливо слетевшее с прикушенного языка чужим именем, отдающим солоноватым железом и чем-то в районе бедер. Просто легкая улыбка, машинально подтягивающая вверх уголок пухлых губ. Просто небрежный короткий кивок и протянутая в сторону пустующих стульев потеющая от чего-то совершенно незначимого и по-детски наивного ладонь. Не приглашение. Скорее дань ещё не до конца выученному этикету этих помпезных голливудских мероприятий. Может, торопливо втянутый в лёгкие, комом застрявший в сведенном судорогой горле воздух, отдающий сигаретным дымом и запахом чужого лосьона после бритья. И легкая дрожь предвкушения в обмякающем теле. И больше ничего. — Как-то тут тухло, тебе не кажется? Это просто грузный силуэт, неуклюже опустившийся на стул напротив спустя несколько секунд. Просто розовеющие от спертого душного воздуха — и только от него — точеные скулы. Лихорадочно блестящие, мечущиеся по многолюдному пространству глаза, заполненные лишь темным, закрывающим небесную радужку, неестественно расширенным зрачком. Алый кончик языка, влажной полоской слюны покрывающий обветренные, сжатые в ровную линию губы. И, может, легкая дрожь в ноге, тихо стучащей каблуком лакированных, замятых на подъеме туфель по мрамору. И совершенно никакого приглашения в заискивающем прищуре и поддавшейся к нему позе. — Это же Оскар. Это только пустые заученные фразы, автоматически выдающиеся не до конца обработавшим невербальную информацию мозгом. Только лёгкое пожимание широкими, идеально ровными плечами. И неопределенный взмах потеющей ладони. И, может, поспешно скрытое за театрально-холодной усмешкой осознание, нервно щекочущее нутро где-то под диафрагмой. И больше ничего? Пустой диалог. Пару любезных кивков. И быстро удаляющаяся отрывистыми резкими шагами в неопределенном направлении, ссутулившаяся под дорогой дизайнерской тканью спина. И больше ничего… // — Господи, просто трахни меня уже! Ему не странно. Это просто Мэл. Это просто узкая, не совсем удобная даже для одного, темная, последняя в ряду кабинка в мужском туалете на вечеринке Оскара, предусмотрительно закрытая на разболтанную щеколду, создающую призрачную иллюзию безопасности. Холодная железная дверца, больно впивающаяся неамортизирующей поверхностью в выступающие кости с силой вдавленных в неё лопаток. Заведенные над головой запястья, покалывающе немеющие в чужой, белеющей на костяшках хватке. Настойчиво втиснутое между крепких бедер колено, размеренно потирающее шов на трещащих от натяжения ткани брюках. Влажные губы на багровеющей пятнами, освобождённой от галстука, свисающего с плеча, шее. И, может, дрожащее от нетерпения тело, настойчиво льнущее к другому в попытке соприкоснуться всей поверхностью. И больше ничего. — Ты пьян. Это просто спокойный шёпот над раскрасневшимся заострённым на кончике ухом. Глухой, недовольно вибрирующий на коже, стон вместо ответа. И оглушительно громкий стук, с которым колени соприкасаются с мрамором. Разъезжающаяся с тихим визгом молния. Безвольно спадающие к щиколоткам ошметками дорогой шерсти брюки. Часто вздымающаяся под целомудренно застегнутой рубашкой грудь. Поцелуи на загорелых бедрах. И, может, трясущаяся влажная ладонь под брендированной тугой резинкой белья. И больше ничего? — Мэл. Это просто предупреждающий тон. Пауза. Сжатые в кольцо вокруг плоти пальцы. И хруст лицевых костей чужого черепа. Темнота. Оседающее на пол, подхваченное крепкими руками, безвольное тело. И больше ничего. // — Поговорим об этом, когда ты будешь трезв. Ему не жалко. Это просто голос почему-то дрожит. Это сползающее с бёдер одеяло, цепляющееся за выступающие тазовые кости, почему-то гипнотизирует. Разметавшиеся по подушке каштановые пряди манят. А может, умиротворенное, расслабленное в глубоком сне лицо, пусть и слегка подпорченное синяком, скручивает что-то внутри в тугой узел. И глаза от чего-то щиплет, застилая посеревшиймир мутнеющей пеленой. Это просто наваждение. И захлопывающаяся дверь чужого номера должна это обязательно исправить. Ведь между ними больше ничего? Ничего большего.