Тройка

      На одной из выставок раздававший шампанское официант был так настойчив, что мне пришлось взять один бокал. Я бы не притронулся к нему, если б журналисту, бравшему у меня интервью, не захотелось сделать фотографию, где я пью это самое шампанское, а на фоне стоит мой гиганский холст.       Для этого холста пришлось сдвигать шкаф в мастерской, и, честно говоря, я не сильно любил его.       Но имидж надо было поддерживать. Меня расположили и начали фотографировать. Под конец жидкости в бокале поубавилось наполовину. Сперва всё было в порядке, но после вдруг мир перед глазами пошатнулся, и я уехал в кабинет Черного, чтобы прийти в себя.       Лучше не стало. Я доехал до телефона и набрал номер Чёрного. Раздались громкие гудки, после чего я услышал его голос:       — Куда ты пропал?       Я жалобно выдохнул:       — Мне плохо. Я в кабинете.       Он пришёл спустя пару минут и первым делом предложил мне лечь на диван, который стоял с левой стороны от стола. Тут мне ударило в голову, и я заумолял:       — Нет-нет, только не на него. Нет. Он осквернён.       Чёрный от удивления поднял брови, а я остатком сознания понял, что сморозил глупость. Правдивую глупость, тем не менее.       Далее я предложил Чёрному сбежать, и он тут же начал звонить директору галереи и организатору выставки и предупреждать, что забирает главное лицо прямо сейчас. На самом деле, ему незачем было говорить таким строгим голосом. Я же не умирал.       Чёрный довёз меня до дома, раздел. Я попросил подвезти меня к раковине умыться, но посреди процесса застыл с зубной щёткой. Мне казалось, я забыл, где нахожусь и что надо делать.       В конце концов Чёрный раздел меня до трусов, скинул в кровать и притащил таблетки. От них разум начал проясняться. Проснувшись утром, я заметил, что Чёрный заснул, развалившись в кресле, и на нём всё ещё был костюм со вчерашней выставки.       В качестве благодарности я приготовил ему завтрак и пообещал, что не буду больше никогда принимать алкоголь. Чёрный сказал, что это была не моя вина, да и вообще, он уверен в моём светлом разуме и выдержке…       Тут я вспомнил давнее время. Последний месяц в Доме. Чёрный резко замолчал. Наверное, тоже подумал об этом.       Как же было мучительно стыдно было это вспоминать!       Я лежал в спальне Четвёртой, умирал от скуки, и в один момент заглянул в тумбочку. Кажется, я хотел найти что-то, или же меня попросили… Так или иначе, я увидел стоящую там бутыль от одеколона, но жидкость была насыщенно-чёрного цвета. Заинтересовавшись находкой, я откупорил крышку, принюхался и с удивлением осознал, что это был не одеколон.       На вкус настойка, — а это была именно она, — оказалась приторной, и от неё свернулся в трубочку язык. Я помню, что потерял ориентир. Не чувствовал ни вкусов, ни запахов. Мир начал вертеться, но прозвенел звонок на обед, и пришлось встать.       По пути в столовую я два раза по ошибке въехал в стену, и, сидя за столом, не мог донести ложку до рта. А чай на вкус показался грязной землёй. Бог помилуй, откуда я знал, какая земля на вкус?       Наученный этим опытом, я отказался ехать на ужин, и весь день провёл в кровати. Перед глазами скакали мушки. В пояснице щекотало, и иногда я легонько хохотал.       После ужина Табаки вдруг объявил, что его пригласили сыграть в покер, и ночью его в комнате не будет. Совпадение ли, но после его ухода на пороге появился Чёрный с заботливой улыбкой, сменной одеждой и сухим пайком для меня. Клянусь, эта его внимательность не раз ставила меня в неловкое положение, потому что мне было мало чем ответить на это. Конечно, я расчесывал его волосы, поддерживал в самые сложные периоды, слушал и понимал, впоследствии поддерживал материально его судебные тяжбы с дальним родственником по поводу наследства. Но всего этого казалось мало в сравнении с действиями Чёрного, к тому же он почти никогда не требовал ничего в ответ.       Я помахал ему рукой и постарался сделать вид, что со мной всё в порядке. Он ничего не заметил и, пройдя к моей кровати, присел с другой стороны. Чёрный немного рассказал о последних новостях, а я покивал, будто услышанное осело в голове. На самом деле, я с трудом распознавал чужую речь, но обижать Чёрного не хотелось.       За окном стемнело. Я включил ламчочку на своей тумбочке, сел и придвинулся к Чёрному. Он раскрыл книгу и уставился в неё.       Ночь была холодной, а кожа Чёрного горячей. Или не была. Я взял Чёрного за руку, и он охотно ответил. Потом я повернул голову в его сторону и уставился на гордый профиль в очках. Наверное, это называется спать с открытыми глазами. Когда мир вокруг замирает, тебе приятно и тянет в затылке.       Чёрный вновь вернул мне связь с миром, резко дернувшись и ответно посмотрев на меня. Я застыл.       «Ничего же не будет», — подумал я и потянулся к нему.       Губы были горячими и сухими и почему-то ускользали от меня. Мгновение спустя я понял, что это была моя вина. Я сам качался из стороны в сторону, и Чёрный наверняка подумал, что я дразню его. Но это было совершенно не так!       Он поднял руку, положил мне её на затылок и притянул для нормального поцелуя, который вышел влажным и напористым. Только от кого исходила инициатива? Я смутно понимал, что цепляюсь за воротник Чёрного так, будто хочу забраться ему на голову, а он в ответ кладёт свои руки мне на ноги.       В один момент он попытался освободиться из хватки, но я обхватил его шею кольцом рук и отказался отпускать. Я так и говорил: «Не пущу, не пущу, не пущу», и, кажется, даже плакал.       — Эрик, ты что… пил?              Я безумно замотал головой, помня, что в прошлой реальности за такое он настучал мне по голове.       — Просто холодно, — я начал искать отговорки, попутно продолжая заползать на Чёрного. Теперь я полностью обхватывал его руками, подбородок лежал на его плече. Я бы и ноги скрестил, если мог. — А с тобой хорошо. Очень-очень хорошо.       Чёрный задумчиво задышал мне в ухо, и я сжался от щекотки. Потом он непонимающе произнёс: «Холодно?..», а я на всякий случай закивал головой.       — Не прогоняй, — попросил я.       — Скорее уж ты меня выгонишь. Мы же в Четвёртой.       Я непонимающе заозирался. Из памяти будто вырвали внушительный кусок. От размышлений я расслабился, и Чёрный воспользовался этим, расцепив мои руки. Я захихикал. Теперь Чёрный всматривался мне в лицо, а я продолжал тянуться к нему.       — Да что с тобой?.. — снова спросил он, но я смог коснуться губами его носа.       В трезвом состоянии я бы давно испугался своей напористости, но сейчас в голове была каша, и только присутствие Чёрного ощущалось как никогда ярко. Дыхание, руки и даже непонимающий взгляд.       Он всё же отпустил меня, принял правила игры и завалился на спину, утягивая за собой.       Я будто оказался на вершине горы. Я хватался за плечи, руки, лицо. Я не мог просто так уйти, не испив бокала до дна. Сознание было мутным, и соприкосновение губами ощущалось так, будто из меня вытягивали душу.       Потом Чёрный рассказывал, что был немного раздражён, но только лишь по той причине, что я, лёжа на нём, катался из стороны в сторону. И когда он тянулся к своей или моей одежде, я с возмущением начинал стонать и качать головой. В один момент он снова схватил меня, заглянул в лицо и доверительным тоном спросил, будто речь шла о погоде:       — Ты хочешь или нет?       Я ответил, что хочу, и Чёрный перевернулся так, что я теперь лежал, уткнувшись лицом в простыню, а он, наконец, смог стянуть с себя пижаму. А я раздевался медленно, и ему пришлось помогать мне.       Потом началось что-то невообразимое. Я помнил и жар, и дикое возбуждение, и то, что в некоторые моменты не мог нормально вдохнуть то ли из-за Чёрного, то ли из-за мучимого желанием тела. Утром у меня кололо в лёгких.       Тело сводило спазмом так, что я хватался и за простыни, и за стены, и за руки Чёрного, расставленные по обе стороны от моей головы. И за него самого. Меня бросало из стороны в сторону, тело задыхалось, просило и получало.       В один момент Чёрный придавил меня за плечи, двинулся, и тело отозвалось судорогой. Я судорожно задышал, из глаз брызнули слёзы и, не в силах сдерживаться, я порвал шов одеяла.       После чего блаженно улыбнулся, закрыл глаза, и Чёрный на секунду замер в сомнении, не              будут ли дальнейшие его действия считаться некрофилией.       Конечно, утром я сперва не мог понять, почему руки в красных точках, затылок горит, а память подкидывает картины влажных поцелуев.       Чёрный сидел на общей кровати, одетый, и смотрел на меня с прищуром. Что мне было отвечать? Я сознался, что мне предложили попробовать настойку, и моё сознание не вытерпело такой нагрузки. Чёрный задумчиво потер шею, помог доехать до душевой и принёс полотенце.       Поэтому, наверное, я старался больше никогда не напиваться и не висеть на Чёрном мешком.