Двадцать четыре раза

Я знаю его уже много лет, и мне кажется, глупо надеяться, что в один день мы просто разбежимся, забыв обо всём том, через что прошли. Над нами многие смеются. Эти идиоты не могут поверить, что мы действительно друг без друга жить не можем, и что любим друг друга со школьных времен. Они говорят, это невозможно. Говорят, «поживете еще немного, и разбежитесь». Говорят, черти, что мне, нормальному, впору бы поискать кого-то другого, ладно, можно даже не девушку, так уж и быть, но «не такого, не такого, понимаешь?». Не понимаю. Вот совсем никак. Мы с Курильщиком странные, да. И дело даже не в том, что оба парни, а в том, что наше немного длится уже так долго, что память о детстве у меня начинает постепенно угасать. Скоро нам перевалит за сорок, злые языки шепчут, что «совсем скоро, вот совсем, зуб даю, пипирка у этого — у меня — отвалится, и они точно разойдутся». Не знаю, как повернется моя жизнь, и правдивы ли их слова. Честно, надеюсь, что нет, потому что с этой частью биологии у нас с Курильщиком все в порядке, и мы даже можем задать жару многим другим, но просто так отпускать своего мужа — самому не верится, совсем недавно, когда легализовали, расписались — не намерен. Сегодня ухожу с работы рано, потому что до этого несколько дней вкалывал, обежал галерей двадцать, и в каждой все по одному и тому же сценарию. Рутина. Моросит дождь, асфальт покрывается тонким водным слоем. Достаю из кармана ключи от машины, прикрывая от дождя, и нажимаю на маленькую кнопку. Внедорожник мы купили недавно, как говорит Курильщик, влезли в очередной кредит, а я говорю, что лучше так, чем каждый раз вызывать такси, а он соглашается и говорит: «Да я так, ворчу, внедорожник — это классно, и коляска помещается, и со стороны внушительно выглядит». Десять лет назад я завел собаку, но она погибла — попала под машину, и я около двух часов просидел перед дверью животной неотложки, как оказалось, зря. Вывозить тело пришлось в спортивной сумке, предварительно вытряхнув из нее все содержимое на заднее сиденье. Курильщик выглядел подавленным. Очень. С тех пор каждый наш разговор о семье сводит к этому случаю, намекает, что я еще не готов. И ведь знает, что я давно уже понял, что это он боится, и вижу, с какой опаской смотрит на Сфинкса и его приемыша. Да, от этого приемыша и у меня мурашки по коже. Еще этот приемыш Сфинкса... Уже подросток. Уже задающий странные вопросы о любви и мире. Обычно звонит нам в дверь и просит пустить, говорит, что его отец еще не вернулся с работы, а ключей от дома ему не доверяют. Сфинкс боится, что его дитятко зажмут в какой-нибудь подворотне и стрясут ключи, а адрес у Мелкого написан на болтающейся с шеи бирке. Я впускаю, куда мне деваться, он стучит о порог сначала своей тростью, потом подошвой потертых кроссовок и идет в гостиную, садится на кресло, что слева от входа, и достает из сумки, перекинутой через плечо, книжку для слепых. Моби Дик, какая ирония. И я, и Курильщик, называем его Мелким, а не тем вычурным и невероятно Недомовским именем, которым его назвал приёмный отец. Мелкому наплевать, что Сфинкс не дружит с нами — со мной и Курильщиком — говорит, ему это не важно, ему пора уже свой круг знакомств заводить. Подростковый бунт? Не знаю. Вряд ли. Лысый забирает его вечером, молча, недовольно (как будто это мы силком затащили его домой) и совершенно не обращая внимания на мои «Запиши его на продленку, сколько можно сюда его отправлять? А если дома меня не будет, или Курильщика?», а он вместо адекватного ответа переводит тему: «Ты до сих пор называешь его Курильщиком?», я отвечаю: «Привычка». Да, такая привычка, что я даже фамилию Черный себе взял. Говорят, главное испытание в жизни каждой женатой пары — это планирование свадьбы. В нашем случае так оно и оказалось. Он хотел спокойную — просто расписаться в компании близких, человек десять, не больше, и сразу после этого улететь куда-нибудь в Прагу или Амстердам в медовый месяц. Я хотел банкетный зал, пригласить всех недругов, чтоб видели, как у нас все хорошо и совсем не близко к расставанию. Я считаю, мы это испытание прошли, придя к компромиссу. Мне в конце концов понравилась идея пригласить только родственников и, конечно, как же без него, обидится, Мелкого, за которым, конечно же, чтоб следил за подопечным, Сфинкса. Один из наших друзей — фотограф — согласился провести за символическую плату фотосессию. Курильщик получился смешной, а я слишком серьезным. На самолет, чей вылет был ночью, мы ехали почти что с праздника, но где-то на подъезде Курильщик спросил: «Не рановато?». Я посмотрел на часы, до вылета было пять часов. «Ага», сказал я. Он спросил: «Так может, остановим машину?». В тот вечер мы осквернили заднее сиденье внедорожника. Путаясь в одежде и жадно кусая друг друга куда попадется, стягивая пропитавшиеся потом рубашки, вороша причесанные утром волосы. Я держал Курильщика за лопатки, подкидывал толчками вверх, осторожно, чтоб не ударился об низкий потолок, и зажимал рот ладонью, а он закидывал голову назад и сжимал мои плечи, сильно, оставляя следы. Вытирались какими-то салфетками, лежащими в бардачке «на всякий случай», счастливые и удовлетворенные. Когда прихожу домой, первым делом иду в ванную мыть руки, и только потом уже на кухню, откуда слышится копошение — Курильщик сидит на полу, вокруг метры черных проводов и тройники, половина из которых давно перетерлась. С электроникой у меня проблемы, поэтому это дело я скидываю на Курильщика. Вчера принес домой DVD-приёмник, чтоб посмотреть кассету, на которой записан я в детстве — сам бы я никогда не решился ее посмотреть, а он вот заставил меня сходить в салон и восстановить запись. — Ну как? — спрашиваю я. — Почти подключил. Когда Курильщик так говорит, это значит, что ждать надо будет еще минимум два часа, поэтому я достаю из шкафа пасту, прямиком из Италии, друзья с Галереи привезли, и закидываю ее в кастрюлю. Рецепт соуса к ней мы узнали от тех же друзей, он легкий и мне вполне по силам. Через пятнадцать минут сажусь рядом с мужем — да как же привыкнуть-то? — и протягиваю ему тарелку. — Держи, пока теплое. Конечно, не берет. Какие-то провода ему интереснее. С этим я научился бороться. Наматываю на вилку немного пасты и тыкаю ему между губ, он, даже не кося взглядом в мою сторону, стягивает с зубьев лапшу. Зрелище наверно то еще. У него на подбородке остаются следы красно-розового соуса, он до него не может достать языком, и я стираю грязь салфеткой. — Ты уже закончил, да? — спрашиваю насмешливо. — Подожди, еще немного. Пока длится его «немного», я успеваю принять душ, переодеться в домашнюю одежду и внести изменения в ежедневник. Раковина в уборной цветная, не пестрая конечно, но ощутимо грязная, Курильщик сегодня рисовал, и потом убирал за собой. Обычно он сам отдирает за собой кафель, но сегодня он мне нужен энергичный, не собираюсь я день проводить в одиночестве, в кои-то веки и у него, и у меня отдых, а такого уже давно не было. Поэтому я беру растворитель для красок и щетку. Курильщик все еще сидит в проводах. Делаю нам чай и сажусь рядом с ним. Утыкаюсь носом в его шею и веду рукой по позвоночнику, он понятливый, хоть и пытается этого не показывать, но уши у него начинают гореть, и дышать начинает глубже. Когда давно нет близости, заводишься с пол оборота. Отрываюсь и шепчу ему на ухо, так, чтобы губы вели по мочке: — Чай пить будешь? Уже пять часов, все как ты любишь. Как любит, это точно. Любит английскую классику, и пить чай ровно в пять. — Подожди… Обхватываю рукой за талию и прижимаюсь ближе. — Плюнь ты на эту кассету. — Как это? Там твое детство. — Там самые темные годы моей жизни. — Да ладно, не все так страшно, — проводит рукой по волосам и пытается стряхнуть мою руку, особо не напрягаясь и больше для вида. — Может, ты и прав. Но давай перенесем это на завтра? — Ты правда не хочешь смотреть? — смотрит в глаза и хмурится. — Да нет, хочу. Просто ты не ел сегодня, и выглядишь утомленным. Утомленным, насколько это вообще возможно — под глазами синева, губы потрескавшиеся. — Слушай, — начинаю, принимая более удобное положение. — Не хочу выглядеть озабоченным придурком, который единственно, что хочет, это затащить своего мужа в постель, нет. Просто я думал, мы проведем это вечер более… плодотворно. — Будет тебе плодотворно. Только серьезно, подожди, я уже почти все собрал. Потираю виски. — Ладно, — соглашаюсь. — Только если через полчаса ничего не будет готово, я силой запихну тебя в коляску и вывезу на улицу. Угроза ему нравится. Видать, так нравится, что он действительно укладывается в сроки, пока я лежу на нашей кровати, читая роман Агаты Кристи. И когда выхожу на кухню, он смотрит почти что победно, с кассетой в руках. — Сейчас посмотрим? — спрашивает. — Или сначала прогуляемся? — Сначала выпьем чай. Завариваю по новой, потому что старый уже успел остыть. Пьем не спеша, больше переговариваясь, чем притрагиваясь губами к краю кружки. Он жалуется на нового директора Галереи, я с ним полностью солидарен в этом вопросе, мы называем его козлом, Курильщик отмечает, что это название слишком мягко отражает его сущность и обзывает ублюдком. Матерную черту не переходим, оба не сильно любим крепкие словечки, считаем их наличие недостатком словарного запаса. Кружки оставляем в раковине, потом накидываем на себя куртки и выходим на улицу. После моих долгих препирательств с местным ЖКХ в доме, наконец, сняли пороги и увеличили площадь лифта, а еще сделали удобный пандус и на первый этаж поселили глухонемого, который из квартиры практически не выходит и в случае чего может прибежать на помощь. Бедолага. До сих пор меня боится и смотрит затравленно снизу-вверх. Мы с Курильщиком подучили язык жестов, но он все равно приходит на помощь с самым что ни на есть скорбным видом. Воздух на улице приятный, теплый. — Прокатимся? — спрашиваю я. Курильщик кивает. Нравится ему это дело, особенно если открыть около него окно, врубить музыку на полную и начать подпевать. Если завернуть потом в какой темный уголок и поднять затонированный слой окон, многообещающе положить руку на колено, потом выше, до шеи, и притянуть к себе. На заднее сиденье не лезть, работать руками, и потом вытираться, смеяться. Есть у нас такое — после оргазма уходить в истерический смех. Сколько раз за сегодня я сказал «у нас»? Сейчас не тот случай. Сейчас не хочется, как подросткам в темном углу, быстро и озираясь по сторонам. Сейчас хочется, как супруг с супругом, медленно и неспешно, на своей кровати, крепкой. Прошли те времена, когда мы снимали квартиру и там мебель шаталась, нервируя соседей. Но если опустить все пошлости, ездить на машине Курильщик любит. Долго. С ветерком. Только потом удивляется, почему наш счет на заправке огромный. По пути заезжаем в гипермаркет, закупаемся на несколько недель вперед. Я качу тяжелую тележку, он запихивает в нее макароны, муку, несколько десятков яиц, бутылки с молоком, — опять, что ли, собрался мясо в тесто заворачивать? — разрыхлитель, масло, сервелат, под конец в алкомаркете пузатую бутылку коньяка и лимоны. Пока добираемся до машины, Курильщик шутит какие-то странные шутки, я, перед тем, как захлопнуть за ним дверь, проверяю уровень жидкости в бутылке. Полная до краев, непочатая. Неужели теперь можно опьянеть сквозь пробку? — Представляешь, что будет, если мы вернемся, а там ребенок Сфинкса? — шутит он, откинувшись на спинку. Тоже не может перестать называть Сфинкса по кличке, тоже не может называть по имени его приемыша, тоже волнуется за наш вечер. И от этого так приятно щемит на душе. Дома атмосфера сразу становится по-интимному спертой. Сразу глаза блестят сильнее, сразу тело размякает. За окном сумерки, мы идем к телевизору на кухне — ну конечно, на кухне, так почему-то интереснее — и садимся на маленький диван. Я чуть глубже, а он между моих разведенных ног, спиной к груди, в обнимку, стоит только руками его обхватить. Надеваю на нос очки, все-таки зрение стоит поберечь. Отматываем кассету в самое начало и включаем. Меня прошибает как, наверное, никогда не прошибало. Мои родители ведь так и не пришли на свадьбу, так и не попытались выйти на связь. А я как дурак слал им письма, звонить пытался, только на том конце сбрасывали, стоило мне начать говорить. Контраст колоссальный — между мамой на экране и мамой сейчас. Говорят, у каждого в жизни свои трагедии и комедии. Мне хочется верить, что мое счастье начинается сейчас. — Это серьезно ты? Не верит. Ну да я и сам бы не поверил. Такой дохляк. Такой взъерошенный дохляк. Только волосы на голове желтые, выжженные под солнцем, в детстве я большую часть времени проводил на улице. Пленка заканчивается на каком-то школьном празднике. Школьном, еще до дома — один класс отходил, а потом меня отослали. Курильщик уже практически лежит на мне, водит кончиками пальцев по бедру, вырисовывает витиеватые узоры, призывно ведет вверх и давит сильнее, потом резко вниз, на коленку, где — какой позор, надо будет зашить — маленькая дырка. Вздыхает тяжело, поворачивает голову — не корпус, только голову — и тянется, свободной рукой снимая с меня очки. Целует неторопливо, как будто пробуя на вкус, хотя чего там пробовать, и так все давно известно. Но все равно каждый раз как в первый, с тем же желанием и напором. Одной рукой массирую шею, а вторую загоняю под его футболку, по впалому животу, по крепкой груди, по бокам, по нежной коже. Язык, юркий и аккуратный, по верхнему ряду зубов, переплетаясь с чужим. Отстраняемся друг от друга нехотя, оба встревоженные и судорожно пытающиеся отдышаться. Первым подает голос Курильщик. — Мне надо в душ. Когда он переезжает через порог, кидаю ему: — Только не растягивайся. Хочу сам. Любит это дело — чтоб все было идеально, чтоб входить было легко, да я же давно не верю, что оно может быть так само. А он идеалист. Смешно. После того, как выезжает из ванной, туда направляюсь я, в коридоре кинув на него многообещающий взгляд. Он уже давно не мальчик, на такое не покрывается пунцовым слоем. Вместо этого как бы невзначай приходится цепкими пальцами по бедру и даже не пытается прикрыться полотенцем. Чтоб было видно, насколько ему хочется. Когда прихожу, он сидит на кровати в полумраке, вертит в руках тюбик со смазкой, смотрит на меня снизу вверх и одним пальцем манит, даже ничего не говоря. Медленно подхожу, притрагиваюсь к ключицам и толкаю его, чтоб бухнулся на белые простыни, тут же прижимаю своим телом, сминаю в крепком кольце рук, полуцелую-полукусаю, держу за шею, чтоб не отбрыкивался, чтоб молчал, чтоб не начинал свои колкости, чтоб не начинал сыпать восхищениями, как это обычно бывает. Раздвигаю его ноги, теперь ближе некуда, теперь кожа к коже, горячо и безумно, голова трещит от его неспешных движений ладоней по спине, как только держится, удивительно. Я уже давно горю, уже давно хочу завалить его и заткнуть, сделать так хорошо, чтоб потом от шока и счастья еще долго двигаться не мог. Дышит глубоко, с расстановкой, чуть в пояснице прогибается. Волосы на голове не коротко стриженные, не слишком длинные, как раз такие, чтобы перебирать их между пальцами и чуть оттягивать. Чувствую, как пытается протиснуть руку между нашими телами, как ведет, предсказуемо, вниз. Обхватывает, пару раз проводит и замирает, наткнувшись на тонкий шрам на животе. Давняя история, еще со времен общины. Были разборки, и меня зацепило. Каждый раз, когда Курильщик видит этот разрез, его передергивает и он начинает волноваться, хотя я прошу его этого не делать, говорю, что те времена прошли, что я теперь умею контролировать себя и в пьяные драки не влезаю. До того, как это начнется, отрываюсь от него, раскрасневшегося и взлохмаченного, одним движением переворачиваю нас — так, чтобы я теперь лежал на спине, а он на мне, ноги растянув в стороны. Любимая поза. Хотя бы потому, что телодвижений требует ничтожное количество, и можно просто наслаждаться друг другом. Кладу ладони на его половинки, сминаю и развожу в стороны. Курильщик довольно мычит и заводит руку за спину, шарит по кровати и всовывает мне в руки тюбик. — Холодный, — отмечаю я, выдавливая несколько капель. — Прости, согреть не успел, — ворчит и улыбается, а потом маленькими неспешными поцелуями проходится по щеке до виска. Совсем не противно, совсем не ужасно. Ногти я себе вчера состриг, они уже успели затупиться. Палец входит без труда, по влажному кольцу, в плотно обхватывающее тепло. Бугорок, пока что маленький, но уже отзывчивый, проведешь пару раз и Курильщик дергается, сжимаясь, сбиваясь с ритма поцелуев. О, как же мне нравится, когда он перестает себя контролировать. — Не тяни, — просит и сам насаживается на теперь уже два пальца. Я смотрю на его сосредоточенное лицо, на плотно сжатые губы, на прикрытые глаза, на широко раздутые ноздри и жалею, что занимаемся мы этим ночью. К черту романтику, хочу видеть его целиком при свете. Когда он без труда начинает принимать три пальца по костяшки, вынимаю их и вытираю от геля. Сам заводит руку за спину и приставляет головку ко входу. Последний раз заглядывает мне в лицо и кивает — кому, не понятно. Хочется выгнуться дугой, когда толкаюсь в него, помогая. Он елозит, зажимает свой член между нами и трется, явно наслаждаясь процессом. Проходит несколько минут, наполненных безграничным удовольствием, когда я оказываюсь в нем полностью. Кладет голову мне на плечо, обнимаю его, и не двигаюсь. Кто-то действительно может подумать, что мы стали слишком старыми для безудержного и страстного секса, когда душу вышибаешь толчками, но вот такой, какой он у нас сейчас, я ни на что не променяю. Когда он лежит на мне, лениво покусывая ключицы, я в нем, целиком, глажу по спине, по затылку, когда он чуть елозит, не сильно, просто руками раскачиваясь вперед-назад, и я ловлю вибрацию его голоса, когда можно с силой опустить руку на ягодицу, чтоб покраснела, чтоб сжался, сильно, чтоб простонал и задвигался чаще. Я всегда на грани. С самого первого движения и до самого конца на грани, боюсь, конечно, что закончу много раньше, так вообще-то и случалось несколько раз. Лицо Курильщика заводит сильнее, чем дрочка на самого красивого парня в мире, потому что это он, такой прекрасный, хоть иногда и не верит в это, дурак. Лбом ко лбу, губами к губам, легонько, медленно вверх-вниз-вверх-вниз. Кусает меня, а я его. Зубами, ничуть не легонько, ничуть не жаль, что из-за воротника следы будут выбиваться. Внезапно берет за руку, выдавливает на нее немного геля и протискивает между нашими телами туда, где его растянутое мной отверстие. — Уверен? — спрашиваю, на что он согласно кивает. Кивает, но все же зажмуривается, когда я проталкиваю палец, не полностью даже, только до первой фаланги. Мы делаем так редко, и мне жутко, как он может выдерживать такое давление, ведь он по-прежнему тугой, по-прежнему отзывчивый. Глубоко дышит, чтобы успокоиться. — Все нормально, — говорит. — Давай дальше. Дальше. Дальше упираюсь в бугорок, уже набухший, уже более чувствительный, хотя, казалось бы, куда. Двигаю бедрами, и в глазах темнеет. Тесно. Горячо. Тесно. Курильщик. Он сам не может, закусывает губу и не может нормально целоваться, просто прижимается и открывает рот. Второй рукой поглаживаю его грудь, по соскам, тверденьким и торчащим. Пальцем внутри вести сильнее, бедра вскидывать резче, целовать глубже, прижиматься сильнее, зажимать головку, зажимать под ней, жмуриться от наслаждения, ловить стоны и вести рукой по шее. Последний раз вздыхает, слишком судорожно и отчаянно, уже совершенно точно не понимая, где находится и что делает, сжимает мою голову руками, и я выдергиваю палец, снова проводя по чувствительному месту. Он дёргается, и между нами становится мокро и горячо. Уже не просто стонет, уже воет, выплескиваясь. И дрожит. И сжимает меня так, что мне становится плевать на все эти грани, и даже двигаться невозможно, вот просто невозможно. Раз, и все, меня ведет, тело прошибает. А в голове пусто. В голове только обрывки мыслей и неясные цели. Обтереться, выне… нет, ничего не получается. Скатывается с меня и пристально смотрит в потолок. Оцепенение проходит не скоро и, как всегда, сначала у Курильщика. Весь покусанный, весь багровый, и я такой же, особенно на ключицах. Быстро чмокает в губы и тянется за салфетками, вытирает обоих и пытается растолкать меня. — Одежду хоть подай, — просит. — Не хочу спать голым. А я бы не отказался. Нет. Я был бы только за. Чтоб утром можно было повторить. Хотя мы и так, завтра все равно выходной. И все же встаю. Достаю из шкафа его футболку и боксеры, потом свою одежду, расстилаю кровать, сгоняя Курильщика на другой край и вытаскиваю одеяло. — Хороший вечер, — говорит он, когда я зарываюсь ему носом в пушистые волосы на макушке. Сегодня будем спать так, сегодня мне плевать, и пусть хоть пикнет, что жарко, все равно не отпущу. Гладит по моей руке, обхватывающей его поперек. Пахнет от него… кожей. Его кожей. Такая странная штука, вроде по́том должно. Я знаю, что облажался с собакой тогда, недосмотрел, отпустил с поводка. Я знаю, что он постоянно в работе, а я постоянно с ним, и мы вместе таскаемся по выставкам. Я знаю, что мы иногда ссоримся, чаще всего по пустякам, дуемся друг на друга, а потом у нас одновременно в голове щелкает мысль «не могу без него» и мы, истерично смеясь, просим друг у друга прощения. Я знаю, что когда-нибудь мы решим, что нам со всем этим делать. Я знаю, что он очень вдумчивый человек. Я знаю, что люблю его до беспамятства много лет, так много, что голова кружится. Я знаю, что он доверяет мне так же, как я доверяю ему.