Что же делать нам с монетой

Солнце низко висело над лесом и его предзакатные лучи мягко ложились на кроны деревьев, просачивались сквозь ветки и листья, создавая земле неровную паутинку света. Ветра почти не было, и тишина нарушалась лишь лёгким потрескиванием веток, когда на них наступали и какой-то вознёй, происходившей, кажется, повсюду: природа готовилась к наступлению ночи и в интересах каждого живого существа было встретить наступление темноты в тепле и безопасности. Горшок невольно залюбовался этой идиллической картиной и даже почти перестал слушать то, что ему говорил Князь. Тот вообще не обращал внимания на окружающий пейзаж, ну оно и понятно, он тут родился и вырос, это его повседневный фон, к которому он привык настолько, что был бы не против даже сменить его на что-нибудь новое. А в городе такой красоты не было (была своя, но другая) и Горшок видел вокруг себя не только привлекательную реальность, но и будущие декорации для своего театра. Дорога постепенно выводила из леса и простиралась дальше через деревенское кладбище. За покосившейся оградкой виднелись несколько осыпавшихся или и вовсе упавших могильных камлей и неровные ряды крестов, некоторые из которых накренились. Прислонившись к одному из таких крестов, стояла и меланхолично курила высокая фигура в кожаном плаще. Наткнувшись на фигуру взглядом, Горшок вздрогнул. Не от страха, нет, скорее просто от неожиданности, что они с Князем были тут не одни. — Здарова, мужики! — рука с сигаретой вскинулась в приветственном жесте. Князь обернулся на звук, широко заулыбался и быстром шагом пошёл навстречу фигуре в плаще. — Здарова, здарова! А ты чего здесь? Они подошли поближе и Горшок понял, что это не совсем человек. Точнее, совсем не человек. Нежить, короче. Сквозь окончательно разложившуюся часть лица проглядывал череп, в некоторых местах плоть ещё осталась, но были основания предполагать, что это ненадолго. То, что издалека можно было принять за длинные волосы, оказалось волосами лишь на малую часть, в основном это были комья земли, мох, трава и ещё чёрт знает что. На руке, державшей сигарету, был только один целый палец. Ещё два были покрыты плотью лишь на половину и оставшиеся два были просто костяными. Вторая рука была спрятана в кармане, из которого торчала какая-то драная чёрная тряпка. При этом было абсолютно очевидно, что при жизни это был мужчина и даже сейчас, несмотря на свой вид, он создавал вполне приятное впечатление. — Всё восстало против молодого некроманта, — нежить развела руками, — ему всё время кажется, что никакой он не некромант и вообще не такой талантливый как его дед, который даже когда постарел и ослеп всё по кладбищам шарился со склянками своими. После этих слов нежить затянулась сигаретой и помрачнела, видимо, с дедом некроманта были связаны какие-то особенно неприятные воспоминания. На второй руке, которую он вынул из кармана пока говорил, оказалась только кость и пальцы были сложены в фак, а чёрная тряпка была никакой не тряпкой, а пиратским флагом. — Серьёзно? Опять? — спросил Князь без всякого, впрочем, удивления, и поднял одну бровь, — Как тебе это ещё не надоело вообще? — Мы анархисты народ не злой, — нежить снова развела руками, — к тому же, я же артист, мне приятно иногда вылезти из могилы со всеми, знаешь, кривляниями и подвываниями. Я договорился с ним, чтобы он только меня поднимал, когда ему опять приспичит, а ребят моих не трогал, всё-таки хоть у кого-нибудь тут должен быть вечный покой. Услышав, что при жизни новый знакомый был не только анархистом, но ещё и артистом, Горшок заметно оживился и даже обошёл вокруг него, рассматривая. — Плащ ‒ отпад, — Горшок аж присвистнул, когда увидел, что на всю спину у нежити был нарисовал знак анархии, эффектно так нарисован, красной краской, с подтёками, словно кровью. — А то, — анархист расправил плечи, красуясь, — ты потрогай, какая выделка, какая кожа хорошая! От меня-то уже ничего не осталось, а плащ всё как новый! — Да, такая вещь на века, — одобрительно сказал Горшок, послушно потрогав рукав плаща, — а кто тебе его сшил? — Умелец один, из города. Но как зовут его ‒ не вспомню, хоть убей, — нежить усмехнулась своей же шутке и затушила сигарету между пальцами, — так что извиняй, но тут не подскажу. А что, вы тут откуда и куда вообще? Князь, ты-то что, домой решил в обход пойти? Анархисту явно было скучно, и он искал повода продолжить диалог, а Горшок в принципе был никогда не против поговорить с новыми и интересными людьми. И даже с не-людьми. — Да, вот, идём, хочу другу родные места показать, — Князь ловко зарубил на корню любые попытки дальнейших вопросов, — но нам бы до темноты успеть, так что пора нам, а то путь не близкий… — Да, живым опасно тут по темноте шататься, — в голосе анархиста слышалось явное сожаление, — идите, всем нашим привет. Анархист пожал им обоим руки на прощание и снова облокотился на крест, тоскливо глядя на дорогу. Горшок подумал, что некромант очень некрасиво с ним поступил: поднял из земли, чтобы самому себе там что-то доказать, и бросил на кладбище одного, а ему тут даже поговорить не с кем. Честнее было бы остаться с ним или тогда уж сразу положить обратно в землю. В конце концов, мы в ответе за тех, кого воскресили, ё-моё! Князь чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он сам не понимал природу этого чувства, возникшего так внезапно посреди заброшенного деревенского кладбища. Конечно, он был рад возвращаться домой, но не так уж надолго он уходил. Каждый месяц ему необходимо было в город на день или на два, если было много дел, но это было привычным укладом жизни много лет и ничего подобного он раньше не испытывал. Очевидно, всё изменилось из-за того, что сейчас с ним был Миша. Называть его Горшком в своих мыслях у Андрея сейчас язык не поворачивался. Горшком он был на площади, когда смазанные воском волосы торчали во все стороны как шипы у булавы, глаза были подведены углём и сам он корчил страшные рожи над своим вертепом, в котором плясали проклятые марионетки, пока их крепко держали за ниточки. Вот это был Горшок, а сейчас это был просто Миша и от того, как естественно и привычно он смотрелся в абсолютно новом для него месте, у Андрея щемило сердце и одновременно разливалось какое-то странное тепло в груди. Он хотел бы красиво сказать, что это чувство от того, что он показал Мише свой мир, но это было бы слишком пафосное описание различий между городом и деревней. В городе было точно так же, были там и нежить, и ведьмы, и колдовство. Там как будто даже сложнее было, потому что в городе был ещё прогресс — телефоны там, машины всякие, мотоциклы. И постоянно жить в этом, уметь всем пользоваться и со всеми вести себя как положено: не называй нежити своё настоящее имя, а ведьме не смотри в глаза, в телефон кидай одну монету за разговор, а карты никогда не трогай голыми руками. Если Миша всю жизнь прожил в городе, было странно удивляться тому, что он быстро освоился в деревне и всё же… — Так, сейчас притормози, — они почти вышли с кладбища, когда Князь очнулся от своих мыслей, — сядем тут, надо деньги посчитать. В мою деревню мы сегодня уже не успеем до темноты, но по пути будет село, заночуем там. Князь сел на землю, оперся спиной о старое надгробие и приглашающе похлопал по земле. Горшок тут же плюхнулся рядом, неловко вытянув ноги. Князь отвязал от пояса небольшой кожаный мешочек и высыпал на ладонь пять золотых монет, на каждой из которых был отчеканен силуэт улыбающегося шута с протянутыми руками. — Чем богаты, — кивнул он Горшку, показывая, сколько у него денег. Горшок в это время сунул руку в карман и достал оттуда одну монету. Нахмурившись, он полез в карман ещё раз и в следующую секунду ещё одна монета выпала и, немного прокатившись по земле, упала ровно на могилу. Горшок рефлекторно потянулся чтобы её поднять, но Князь не дал ему этого сделать. — Не трогай, — он быстро, но легко ударил Горшка по пальцам, — не твоё это теперь. — А, да, точно, — тот досадливо поморщился, глядя как из дрожащей могилы постепенно поднимается рука, — всё время забываю. Рука тем временем высунулась ровно настолько, чтобы дотянуться до монеты, проворно схватила её и тут же спряталась обратно, словно и не было ничего. — Ну вот, половина моего вчерашнего гонорара, — вздохнул Горшок и поднялся на ноги. Князь поднялся за ним, так и держа деньги в ладони. Горшок вдруг протянул ему свою оставшуюся монету и смущённо сказал: — Убери к себе, а то я и эту потеряю. От такого доверия со стороны Миши сердце Андрея пропустило удар, он быстро ссыпал монеты в мешочек и ловко пристроил его обратно на пояс. — Да ладно тебе, шесть монет на двоих — уже неплохо! — Князь ободряюще похлопал Горшка по плечу, — к тому же, меня в этом селе все знают, может, угостят чем по старой дружбе. Горшок только смущённо кивнул в ответ. Он был никогда не против покровительства, но есть и вообще жить за чужой счёт ему не хотелось. Кроме того, он жалел, что с ним сейчас нет его театра, ведь он мог бы показать в деревне какое-нибудь представление в обмен на ужин и ночлег и, может быть, ещё сам угостил бы чем-нибудь Андрея. А так получается, что он такая городская обуза, которая свои же деньги удержать в руках не может. До села дошли по сумеркам и окончательно стемнело уже когда они проходили мимо первых редких домиков у самой окраины. Несмотря на поздний час, на улице были дети. Они развлекали себя тем, что дразнили голову, которая каталась за ними по земле и огрызалась, извергая всевозможные ругательства, а дети с хохотом отскакивали, когда голова пыталась дотянуться до них, чтобы укусить. — Смотрите, — закричал один из детей, указывая на две фигуры, ещё довольно плохо различимые при скудном уличном освещении, — это же Князь! Дети завопили: «где? где?», завертелись по сторонам и бросились к дороге. Самый старший из детей ловко подхватил голову, чтобы та никого не укусила в общей суматохе, и сунул её подмышку. Когда Горшок и Князь дошли до середины главной улицы, последнего уже вплотную окружили дети. Они наперебой задавали какие-то вопросы, что-то ему показывали и дёргали за рукава его расписной рубахи, разглядывая рисунки на них. — Ну тише-тише, — Князь не без труда поднял руки, призывая детей к какому-никакому порядку, — давайте по одному. — Андрей, — одна девочка уверенно вышла вперёд, сжимая в руках соломенную куклу, — а ты расскажешь нам сказку? Все остальные тут же одобрительно закивали и снова начали галдеть. Князь тем временем картинно изогнул бровь, тряхнул головой, поправляя волосы и преувеличенно размашистым жестом приложил руку к лицу, потирая подбородок как бы в раздумьях. — Хм-м, дайте-ка подумать…сказку? А вы хорошо себя вели? — у него даже голос изменился, став более выразительным и громким. Дети снова наперебой начали что-то отвечать и активно кивать, кто-то стремился рассказать, как именно хорошо он себя вёл, кто-то снова принялся дёргать Князя за рукава и подол рубахи. — Ну ладно, ладно, уговорили, — Князь сделал зловещее лицо, — тогда слушайте: два вора, лихо скрывшись от погони, делить украденное золото решили… Горшок смотрел на это как заворожённый. Он раньше никогда не видел Андрея таким. В городе тот всегда был собранным и немного суетливым, потому что ему нужно было успеть сделать несколько дел за один раз. Обычно он всегда был приветлив, вежлив и иногда даже серьёзен, но было в этой серьёзности что-то такое напускное, как будто он старательно что-то сдерживал внутри себя, пряча это за маской надёжного благоразумия. И вот теперь Миша увидел его таким, какой он был на самом деле: растрёпанный и захлёбывающийся словами Андрей рассказывает детям историю, корча им всякие рожи и размахивая руками, словно для пущей убедительности. Миша даже не сразу понимает, что Андрей смотрит на него выжидающе после одной из своих реплик. — Она моя, я лучше дрался! — тут же включается Горшок, всё-таки театр был у него в крови. Дальше история про двух жадных воров ожила как наяву, потому что рожи теперь старательно строили два лица, а убедительности добивались в четыре руки. Дети, кажется, перестали моргать, а некоторые и дышать. — …а мертвец всё золото с собой в могилу уволок!! — последнюю фразу они прокричали хором и каждый сделал такое выражение лица, которое, по его мнению, должно было бы быть у резко обогатившегося мертвеца. Дети зашлись бурным восторженном визгом, начали оголтело хлопать в ладоши и виснуть уже не только на Князе, но и на Горшке. Князь повернулся к нему и подмигнул, улыбнувшись, а потом продолжил возиться с детьми, стараясь сохранить целостность своей рубахи и устоять на ногах. Их шести монет хватило на то, чтобы остаться на ночь на постоялом дворе, а ужином их угостили просто так, потому что работники таверны, как оказалось, видели их импровизированное представление и были в восторге не меньше детей. Так что на ужин обладателям шести монет, но хорошей фантазии досталось пиво, картошка и — совсем уж непозволительная роскошь — немного жареного мяса. — Слушай, — спросил Горшок, жадно пытаясь наколоть на вилку две картофелины разом, — а как ты это придумал так быстро? Ну, про воров и про мертвеца. — В смысле? — Князь удивлённо вскинул брови, — Это же было. Теперь настала очередь Горшка удивляться, он нахмурился и сосредоточенно заправил прядь волос за ухо. — Я не понимаю, — наконец почти беспомощно сказал он, выжидающе глядя на Князя. — Ну смотри, — начал тот, отпивая пива, на которое налегал куда активнее, чем на еду, — на кладбище мы были, монету ты уронил, мертвец её себе забрал. Всё как в жизни. — Но это же были наши деньги, мы их не крали! — Горшок продолжил хмуриться, — И вообще, это же всем известное правило, ё-моё, уронил что-то на могилу — не поднимай. — Ну да, да, но понимаешь, это же реальность, просто я её чуть-чуть, — он сделал неопределённый жест руками, — дорисовал. Горшок, если честно, всё ещё не понял. Сюжеты своих представлений он писал заранее, кропотливо продумывая каждое слово и действие. Иногда какие-то образы приходили ему во снах, но он намного больше любил крепко подумать над каждой идеей и довести её до совершенства прежде, чем показать зрителям. Кроме того, Горшок часто мучился от отсутствия разнообразия в жизни. Его всегда тяготила реальность, и он каждый раз ломал голову, пытаясь придумать, как ещё её можно изменить хотя бы на время своего спектакля, а тут… — Ну ладно, — наконец нехотя соглашается Горшок, — ты же говорил, что ты художник, просто я не думал, что в таком смысле. — Я говорил, что я художник-сказочник, — лукаво улыбнулся Князь. — Да, я тогда вообще не понял, что это значит. — Ну, знаешь, реальность — довольно скучная штука, — Князь одним глотком допил пиво и поставил пустую кружку на стол, — но если её постоянно дорисовывать, то она может быть очень даже интересной. Горшок ничего на это не ответил, только медленно кивнул и подумал, что это первый раз, когда что-то такое пытается объяснить не он, а ему. — Ну ты чего, доедать-то будешь? — пока Горшок думал, Князь успел съесть почти всё, что было в его тарелке и теперь он с интересом заглядывал в тарелку товарища, — А то смотри, всё, что заработано — должно быть переработано! И пока Князь старался не совсем уж откровенно смеяться над своим же выражением, Горшок вдруг понял, что вот такого человека он всю жизнь и ждал — который не только поймёт его неприятие всего окружающего мира, но и сможет что-то с этим сделать. Надо было постараться это не только сохранить, но и преумножить.