Исход

Я ненавижу теперь ожидание, оно меня убивает. Меня и мое время. И я не то что бы был очень занятым человеком и часовым скупердяем, я просто потерял несколько лет. Курильщик во всем пытается искать плюсы, и даже в этом, хотя, по моему мнению, из хороших последствий здесь только то, что теперь мы вряд ли захотим расстаться. Все-таки, что он, что я, за шесть лет перепробовали не один вариант. Когда мы первый год пытались с Рыжим наладить общину, мне было не до этого. Другие заботы, другие проблемы: как достать пособие; как очистить дорогу машине скорой помощи, когда начнутся роды у Спицы; что делать с внезапно разбушевавшимися псами и как тактично заплатить местной жандармерии, чтоб не трогала нас и не звонила в органы опеки. Жуткий период, потом стало лучше, когда всем исполнилось восемнадцать и некоторая часть все же решила вернуться домой. Там была девчонка, которая обхаживала меня долгое время, делала намеки, а я не понимал, то ли дурак, то ли слишком озабоченный парнем в горящей обуви. Она была кудрявая, светловолосая, пухлая, вполне себе симпатичная, и милая. В конце концов ей удалось достучаться до меня и даже затащить в постель — какая ирония, обычно все должно быть наоборот. Потом я слышал, как она рассказывала обо мне своим подругам — что я такой добрый, заботливый, не принуждаю ее, только «вялый, очень вялый во время того самого». Наверно, ей самой это вскоре надоело и все мои плюсы стали резко минусами, она бросила меня, с криками и руганью, как я считал, совершенно неподходящими для такой светлой девушки. Потом была еще одна. Строгая, вечно одевающаяся в тёмные пиджаки, в ушах по несколько проколов и в каждом по серьге, удивительно, как выдерживала. Как индийская женщина, будто мы в любой момент могли прогнать ее из общины. Тоже начала делать сама первые шаги, я решил не тянуть эту фазу и ответил ей. Она была хорошей девушкой, но такой собственницей, что мне даже за территорию выйти трудно было. Всегда только с ней или поблизости. Я никогда представить себе жизни с женщиной не мог, а тут такое. Мы прожили вместе довольно долгое время — два года, — и расходились снова с криком. В основном с ее стороны, не с моей. Я внезапно стал пацифист, и это свое обещание потом нарушил только два раза и все два раза это было направлено в сторону одного человека. Однажды Рыжий позвал меня в одну из палаток, усадил на находящийся там лежак, сказал: «Что-то ты расклеился, дружище», — и ушел. Через минуту вместо него в палатку вошел молодой парень, которого я до этого не видел, с металлическим кольцом в носу и свешенными набок волосами. Тут мне стало страшно, хоть и более ясно происходящее. — Вы будете сверху? — спросил он и, не дождавшись внятного ответа, оседлал меня. Я нашел Рыжего, курящего у раскидистой березы, на другом конце поселения. — Это что такое было?! Он медленно потушил сигарету об сырую древесину. — Просто подумал, что тебе это надо. — Не надо. — Да перестань ты. Всем надо. Мне нечем было ответить, разве что метким ударом в челюсть. — Себе хоть не ври, — наставнически произнес Рыжий. — Если не будешь кричать на каждом углу, то вообще идеально будет. — Ты несешь полный бред. — Ну конечно, — согласился он. И все же после этого он делал такое не раз, а я просто не мог отказать, к своему стыду, ведь Рыжий был прав, это надо, по крайней мере, мне, у которого к проблемам прибавилось еще и то, что кто-то начал подворовывать из общего кармана, и мне надо было найти вора. Утомляло. Как-то раз после одной из таких ночек во время как бы дружественной беседы мы обсуждали свои похождения. Я тактично молчал, а Рыжий тактично говорил много. Когда алкоголя в нем было больше, чем воды, он вдруг выдал, что в следующий раз попросит приехать какого-нибудь калеку. — Что ты такое говоришь? — спросил я, находясь на грани между непониманием и злостью. — Говорю, что думаю. Ты же еще думаешь о нем. То, как он выделил слово «он», мне не понравилось. Совсем не понравилось. Я попытался забыть об этом разговоре, получалось хреново. Мы с Курильщиком всегда скрывались, старались не давать поводов говорить о себе, как видно, не слишком удачно — особо проницательные личности прознали. Когда я думал об этом, то позволял представить, как бы на ту новость отреагировал ОН. Кто верит в вечную любовь в восемнадцать лет? Нет, не с того начал. Кто в восемнадцать лет готов бороться за вечную любовь? Когда я уезжал на автобусе и смотрел на удаляющийся в зеркале заднего вида Дом, мне было не до всей этой любовной шушеры, хотя, конечно, было жаль. Очень жаль. И на сердце скребло нещадно. Я пытался успокоить себя мыслями, что мы с ним изначально были как небо и земля. Пытался. Но после долгих вечеров беспрестанного самокопания и бесконечных мыслей пришел к выводу, что не были. Ни капли мы разными не были. И это была не теорема, ее не надо было доказывать. Это был простой факт. Мало кто готов биться за свою любовь в восемнадцать лет. Я, на самом деле, в глубине души всегда был романтиком, не знаю, почему, книг, наверное, начитался соответствующих. Вопрос из вопросов, кто из нас двоих страдал больше, но такие вещи, как человеческие чувства нельзя сравнивать никогда. Как нельзя сравнивать размеры проблем. Новости о молодом перспективном художнике из газетных вырезок — моя единственая возможность что-то узнать о нем. Его имя в заголовке. И ни одной фотографии. Злость. Они чернила пожалели? Рыжий оказался той еще крысой. Не в самом приятном значении этого слова. Когда я уходил из общины, практически обрекая ее на развал — я так думал, потому что Рыжему, как хозяину никак не доверял, все-таки воровать из общего банка та еще подлость, — мне было и плохо, и одновременно с тем как-то легко на душе. В спину долетали слова Рыжего. «Ты бы не смог держать общину», «Какой из тебя лидер — не-взяточник?», «Я делал это ради всеобщего блага», и, как на добивание, «Ты правда думаешь, что он ждет тебя? Думаешь, он тебе на шею кинется?». Мне было плевать. Я не собирался выдергивать Курильщика из его рутины, и, если у него кто есть, пытаться отбить. Хотя не знаю. Не знаю, что я хотел. Я столько лет отказывал себе в простом человеческом счастье, что уже хотелось пустить все на самотек. Поддаться гормональному всплеску. В кармане у меня лежала очередная газетная вырезка с адресом картинной галереи, в левом — мелочь, пара купюр на проезд и билет в один конец. Перед тем, как попасть на выставку, я заскочил в парикмахерскую и уговорил их подстричь меня в полцены, чтоб остаток занести потом. Не знаю, что заставило их согласиться со мной. Харизма? Или взволнованный вид? Сидя в кресле, я не мог успокоиться и постоянно мял в руках посеревшую офсетную бумагу, даже в зеркало на себя не смотрел. Коротко стриженые волосы непривычно ощущались под ладонью и от них пахло чем-то древесным. Вид у меня был не совсем презентабельным. Совсем не ухоженный. И уж вряд ли я походил на смазливого красавца с обложки. Я решил не думать об этом. Мне было важнее всего просто увидеть его. После того, как я немного побродил по залам, на меня накатило смятение. Я смотрел на картины и мне становилось жутко. Я боялся, что Курильщик мог измениться. Под влиянием судьбы или Сфинкса. Сфинкс тоже тут оказался. И заметил меня раньше, чем я его. Когда наши взгляды встретились, он не выглядел удивленным. — Какие люди, — проговорил он и осмотрел меня снизу-вверх. Такие, как я, не тратят последние деньги на выставку. Как я, в защитного цвета куртке и резиновых сапогах по колено, в облезлых джинсах и со спортивной сумкой в руках. Её у меня сканировали на входе с особой тщательностью. Чем-то им не угодил тюбик с зубной пастой. — Тебе того же, — ответил я чисто для приличия. — Решил приобщиться к искусству? Или… — он кивнул в сторону сумки. — тебе негде ночевать? Отнекиваться и скрывать правду было глупо, тем более, мне казалось, что Сфинкс уже все понял и теперь строит из себя непойми что. Поэтому я выложил прямо и без колебаний: — Я ищу Курильщика. На середине предложения мой голос дрогнул, а Сфинкс даже не шелохнулся, что усилило мою уверенность в его проницательности. Он поскреб носком ботинка об задник левой ноги и, передернув плечами, сказал: — Он сейчас не здесь. — Не здесь, — обреченно повторил я за ним и в тот момент мне больше всего хотелось осесть на пол и схватиться руками за голову. — Не в зале — поправился Сфинкс. — Он отдыхает в кабинете. Ты знаешь, постоянно толкать коляску весьма утомляет. Я снова внимательно посмотрел в его глаза. Это был просто познавательный факт или упрек мне? Упрек мне в чем? Что я не толкаю его коляску? Что я не должен был уезжать на автобусе шесть лет назад? Ему-то откуда в таких вещах разбираться, он вообще хоть кого-то любил в этой жизни? Мне не хотелось разводить демагогию прямо здесь и сейчас, поэтому, досчитав про себя до пяти, я спросил: — И где этот кабинет? Когда мы с ним оказываемся один на один, сложнее всего подобрать слова. Ощущение реальности полностью стирается. Вот он вроде бы я, Черный, и вот он, Курильщик, сидящий в своей коляске и зависший в боковом положении. Только оглянувшийся, когда я повернул ручку двери и буквально ввалился в комнату. Зависает, рот чуть приоткрыт и глаза становятся в одно мгновение подозрительными. А потом я делаю шаг, и он разворачивает свою тяжелую коляску одним движением, и мы смотрим друг на друга. Да уж, от этого взгляда никуда не деться. Его нельзя просто так проигнорировать. Его нельзя запихнуть в дальний уголок сердца и не замечать много лет. — Я тут… — на ум ничего лучше не приходит — проходил мимо, зайти решил. Вроде бы отмирает. Дергается в своей коляске и приглаживает быстрым жестом низ рубашки. Я тоже неосознанно поправляю на себе одежду. Как мне кажется, безрезультатно и зря. Грязь грязью, лучше не становится ни капельки. Выдавливает из себя какие-то нечленораздельные звуки и, сжав руки в кулаки, уточняет: — И как? Тебе понравилось? Конечно понравилось. Как могло быть иначе? Я же на протяжении десяти месяцев гонял в соседнюю деревушку и вымогал у местной шпаны газеты, чтоб вырезать заметки о тебе, талантливом художник Эрике Циммермане. И потом хранил их между страниц карманной книги, будто тринадцатилетняя фанатка Эминема. Эта книга у меня и сейчас с собой, оттягивает карман брюк и углом упирается мне… не в живот, нет. В самое сердце. — Хорошие картины, — выдавливаю из себя и ставлю на пол свою ношу, как будто только сейчас вспоминаю, что она мне вообще-то плечо оттягивает. Курильщик задумчиво смотрит на сумку. Как будто в ней бомба. Или автомат Калашникова. — Ты возвращаешься в город? — спрашивает абсолютно безэмоционально и от этого мне становится страшно. Забыл? Переболел? Разлюбил? Что мне теперь делать? — Да, — смотреть на него неловко, но понимаю, что если мы сейчас останемся в гробовой тишине, то будет еще хуже, поэтому пускаюсь в какие-то неразумные и ненужные объяснения. — Это изначально была плохая идея — иметь с Рыжим что-то общее. Он оказался тем еще засранцем. Ты даже не представляешь, как сильно он мне насолил. Я теперь здесь, — и на выдохе, совсем обречённо, — Хочу работу найти, устроиться. Он внимательно смотрит на мои ноги, подозреваю, что только из-за того, что смотреть больше некуда, и опирается на подлокотники. На голове беспорядок, как всегда, стоит ли этому удивляться? Умиляться — да, чувствовать, как от нежности сжимается все внутри — да. Но не со странным чувством смотреть на его макушку, забытую, но все еще знакомую. — Понятно, — бормочет Курильщик тихо и откидывается на спинку коляски, как будто бы теперь успокоившись. — Будешь чаю? Он помогает мне устроиться в местном хостеле, обещает на следующий день помочь найти какую-нибудь квартиру. Уже лежа под толстым одеялом на нижней полке и задумчиво глядя в стену, думаю о том, правильно ли вообще делаю, хорошая ли это идея. Я хочу быть с ним. Хочу прямо сейчас быть с ним. Да и уж раз на то пошло, я просто хочу его. Почему он такой неотзывчивый? Он не рад мне? Или просто растерян? Это я не умею появляться нормально в его жизни? Утром завтрак из закромов, быстрая зарядка, и я слетаю по ступеням вниз — мы договорились встретиться около его дома. Он неподалеку, всего в пяти кварталах, которые кажутся мне длинными и странно бесконечными. Он уже на улице, сидит и кутается в свою тонкую куртку. На громкий стук резиновых сапог поворачивается и щурится от солнца за моей спиной. У него под глазами темные круги. — Ты, кажется, не выспался, — отмечаю и наблюдаю за тем, как пожимает плечами. Да уж, не с этого стоит начинать разговоры. — Накатило что-то. Внезапно так. Полночи просидел за мольбертом. Внезапно кивает на мои ноги: — Интересная у тебя обувка. Тоже смотрю вниз. — Еще не купил новую, — звучит как очередное оправдание, но пусть оно лучше будет, чем нет. — А по болотам, знаешь, легче в таких ходить. У нас там община была. Хочется еще добавить «ну ты знаешь», но просто язык не поворачивается, и я затыкаюсь. Наверно затыкаюсь вовремя, потому что Курильщик трогается с места и, проехав мимо меня, направляется к выходу со двора. — Идешь, да? — бросает через плечо и хочет опять ухватиться за колеса, но я подхватываю коляску раньше. — Куда едем? — уточняю и невольно опускаю взгляд вниз. Макушка. Завиток. Волосы мягкие. Курильщик шмыгает носом и плотнее кутается в ткань. Странно, на улице вроде не холодно, не зима. — В Галерею. Я попросил найти тебе место. Там меня ведут в отдел кадров и определяют в один из архивных отделов — перебирать бумажки, работенка непыльная. Хотя бы не полы драить, но на самом деле я на все сейчас согласен. Что странно, в этот же день выдают аванс, чтоб я смог расплатиться еще за несколько ночей в хостеле. О том, что мне делать дальше, я понятия не имею. В голове ни одной мысли и это скорее от того, что рядом со мной Курильщик. С ним я всегда становлюсь таким, хоть и пытаюсь не показывать этого. У Курильщика такой вид, будто он хочет что-то сказать. Старается не смотреть мне в лицо, только скользит взглядом по одежде и иногда грузно вдыхает воздух. Я бы на самом деле так же себя вел. Когда мы уже снова хотим выйти из Галереи, нам в спину доносится: — Стойте! Циммерман! Подождите! Курильщик разворачивается с таким видом, будто готов расшибить голову любому, кто подойдёт к нему. — Что вы будете делать с посылкой? — спрашивает администратор. Я видел его сегодня бесчисленное количество раз. Чувство, будто он нас предследует. — Посылка? — переспрашивает Курильщик. — Уже неделю лежит, — как будто с упреком отвечают ему. Этот тон мне очень не нравится и больше всего сейчас хочется оставить синий след где-нибудь на лбу у этого упрекщика. — Надо забирать, места не хватает. Мы с Курильщиком синхронно оглядываем Галерею. Здание площадью около двухсот квадратных метров, как пять моих общин, а посылку им подержать негде. — Ну тогда выносите ее сюда, — проговаривает Курильщик и смотрит на меня. Внимательно смотрит. — Тебе надо помочь ее дотащить? — догадываюсь и поражаюсь собственной непроницательности. Можно было и самому предложить помощь. Как всегда, Черный, все как всегда. — Было бы чудесно. Я впервые за эти два дня, впервые за время, как мы встретились, вижу его улыбку. Немного грустную, правда, но улыбку. И меня накрывает так же, как накрывало раньше, когда между нами ничего не было, но я понимал, что что-то не так. Когда мы с ним перебирались на одну кровать в Четвертой и ждали, чтоб все ушли. Когда я валял его в весенней траве, и он мешал между собой смех, фразы «Ну хватит», «Если увидят, знаешь, что подумают?» и «Ты мне живот отдавил». Когда «совершенно случайно» встречались после обеда в библиотеке среди стеллажей с пыльными энциклопедиями. С каким-то самодовольством я смотрю на то, как буквально светится изнутри Курильщик. И все мои сомнения пропадают. — Куда тебе поставить это? — уточняю я, как только оказываюсь в прихожей. В маленькой тесной прихожей, из которой ведут три двери и один очень длинный коридор, конец которого пропадает во мраке. Этот коридор будит во мне какие-то странные воспоминания — какие не должны просыпаться, как все то, что связано с Домом или напоминает о нем. Интересно, у Курильщика появляется такое же чувство? — Скидывай сюда в угол, — просит он севшим голосом, стягивая с себя шарф в красно-белую клетку. Углы у него — все четыре штуки — завалены хламом, среди которых узнаются ножки мольберта, рамы, ткани желтого цвета, выцветшие холсты, пакеты, тюбики и несколько маленьких баночек. Я делаю так, как он просит, единственно что не скидываю, а аккуратно кладу чуть в стороне от общего безобразия. Нарочито медленно, чтоб не упустить ни секунды рядом с ним. И я очень не хочу думать о том, что мне теперь в этой квартире делать нечего, нужно уходить, а не стоять и смотреть, не в стену даже, а куда-то мимо нее, не надо вслушиваться в сиплое дыхание Курильщика. Слышу звук проезжающих по паркету колес. Останавливается позади меня так, что его колени упираются аккурат мне в бедро. — Ты же думал обо мне? — спрашивает, руками обхватывая меня поперек и, притянув к себе ближе, упирается лбом в поясницу. Мне огромных усилий стоит не навернуться. Случись это, придется собирать Курильщика и его коляску по частям. — Думал, — на выдохе признаюсь, прекрасно понимая, что он имеет ввиду, и кладу свои ладони поверх его сцепленных в замок пальцев. Руки запачканные, натертые, на мозолях — видно на турниках постоянно занимается, или просто из-за того, что колясник — и так удобно обхватить его большой палец и провести по нему. Почти что эротика, почти что признание. Потирается лбом и поворачивает голову, прикладываясь к пояснице уже щекой. Я его, конечно, не вижу, но каждое дыхание, каждую пульсацию на виске, каждое движение ресниц чувствую. И это намного лучше, чем если б он был сейчас передо мной. — Отпусти-ка, — прошу, сам понимая, насколько эта просьба глупо звучит. Как будто будь я на его месте, послушался бы. Но он отпускает и никак не комментирует момент, когда я разворачиваюсь к нему. Мнет в руках свою рубашку и внимательно смотрит снизу-вверх. В прихожей полутьма, но мне кажется, что в его глазах мелькает свет. — Так и не зажил шрам? — кивает на мою ладонь, где на ребре уродливой белой полоской тянется порез. Давняя история, еще Домовская. — Ты правда хочешь поговорить об этом сейчас? — спрашиваю, почти что нависая над ним. Курильщик как-то странно всхлипывает и, буквально на секунду опустив взгляд в пол, произносит: — Нет. Это для меня как спусковой механизм. Слетаю с предохранителей, я, совсем чуть-чуть обезумевший, выдергиваю Курильщика из коляски, прижимаю к себе и подхватываю под бедра. Его руки привычно ложатся на плечи, носами сталкиваемся, пытаясь найти губы друг друга, и он неуклюже чмокает. Я хочу положить ему руку на затылок. Хочу, зафиксировав в одном положении голову, вылизать ему рот, и пусть только пискнет, что противно. Хочу исцеловать его руки, от кончиков пальцев до ключиц. Хочу вжать лицом в матрас и выбивать стоны, не давать сжимать зубы. Хочу сделать так, чтоб ни о ком другом больше и подумать не мог, кроме меня. Мычу ему в губы «Стой, подожди» и он отодвигается. Вид у него… нет, лучше не думать об этом, а то можно и не дождаться главного. — Где у тебя спальня? Без слов кивает в сторону коридора. Несу его прямо так, как маленького ребенка. Пока идем, он пытается ткнуться мне губами в шею, но после того, как я пару раз натыкаюсь на стену, прекращает это. — Сейчас, сейчас… — многообещающе шепчу ему на ухо и уже что-то совсем не двусмысленное упирается мне чуть выше ремня. Шторы у него не задернуты, в окно бьют сумеречные лучи. В их свете кожа у Курильщика кажется фарфоровой, особенно на шее и груди. Я пытаюсь раздеть его, но он мешается мне, в свою очередь стягивая одежду с меня. Заканчивается тем, что я перехватываю его руки и завожу за голову, наваливаюсь всем телом и языком начинаю исследовать путь от мочки уха до впадины между ключиц, рисуя W-образную дугу. Под языком его бешенный пульс и сбитое дыхание. — Давай разденемся, — хрипит из последних сил. Жмурится, шумно втягивает воздух и руки хочет вырвать. Я бы был согласен на все — сделать это, не раздеваясь, чуть приспустив его и свои брюки, наскоро растянуть и, перевернув на живот, войти. Был бы согласен, но сейчас не тот момент. Сейчас момент, когда этого будет мало. Мне уже надоело делать это по-собачьи, видя только спину партнера и представляя, что на его месте сейчас до боли знакомый парень. Надоело просто выпускать пар. Зачем делать столько пуговиц на рубашках, зачем? Зачем ты такое носишь, Курильщик? Нависаю над ним, соприкоснувшись лбом с его, чувствую горячее дыхание на подбородке. Терпит, наблюдает за моими движениями. Наверняка уже на пределе. Наверняка боится, что я снова обездвижу и буду пытать неспешными поцелуями и поглаживаниями. О, я хочу. Знал бы он, насколько хочу узнать, где у него предел, в какой момент он не выдержит и попросит о большем. Или может… в какой момент у него на штанах расползется влажное пятно. Сам снимает с меня футболку, ненароком проводя по прессу и груди. Смотрит, глаза полуприкрыты, а меня всегда выводил из себя этот его взгляд. По-хорошему выводил. В том смысле, кому не нравится, когда на тебя смотрят с таким вселенским обожанием? С брюками сложнее. С брюками не удается игнорировать упирающийся в ширинку ствол. Курильщик шипит, когда слишком резко дергаю за молнию, и я успеваю только кинуть ему «Прости», прежде чем снять с него такую ненужную сейчас одежду. Подтягивается выше, наверное, хочет сделать то же самое со мной, но я ему этой возможности снова не даю. В какой-то степени чувствую себя эгоистом. Но руки у него дрожат, а терпеть больше не можем ни он, ни я. Расправляюсь со своими брюками. И теперь кожа к коже, ближе некуда. Он целует меня куда придется, выводит на спине плавные линии и гладит поясницу. Я… я уже с ума схожу. Сжимаю его так сильно, что еще чуть-чуть и его, возможно, переломит где-нибудь в позвоночнике, впиваюсь зубами в шею, оставляя не розовые даже, а багровые следы. Это мне аукнется, точно аукнется. Тянется к тумбочке и ожидаемо вытягивает оттуда тюбик со смазкой. — Презерватив, — напоминаю ему. Курильщик вертит головой из стороны в сторону. — Не надо, я недавно проверялся, — говорит, уже откручивая рифлёную крышку и, когда это у него получается, добавляет — Ничем не болею. — Но я же тоже могу тебя заразить. Вид у него озадаченный, губы складываются в трубочку и выдают многозначительное «о». Как будто только что подумал об этом. Дурак. Снова тянется к тумбочке, и почти что швыряет в меня серой квадратной упаковкой с обрывистым «последний тут завалялся». Я, стараясь ни о чем лишнем не думать, пристраиваюсь между его ног. Целую живот, языком вокруг пупка и ниже, огибая розовую головку, и не притрагиваясь к ней. Выливаю на пальцы чуть ли не половину тюбика, боюсь поранить, потому что мало ли когда у него был последний раз. Чувствую, что если спрошу, то мне станет только хуже. Спокойно, Черный. Ты ведь тоже не святой, над сохранением собственной верности не парился. И все-таки когда в нем с легкостью помещаются два пальца, а потом еще так же легко третий, мне становится немного не по себе. Наверно, это как-то очень сильно видно, потому что Курильщик перехватывает мою свободную руку и сжимает в своей. — Не время для самоанализа, Черный, — выдает с полуулыбкой и с ироническими нотками в голосе. Не знает. Не знает, что я могу заставить его замолчать, просто прикоснувшись губами чуть выше своих пальцев, уже методично двигающихся туда-сюда, но все еще плотно обтянутыми им. Не знает, что если провести пальцем круг вокруг основания, то он задохнется своими словами и наконец прикроет рот. Не знает, что когда он подо мной ТАКОЙ, трепыхающийся и доверчивый, я на все ради него готов. Мы делаем это не в самой удобной позе — скажет любой обыватель. Скажет, что и ему в напряг в пояснице прогибаться, и что если на живот ляжет, то мне легче будет. Но все-таки… его лицо — это нечто. Зубами разрываю упаковку, действую машинально и быстро. Вытягиваюсь и приставляю головку ко входу. Перед тем, как двинуться, снова оглядываю его, жаждущего, просящего. Рот приоткрывает и сказать наверно что-то хочет, может даже какую-нибудь фигню, но потом так же резко смыкает губы и кивает мне. В нем тепло. И все же узко. По лицу не понять, то ли больно, то ли до одури приятно. На всякий случай останавливаюсь и наклоняюсь к нему, мажу губами по зажмуренным векам и целую в висок. Он кладет руки мне на ягодицы и давит, просит двинуться дальше. То время, пока он привыкает ко мне, направляю на то, чтобы, зажав между рук его лицо, исцеловать полностью. И, как мечтал, залезть в горячий рот языком, провести по нижнему ряду, и — что удивительно, ведь до этого он это дело не любил, — почувствовать, как отвечает на такую незамысловатую ласку. Когда начинаю двигаться, дергается вместе со мной и протяжно стонет, мне же в рот. Когда вжимаю его в кровать, угрожающую от любого особо сильного напора рухнуть, впивается мне зубами в левый бицепс и тут же зализывает укус. Кусает не случайно. Случайно не оставляют целую дорожку следов. Мстит? В теле звенит от напряжения. В голове пустота. Реальность где-то уже на периферии сознания и весь мир сужается только до этой комнаты, только до нас с Курильщиком. С Курильщиком, который при каждом толчке издает такой протяжный — не стон даже — вопль. Боже, как с ним… не как с другими. Закидываю его левую ногу себе на плечо, правую чуть отодвигаю в сторону. Не знаю зачем, притрагиваюсь губами к его щиколотке, просто так, и прикрываю веки. Мы чуть съехали вместе с постельным бельем, его голова уже не на постели, а опасно с края свисает. Губы припухли от поцелуев, красные, сочные. Чуть наклоняюсь, веду большим пальцем по нижней и, приоткрыв рот, хватаюсь за нижний резец. — Ты мне… зуб выбить… хочешь? — спрашивает, и его голос доносится до меня как сквозь туман. Веду рукой вниз, к ключице. Снова касаюсь шеи, бьющейся венки и ужасаюсь — очень не вовремя — тому, насколько гигантской выглядит моя рука по сравнению с его шеей, такой аккуратной и тонкой. Сквозь дымку доносится его жалобное и обрывающееся на середине «Черн…». Приставляю сложенную в кулак ладонь к его головке, чтоб следующим движением толкнулся в него и протяжно застонал. Меня вдруг затапливает иррациональная злость. За то, что так долго тянул со всем этим, что дураком был, что не понимал, какая фигня со мной происходит. Дело не только в Курильщике, дело вообще в той общине. Давно понять надо было, что мне там не место. Мне место… здесь. Жалобно воет и хрипит все сильнее. Я понимаю, что и он тоже. Тоже обвиняет себя во всем этом, тоже думает о безвозвратно утерянном времени. Не надо, Курильщик, не надо. Никогда представить не мог, что однажды смогу зарычать. Но вот теперь, навалившись на него сильнее и удобнее перехватив ноги, из груди вырывается самый что ни на есть животный рык. Еще один стон, еще, еще. От этой тупой злости не могу кончить. Двигаюсь рвано и не собранно, потеряв ритм и вслушиваясь только в сдавленные звуки, доносящиеся снизу. Жмурится, моя ладонь ловит подрагивания и чужие пальцы сдавливают плечи ничуть не нежно. Цепко, сильно. Движение, и рукой чувствую горячую влагу. Курильщик подо мной выгибается особо сильно, сдавленно выдыхает и дергается в моих руках. Дергается так, что если б не ухватил в последний момент, то он бы на пол свалился. Теперь, когда не брыкается из стороны в сторону, можно прижать к себе и всего несколькими толчками, еще чувствуя, как сокращаются мышцы после оглушительного оргазма, довести себя до финала. Чувство, как будто разрывает на мелкие кусочки. Так хорошо, что даже немного больно. Больше хорошо, конечно, но даже не вполсилы приятно так, как было раньше с другими. Горячо. И влажно. То, как стягиваю с себя резинку, завязываю ее и кидаю в угол, совершенно не контролирую. Делаю механически. Не думая. Лбом утыкаюсь ему во впадину в груди. И лежу так, наслаждаясь стуком чужого сердца. Наслаждаясь его руками, перебирающими мои короткие волосы. — Тебе тоже сейчас тяжело дышать, да? — на полувыдохе спрашивает Курильщик. Щекой чувствую вибрацию и непроизвольно дергаюсь. Только лишь потому, что переполняют чувства и дышать действительно тяжело. Как, в принципе, и все остальное. — Да, — на выдохе произношу я и поудобнее перехватываю его под ребрами. Кожа у него тут мягкая, одно удовольствие прикасаться. Внезапно дергается и слышу, как шмыгает носом. Не отрываясь от него, веду рукой выше, наощупь нахожу его лицо и большим пальцем провожу по щеке. Ну да, влага. — Ты сейчас плачешь? — выходит больше удивленно, чем успокаивающее, на всякий случай я прикасаюсь губами к его ключицам. Невесомо, просто обозначая свое действие. — Я не хочу плакать. Это слишком сильно. Знаю, Курильщик, знаю. Мне тоже сейчас кажется, что все это сильно. — Что-то не так? — уточняю на всякий случай и заглядываю в его лицо. Глаза только чуть красные и под правым влажная дорожка, а так больше ничего нет. Как будто не разрывает его сейчас на части. Как разрывает меня. — Больно? — Нет, — качает головой. Кажется таким маленьким, по сравнению со мной, а тянет так, что меня на месте подкидывает и вот уже я снова лежу на нем, а он запечатывает мне рот. Подозреваю, чтоб я не начал тут разводить вопросы кто виноват и что надо было делать. — Ты же не думаешь, что я пригнал сюда ради простого траха? — успеваю выскользнуть из его обхвата и пробормотать в его губы. Щурит глаза и с неким страхом уточняет: — А это было бы возможно? Мог бы и не спрашивать. Тут сомнений быть не может. — Нет конечно. После такого возвращаться в хостел не то что странно, просто неудобно. После такого даже отрываться от Курильщика неправильно, тем более он вроде как и не настроен отпускать. Не знаю, стоит ли рассказывать о том, как в скором времени меня по настоятельству самого Эрика Циммермана переводят в его менеджеры и эту новость потом мочалят в нескольких газетах, которые доверия не внушают, но мне почему-то от этого неприятно. Хорошо хоть не прознали о том, что мы снимаем одну квартиру. Мне в какой-то мере наплевать на то, что про нас думают и что говорят. Правда плевать. Но все равно в такие моменты, когда эта тема затрагивается, меня передергивает. И я не могу понять, почему. Я думаю, он все понял еще в доме — Сфинкс. На счет других не уверен, но то, с каким спокойствием они говорят об ориентации Курильщика, которую он особо не афиширует, наводит на мысли. Еще думаю, что это Сфинкс подготовил отца Курильщика. Он смотрел на меня в нашу первую встречу странно, уточнил «Вы Черный?», глянул на своего сына, как оказалось потом, впервые за долгое время искрящегося от счастья, кивнул мне одобрительно и пожал руку. Не знаю, можно ли это считать за прием в семью, скорее всего, да. Через несколько месяцев после моего возвращения я спрашиваю у Курильщика, просто так: — Тебе Рыжий обо мне когда-нибудь что-нибудь рассказывал? Он смотрит на меня так, будто я прочитал его мысли или что-то вроде. — Говорил только, что у вас все относительно хорошо и что у тебя все хорошо. Курильщик говорит это с таким выражением, что на ум мне приходят не самые лучшие выражения. — Только это? И больше ничего? В комнате тихо, слышно, как водит углем Курильщик по плотной бумаге. Он поднимает на меня взгляд и, внимательно вглядываясь, спрашивает: — Ты точно хочешь знать? — Ну да, я же спросил. На самом деле я теперь уже совсем в этом не уверен и киваю с натяжкой. Имя Рыжего мне слышать хочется слышать меньше всего, все-таки как бы он меня не называл, на самом деле это он предатель — Еще он говорил… что ты… как бы сказать… Обычно говорят, переболел. Я хмурюсь и на всякий случай сцепляю руки в замок, чтоб не возникло желания прямо сейчас сорваться с места и кинуться на вокзал, покупать билеты до той глуши, где стоит наша община. — В том смысле, что тобой переболел? Курильщик мычит «угу» и сильнее заматывается в свою толстовку, в которой сидит. — Я же туда письма писал. В общину. — Ты писал туда?! — Тебе тоже писал, но ты не отвечал. Тут бы надо действительно что-то сделать, но я продолжаю стоять и смотреть на Курильщика. Который неожиданно сникает и откладывает от себя эскиз. — Мне, наверное, не надо говорить, что я туда еще и деньги переводил, — бормочет он. — Чувствую себя теперь как-то не очень. — Не надо. Это все Рыжий. На самом деле не стоит его обвинять во всем плохом, что произошло в моей жизни. Он не самый плохой человек. И вряд ли ему сейчас хорошо от понимания, что своим желанием удержать меня в общине и нежеланием, чтоб мы с Курильщиком были вместе, он сделал все наоборот. Это похоже на притчу. Очень странную притчу без начала и конца.