Омела — вечнозеленый паразит

Кому как, а мне в последнее время кажется, что в доме вещи берутся из ниоткуда и пропадают в никуда. Это похоже на злую шутку, совсем не забавную, потому что не совсем приятно чувствовать, как к твоей щеке присасывается кто-то другой, пока ты находишься под пристальным вниманием трех десятков глаз. В основном скучающих, но есть и те, что выражают явный восторг — по какому поводу, не понятно. По крайней мере мне, но стоит чужим губам отлипнуть, ситуация возвращается в прежнее русло и время будто снова начинает идти. Я потираю ладонью мокрое место, недовольно жмурясь. Смотрю над собой, прямо на молодо-зеленую ветку с маленькими ягодками и хватаюсь за колеса, чтоб скорее уехать из вмиг наполнившейся множеством голосов столовой. Далеко сбежать не получается — около телевизора собираются на своих переносных матрасах девчонки. Они плетут что-то из разноцветных ниток. С одной стороны безумное месиво красок, с другой стройный рисунок. Я удивляюсь этому ровно секунду, потом до меня вдруг доходит, что я не настолько маневренный и проехать мимо них не удастся. Разочаровавшись, уезжаю в противоположную сторону, где тоже не лучше. По полу рассыпаны сине-алые обрывки бумаги, на стене красуется темно-серое пятно — последствия взорвавшейся в неумелых руках хлопушки. Наклоняюсь вниз, чтоб рассмотреть эту красоту, но вблизи она какая-то блеклая и совсем неинтересная. Наверное, это что-то со мной не так, раз совсем не трогает это все. Что-то внутри не дает со счастливым выражением лица вырезать из бумаги снежных ангелов и развешивать их под потолком. В кои-то веки спальня имеет приличный вид. Можно лечь на кровать, не боясь, что прожжешь рубашку об оставленный тлеющий окурок или ореховую скорлупу. Можно схватить с тумбочки очередной мандарин, которых теперь по дому навалом, их кожурой забиты все мусорные мешки. Даже на входную дверь смотреть стало интереснее — с внутренней и внешней стороны на ней висит венок. Его соорудил кто-то из наших. Не знаю кто, но явно не Сфинкс. Венок был сделан добротно, и протезами прилепить шишки к еловым веткам так крепко было бы проблематично. Я скоро покроюсь сыпью из-за того, что питаюсь в основном цитрусовыми. Пальцы желтые, что удивительно, совсем не от никотина. Пахнут не очень приятно, даже кошки, когда я тянусь к ним, подозрительно принюхиваются. Я и сам бы не стал доверять тому, у кого пальцы по казанки в оранжевой пленке. И воротник такой же, потому что терпения каждый раз очищать от кожуры фрукт становится все меньше и меньше. Сок брызжет во все стороны, я даже готов посочувствовать тем, кто меня окружает в такие моменты. Что-то подсказывает мне: есть так много мандаринов вредно. Я почему-то представляю себя через десять лет, покрытого сморщенной кожицей и почему-то с болотным хвостом на макушке. Видение настолько четкое, до меня не сразу доходит, что на самом деле оно является сном. Оттого пробуждение в разы страннее и неприветливее. Я продираю глаза и сажусь на кровати. На тумбочке снова горка фруктов. Подумываю потянуться к ней, но перед глазами я — желтый и неровный. Вздрагиваю от этой мысли и скорее разворачиваюсь, чтоб подтолкнуть к себе коляску. Подходит Македонский и безмолвно спрашивает: «Куда-то собрался?». Я качаю головой и бормочу что-то про самостоятельность и желание побыть одному. Он снабжает меня одеялом. Вспоминаю, что после недавнего выключения отопления по дому бродит морозное дуновение, совсем не приятное, особенно когда до этого пролежишь с температурой, обмотав шарфом больное горло. Включать фонарь сейчас нет смысла, потому что до выключения света добрых три часа, и по коридорам туда-сюда снуют то наряженные в красные юбки девочки, то подозрительно-веселые парни. В одном из закутков Красавица пытается найти баланс — с одного плеча свисает змеей светящаяся гирлянда, обмотавшись кольцом вокруг всего корпуса, а на голове что-то в виде золотой короны. Ослепленный буйством красок, прикрываю глаза и пытаюсь пробраться сквозь толпу. Из открытой двери второй слышится громкая игра патефона, какая-то веселая песня, мне на радость, совершено не связанная с Рождеством. Когда проезжаю мимо комнаты Птиц, кажется, будто вижу профиль Стервятника, плотным контуром обведённого на фоне серой тьмы. На голове у него что-то вроде колпака. Я снова потираю глаза, не совсем уверенный в том, что только что увидел. На повороте меня осыпает конфетти. Я с интересом смотрю на яркую звезду, покоящуюся теперь на моем колене. — Пуф! Ты видел, а? Как взлетела?! Адресовано это, конечно, не мне, но я на всякий случай киваю. Фара, зачинщик безумства, смотрит на меня оторопело, будто бы замечает только сейчас. — Черт, — проговаривает он без какого-либо сожаления и вдруг резко делает движение назад. Я чувствую себя как герой фильма про Индиану Джонс, потому что колясник переводит взгляд куда-то за меня, все выше и выше, пока не останавливается. — Не стрелять бы тебе им в помещении, — слышится наставнический голос из-за моей спины, и я в очередной раз готов зажать голову в тиски. — А то что? — спрашивает с вызовом Фара. Черный обходит меня по эллипсу, не забыв провести кончиком пальца по подлокотнику в опасной близости от моей руки, приближается вплотную к горе-пиротехнику и, угрожающе нависнув над ним, цедит сквозь зубы: — А то убью. Фара выпрямляется, спешно объезжает нас и укатывает вдаль. Не сильно мне верится, что колясник в угрозу Черного поверил, скорее просто решил не разжигать конфликт на ровном месте. В конце концов, кто он ему, чтоб указывать, что делать? Я, поджав губы, смотрю на кроссовки Черного, которые с двух сторон лоснятся от постоянного бега по спортзалу, перевожу взгляд выше, на руки, сложенные на груди, и снова выше, на полотенце, перекинутое через плечо. — Как тебя тут не угробили ещё? — спрашивает Черный со смешком в голосе. Пожимаю плечами. Сам не знаю, почему от постоянного шума и трескотни живы уши. Черный пропускает несущихся по коридору с криками «А ну быстро с дороги!» логов. Среди них Лэри. На меня не смотрит, словно меня здесь нет. В руках у него маленькая коробочка, подозреваю, с подарком. — Я иду заниматься. Ты со мной? — спрашивает Черный. Если выбирать между поглощённой праздником толпой и очень уж самомнительным Черным, я, пожалуй, выберу второе, потому что, уверен — уж он-то не будет нервировать, подтягиваясь на своих турниках. — Давай. Не сказать, что я зол и хочу закатить ему тут истерику за то, что он натворил в столовой, но и не сказать, что могу теперь спокойно находиться рядом с ним, не боясь, что в очередной раз выкинет что-то эдакое. Черный идет, стянув с плеч полотенце, вертит им в воздухе и изредка посматривает на меня, словно пытается разглядеть что-то. Чем дальше уходим к учебной части, тем тише становится, и тем жутче оказывается наткнуться на Ральфа почти что рядом со спортзалом. — Куда идете? — спрашивает он, не проявляя, впрочем, никакого волнения или озабоченности. Знает, что мы не те, кто будет чудить. — В спортзал, — просто отвечает Черный. Ральфа оглядывает его и меня сверху вниз и уточняет: — Оба? Черный подтверждает: — Оба. Мужчина сторонится, давая мне поехать. В этом месте некрутой спуск, который Черный помогает преодолеть, придерживая за ручку коляски. Оказываемся перед широкими дверьми спортзала. Сюда еще долетают отголоски праздничной музыки, но, как только Черный отпирает двери своим ключом и проталкивается вместе со мной внутрь, мы словно попадаем в вакуум. Черный бьет раскрытой ладонью по выключателю и свет, сделав две попытки, наконец, загорается в лампах под потолком. Мне кажется, будто теперь весь дом знает, что мы здесь. Я заворачиваюсь в отданный мне Македонским плед. Прямо рядом с дверью открытое окно. Черный подходит к нему и одним движением захлопывает, после начинает активно крутить руками. — Тихо тут, — отмечаю я. Черный со мной соглашается. — Поэтому мне здесь так нравится. Ничего не отвлекает, и подумать можно. Черный начинает бегать по кругу, слишком быстро для того, кто даже ноги не разогрел. Я не то чтобы знаток, как правильно заниматься лёгкой атлетикой, но зато очень часто читаю надписи на стенах физкультурного кабинета, где написано, что да как устроено в человеческом организме. Отъезжаю чуть в сторону, где нет сквозняка и откуда лучше видно улицу. Жалею, что не взял с собой альбом или хотя бы плеер. Наблюдать за скачущим туда-сюда Черным не сильно увлекательно. Когда он идет на брусья, становится интереснее, потому что в промежутках между подходами он умудряется рассказать о том, как проторчал в библиотеке целый день, объясняя, куда пропала взятая им неделю назад книга. Предысторию я знал прекрасно — вчера днем Черный пришел в комнату и нашел на кровати обрывок корешка. Только его, и больше никакого намека на книгу. Это было странно, потому что никто из четвертой точно бы не стал заниматься таким ребячеством, а Нанетта не настолько еще сошла с ума, чтоб давиться желтым офсетом. — Сильно досталось? — спросил я. — Да нет. Обещал возместить убыток, и меня простили. Я понятливо качаю головой. Руки занять нечем, поэтому вывожу пальцем узоры по пятнистому пледу, следя за движением пересекающихся окружностей. Упав около моих ног, Черный начинает отжиматься. Я смотрю на его светлую макушку, завороженный зрелищем. С моего ракурса кажется, будто он целует пол, и удержать смешок не получается. Черный резко останавливается и косится в мою сторону. Ничего не говоря, встает и направляется к окну. Отодвигает в сторону ящик с поролоновыми палками и выуживает оттуда полиэтиленовый пакет, в котором, боже правый, снова мандарины. Около окна холодно и это, скорее всего, можно использовать, как холодильник. — Ты вроде ужин пропустил? — спрашивает Черный, подтаскивая пакет ко мне. Да, пропустил. Спал, не в силах собраться в кучку и выехать из комнаты. Особенно после того, что натворил Черный. Запускаю руку вовнутрь, обхватываю один из фруктов и вытягиваю. На боку маленькая наклеечка, заставляющая посмотреть на Черного и спросить: — Так это ты на мою тумбочку постоянно их складывал? Мнется, жует изнутри щеку и через силу отвечает, хотя и так уже все понятно: — Да, я. Как догадался? Стучу пальцем по наклейке и губы Черного складываются в понятливое «о». — Как-то не подумал об этом, — произносит он и садится рядом со мной, подогнув ноги по-турецки. Подбородок мне на колено и вторую руку, той, что не держит на колесе, чтоб коляска не укатилась в сторону, хотя это не так-то легко при моем весе, на подлокотник. Я начинаю чистить мандарин, снова забрызгиваю свою рубашку мелкими пятнами. Черный смотрит на них с интересом. — Так вот откуда они у тебя… Кожура спокойно летит на пол, там ее подхватывает Черный и сгребает в кучку. Сам тоже тянется к пакету. Во рту становится кисло. Очень. Эти больше похожи на лимон, но чувство удовлетворения никуда не исчезает. Я думаю о том, что пора бы уже наступить новому году, чтоб совесть больше не пыталась всякий раз направить меня на путь истинный. Одна долька за другой пропадают, и когда не становится их всех, Черный вдруг застает врасплох с вопросом: — Тебе не понравилось, что я тебя поцеловал? Я непроизвольно дёргаюсь и Черный, расценив это по-своему, быстро разворачивается в мою строну и хватает коляску. Тяжело выдыхаю. — Нет, понравилось. Но вот… Слов подобрать не удается. Черный торопит: — Вот?.. Снова выдыхаю. Объяснить сложно. Целовались ведь до этого, сам понимает. Только вот тогда за закрытыми дверьми, а тут на глазах почти всего Дома. Вряд ли, конечно, эту новость будут мусолить очень долго, и я вообще сомневаюсь, что она будет кому-то интересна. Но ведь это все равно неприятно, когда за твоей спиной обсуждают тебя же. — Тебе не кажется, что это личное? — спрашиваю я. — Кажется. Но это ведь традиция. Кукла с Красавицей постоянно по закоулкам, никого не стыдясь, а я что… Это его «что» повисает в воздухе и бьется о стены. Я начинаю собирать со старого пледа катышки. Так сидим где-то минуту. Традиция… Я о ней только вчера услышал. Табаки был искренне удивлен моему незнанию того факта, что надо целоваться под веткой омелы, а Черный еще так странно на меня посмотрел из-под бровей. Тогда-то я не сильно понимал, что к чему. А потом в столовой. Не заметил ее, висящую прямо под потолком, а Табаки заметил и на всю столовую сказал, что вот, меня теперь обязательно надо поцеловать. И Черный как раз пришёл тогда вместе со всеми, а не как обычно, или раньше, или позже. И как специально в тот момент стоял рядом со мной. Я и подумать ничего не успел. Он сначала потянулся к губам, но я успел остановить его, одними глазами сказал «С ума сошел?». Тогда он отстранился, посмотрел внимательным взглядом и впечатался тонкими губами мне куда-то в линию челюсти. Пришлось держать лицо, чтоб не выглядеть совсем уж дураком. — Тебе не понравилось, что кто-то повесил над тобой омелу? Твердый голос выводит из транса, и я снова оказываюсь в спортзале, один на один с Черным. — Не знаю. Традиции нужны лишь для того, чтобы напоминать людям о каких-то важных вещах. Без них люди бы о них забыли. Взгляд Черного резко меняется. Он откидывает кожуру мандарина в сторону, делит его пополам и, отделив одну дольку, предлагает мне: — Будешь? Я киваю, тянусь вперед, навстречу приплюснутой с двух сторон дольке, но в последний момент, когда уже совсем почти, Черный вдруг убирает ее и вставляет себе между губ, чтоб она наполовину высовывалась вперёд. И смотрит лукаво. Вызывающе. Я подхватываю игру, придвигаюсь ближе, опасно балансируя на краю, делаю рывок вперед и хватаюсь за крепкие плечи, чувствуя, что спасительная опора в виде коляски откатывается по инерции назад и что чужие руки ложатся одна на поясницу, другая на шею, пальцем заползая под воротник. Обхватываю ладонями лицо и приближаю к себе. Притираюсь носом к носу и зубами резко… щелк. Снова кисло, снова знакомый аромат цитруса бьет прямо в нос. Довольный, отстраняюсь, как бы обозначая свою победу в этой игре. Черный усиленно сдерживает намечающуюся улыбку, которую так легко ощутить пальцами, царапает пальцами спину и с силой давит второй рукой на шею, вынуждая вернуться обратно. Губы кривит, смеется над чем-то своим, ладонью ведя по затылку вверх. Я вдруг вспоминаю, что никогда еще не относился к этому с такой серьезностью — раньше или смущение, или прорывающий и оттого неуместный истеричный смех. А теперь нет. Теперь как будто со всей отдачей. Глубже, и несмело кончиком языка провести по узенькой щели между губ. Не протолкнуться даже, а просто обозначить, но потом почувствовать, как тебе отвечают. От такого напора давлюсь, отодвигаю от себя чужое лицо и пытаюсь восстановить дыхание. Черный издевательски произносит: — Никаких традиций, да? Я как-то резко оказываюсь совершенно в иной позиции — лопатками к полу. Ноги между собой путаются, как, впрочем, и мысли. Шиплю, когда слишком сильно сдавливает ребра руками. Черный шепчет что-то вроде «прямо как батареи», но когда я прошу объяснить, что это значит, просто запечатывает мне рот очередным поцелуем. Зубы сталкиваются, начинает саднить верхнюю губу. Я думаю, что приеду в четвертую не в самом лучшем виде — одежда смятая, рот весь в трещинах. Тут бы заволноваться, какой позор, и что же обо мне другие подумают, но мысли эти почему-то отходят не на задний даже, а на фоновый план. И я позволяю им там остаться. Когда терпеть боль, пусть и приятную, становится невыносимо, я стучу Черного по плечу, потому что, кажется, сейчас это единственный способ до него достучаться. Он поднимает на меня свои мутные глаза и показательно-мрачно спрашивает: — Что? — Встань с меня. Все кости переломаешь. Он к моей просьбе относится с пониманием. Откатывается в сторону и ложится на спину, как и я. Его рука ужом подползает ко мне и пристраивается рядом, не пытаясь притронуться. — Ты вроде как уже отзанимался? — спрашиваю я. — Ну да. — Тогда нам стоит поехать обратно. Черный поворачивает в мою сторону голову, переводит взгляд на что-то позади и, протянув надо мной руку, тянет к себе несчастный пакет. Фрукты в нем, постукивая, проходятся по моему животу. — Стоит, — соглашается Черный. — Только боюсь, что Табаки сворует половину пакета. Вкусно. Будешь?