Изолятор

Я проснулся, сжимая пальцами пару старых фотографий, и огляделся вокруг себя. Свет еще не включили, и путем невыразительных размышлений я пришел к выводу, что была ночь. «Мне же и лучше, будет больше времени насладиться тишиной», — подумал я и первым делом включил фонарик, а после подтянул к себе куртку и вновь выпотрошил ее. На пол вывалились две книги и стопка карт. Однако посидеть спокойно мне не удалось. Внезапно я услышал, как что-то прямо над моей головой коротко прогудело, и после раздался глухой хлопок. Я задрал голову — из вентиляционного отверстия, куда до этого мерно улетал сигаретный дым, выпорхнул огромный клуб пара, будто кто-то, кто сидел за редкой решеткой, прокашлялся. Меня охватила паника. Руки похолодели, я рванул со своего места и начал истошно орать в надежде на то, что кто-нибудь да услышит меня. Фонарь откатился к стенке и привалился к ней, высвечивая угол комнаты, над которым собиралось густое облако. Я как раз отполз к стенке, стерев себе весь бок об собственную спальную рубашку, даже успел стукнуть об нее, думая, что, может, меня так кто-то услышит, как вдруг понял, что никакого запаха гари не чувствую. Первая мысль, что пришла мне в голову, — некто кинул дымовую шашку в вентиляцию, лишь бы попугать кого-нибудь такого незатейливого, как я. Вторая мысль — это все мне видится, это всего лишь игра воображения. Я не знал, какого мнения придерживаться, и держался за простую истину — никакого дыма нет, я не задыхаюсь. А пар тем временем почему-то начал преобразовываться в единый серый сгусток. Я развернулся, прижавшись промокшей от пота спиной к стене, и уставился во все глаза на открывшуюся картину. Сгусток стал овальным, от верхней его части отрасли два цилиндра, потом то же самое произошло с нижней. Я поморгал, рассчитывая сбросить странное наваждение. Ничего не пропало. Тогда я зажмурился и сосчитал про себя до трех, но и это не помогло. У облака уже отросла голова. Я не мог поверить своим глазам. Сердце сковал ледяной страх, от оцепенения невозможно было пошевелиться. Оставалось только смотреть вперед себя и гадать, что произойдёт дальше. Это уже точно не могла быть никакая дымовая шашка. Ничего такого, только если игра воображения. Богатая фантазия, да. Так оно и должно было быть. Прошло несколько секунд, перед тем как облако продолжило свое преображение — на том месте, где, я предполагал, будут руки, начал формироваться твердый рельеф. Голова начала обрастать короткими жесткими волосинками, и силуэт внезапно начал казаться мне знакомым. Облако приземлилось обрисованными ступнями на пол и сделало шаг в сторону. Я осознал, что почти вижу перед собой человека. Настоящего Дымного Человека, хоть дыма и становилось все меньше и меньше. Кожа приобрела бледно-желтоватый оттенок, на лице выступили брови и рот. После появились глаза, сразу открытые, и я не успел в очередной раз подумать, что за чертовщина творится, как меня окатило взглядом знакомых ледяных глаз. — Черный, — выдохнул я. Мне уже было совсем не смешно. А кому бы было? Дымный Человек должен был быть кем угодно, да хоть самим Дракулой. Хоть Китом-убийцей, но никак не Черным. Я отговаривал себя от нехороших мыслей. Черного здесь никак быть не могло, он у себя, в Четвертой, видит седьмой сон. А тут… Что тут, я не знал. И боялся представить. Сгусток вдруг начал говорить, сперва хрипло, но с каждым словом все яснее приобретая интонацию и глубину, которую я не узнать просто не мог: — Нравится тебе тут сидеть? — и после, не дав сказать и слова, Черный сам подтвердил: — Нравится. Я прикоснулся ладонью ко лбу, но никакого жара, симптома лихорадки, не почувствовал. Напротив, лоб был противно-липким, и ладонь была точно такая же. Я почувствовал, как стал бледным, словно утопленник, и меня начало мутить. — Ну что ты? — спросил глубоким взрослым голосом Черный, подходя ближе. — Только не говори, что боишься меня. Если бы и хотел, я бы не смог. В лучшем случае изо рта бы вырвался тихий писк. И еще я с ужасом для себя отметил, что на Черном нет ни тряпки. — Думал? — спросил он внезапно. — Я бы не пришел, если бы ты не думал. Я с ужасом сглотнул слюну и уставился в бесстрастное, но ироничное лицо Черного. Те же черты, тот же голос. Та же манера говорить. Я опустил глаза вниз, на руку, и заметил там синяк. Точно такой же, какой Черный набил до этого в драке. Я резво замотал головой и инстинктивно засучил ногами, думая, что смогу встать, добежать до двери и сбежать. Ноги не слушались, и я, наверное, чем-то выдал свои намерения — жестом или взбаламученным взглядом, — но Черный вдруг дернулся ко мне, и я от страха зажмурил глаза. Нет, подумал я, когда почувствовал крепкую хватку на боках и потом внезапно на затылке. Меня откинуло, лопатки стукнулись о пол, а сверху прижало отнюдь не холодным телом, хотя по всем законам так оно и должно было быть. Я пожалел, что оставил включенным фонарь. Я пожалел, что не выключил его, прежде чем попытаться сбежать еще тогда, когда это не выглядело так ужасно. Тогда бы я не видел, что передо мной именно Черный, тогда бы не ощущал с такой силой щемящее в груди чувство неправильности. Теперь же я ничего не мог сделать, только жмуриться в страхе и пытаться хилыми телом и руками сбросить с себя Черного. Комната наполнилась звуками борьбы. Долго это продолжаться не могло — мне сжали лицо двумя крепкими ладонями и придавили к полу, теперь уже так, что вырваться не было никакой возможности. Я схватился за чужие запястья, впился в них короткими ногтями и попытался отвести от себя. Сверху раздалось: — Тшш… Ничего плохого нет. Ничего… нет. Это же я, — большой палец правой руки прошелся по скуле до уголка рта. — Открой глаза. Я засопел и выдохнул: — Нет. — Открой. — Нет! Уйди! Я, наверное, полагал, что это призрак, что его можно прогнать таким вот обезумевшим и смешным «Уйди». Ситуация пахла до ужаса горько и интимно. Я не мог найти никакой другой причины, почему вдруг меня прижали к полу, заставив распластаться, как бабочке на стенде, и горячо задышали в подбородок. Не было никакой другой причины. Я завозился, частично обездвиженный, но Черный, будто ставя точку в неумелом сопротивлении, сократил и без того малое расстояние, вцепившись зубами мне в губы. Позвоночник прошило мелким электрическим разрядом, тело само собой выпрямилось, ослабло. Руки разжались. С приторным чавком губы Черного накрыли мои. Руки, переместившись с лица, поползли вниз и схватились за бока под ребрами, будто хотели вывернуть грудную клетку наизнанку. Так я себя и чувствовал — будто меня медленно потрошат. Напал морок. Наверное, тот самый дым. Мысли проносились в голове со скоростью света, и ни одна не задерживалась больше, чем на секунду. Я ушел вовнутрь себя, мало понимая, что вообще происходит в комнате. Черный, не чувствуя никакого ответа, отстранился, и я разлепил веки. Фонарь, перекатившись на следующую ровную грань, высветил правую часть лица Черного, и сомнений не осталось. Но как? Люди не проползают дымом по вентиляции. Это невозможно, это антинаучно. — Я могу, Курильщик, — начал он сиплым голосом, — делать, что хочу. Догадываешься, о чем я? На всякий случай я кивнул. — Отлично. В следующую секунду Черный провел левой рукой вниз до живота и, оттянув резинку спальных штанов, залез под неё. Быстро, очень быстро, и я, конечно, не успел на это среагировать. Наверное, со стороны я выглядел уморительно. Наверняка у меня были широко раскрыты глаза, и потому Черный растянул губы самодовольной ухмылке. Я оглядел его, дошел до мышц пресса и вернулся к лицу. Правой рукой Черный снова надавил мне на плечо и налег всем телом, отчего мне показалось, будто кости сейчас возьмут и треснут. — Вот так, — сказал Черный, вместе с тем его мозолистая ладонь обхватила мой дернувшийся в заинтересованности член и начала активно двигаться вверх-вниз. — Вот так… Он уткнулся мне носом в основание шеи и прихватил зубами кожу. От непривычных ощущений тело дернулось, и я вцепился ему в руку, но уже неуверенно, не для того, чтобы оттащить от себя. Черный сразу взял нужный ритм — такой, чтобы завестись, но недостаточный, чтобы кончить. Я говорил себе: «Ты сейчас в изоляторе, тут не может быть никого другого», а сознание отвечало: «Не брешь, это Черный. Это он, и никто другой». — Расслабься, — повторил Черный и, схватив пальцами за подбородок, заставил приподнять голову и упереться затылком в мягкий пол. И продолжал усмехаться, выдыхая смешки мне в шею и цепляя ее укусами. Я думал, что будет завтра? Как я вернусь с этим? Как объясню, что произошло в изоляторе? Нет, это было невозможно. — Черный, — простонал я, вытянул руку над собой и почти сразу же пальцы нащупали корешок книги, кажется, той самой, что этот же Черный взял когда-то в библиотеке. Мне повезло, что он был занят моей шеей. Я схватил книгу и, размахнувшись, насколько это вообще было возможно в таком малом пространстве, опустил ее острым квадратным краем Черному на плечо. Потом еще раз, на открывшийся участок лица. Я как-то и не переживал, что по случайности убью Черного — сил бы не хватило. Черный разжал руки — и ту, что была на подбородке, и ту, что была в штанах. Это позволило мне извернуться и поползти к двери. Черный замешкался, потирая оставленные раны. Я стер себе ладони, пытаясь добраться до двери, и когда, наконец, дополз до нее, сзади меня раздалось шипение, потом тихий смешок и резкий свист. Я потянулся, почти доставая до кнопки вызова, как вдруг на меня будто обвалилась стенка. Меня прижало обратно к полу, только теперь носом. — Думал уйти? — выдохнул мне в ухо Черный. Я завел руку назад и схватился за его голову, попытался убрать от себя. Черный перехватил руки, завел вперед, друг на друга, и после этого одним слитным движением сдернул штаны почти что до колен. Понимание того, что я проигрываю в это игре, было странно-спокойным. — Не играй со мной, — долетело до вспыхнувшего от укуса уха. — Не играй, иначе будет хуже. Будет… Окончание фразы я не услышал, потому как между ягодиц прошелся влажный палец, развел их и остановился прямо над кольцом мышц. Я затаил дыхание и попытался сделать очередную попытку к бегству — последнюю, как оказалось. Тело встретило инородный предмет тягуче-радостно, будто того и ждало. От неожиданности и разнообразия ощущений я даже приоткрыл рот, и по подбородку вниз ушла ниточка слюны. Враз стало жарко, и, если бы я мог зашевелить ногами, я бы встал на четвереньки, желая насадиться поглубже. Глубже, чем на одну фалангу. Но мне оставалось только лежать и крутить задом, силясь усилить контакт. Я хотел кричать «Еще!», но в последний момент одергивал себя, захлопывая рот ладонью, а Черный, кажись, понимал это и без слов. Игрался, будто издеваясь, медленно растягивал вход, и второй рукой хватался за член, только теперь не водил по нему ладонью, а легонько потирал уздечку. — Хочешь большего? Хочешь же, да? — тут же к одному пальцу добавился второй, и ощущений стало так много, что я чуть не задохнулся. — Думал, я не вижу, как ты смотришь на меня? Думал, я ничего этого не замечаю? О, какой самонадеянный. — Я не… самонадеянный. — Да? Интересно, — Черный приложился щекой мне чуть пониже затылка, и я почувствовал, как растянулись в усмешке его губы. — Тогда какой? Стеснительный? Надо же, Курильщик стеснялся подойти и сказать, как хочет, чтобы его крепко взяли и жестко выебали. Да? Так оно было? Я не знал, что ответить. Комната погрузилась в полумрак, фонарик начал мигать. А мне и так было мало света, было мало ощущения связи с нормальным миром. Так или не так, я уже не помнил. Я не мог держать мысль ни на чем другом, кроме как на пальцах, растягивающих вход, и на губах, прижимающихся к загривку и разносящим по телу жар. — Вижу, что так, — вынес вердикт Черный. — Считай, что сегодня твой счастливый день. Или ночь. Сегодня исполняются мечты. Пальцы пропали, но на смену им тут же пришла горячая, сочащаяся влажным лубрикантом, головка. От предвкушения я вцепился ногтями в пол и содрал с него мелкий ворс. Он был здесь или появился только сейчас? — Расслабься, — выдохнул Черный и следующим движением качнулся бедрами, вгоняя член по самое основание. Мышцы плотно обхватили вторгнувшийся орган. От накатившего возбуждения и страха, что это приносит мне гораздо больше удовольствия, чем должно, я тонко взвыл. Никакой боли, только усилившееся желание. Желание, которого не было, когда Черный просто дрочил мне. Какого не было от пальцев. Стыд, заглушавший большую часть удовольствия, заставил ткнуться лбом в пол и зажмурить глаза. — Курильщик, — Черный прижался грудью мне к спине. Влажно и жарко. Очень жарко. — Все в порядке. Расслабься. И начал двигаться. Бедра, потерявшие было чувствительность, закололо, кожа потрескалась. Сердце, выстукивая рваный, неправильный ритм, забилось в груди. Черный обхватил меня под грудью мощными руками, приподняв над полом, и хрипло задышал. Мне стало все равно. До всего сразу. От возбуждения трясло и лихорадило. И открывался рот в попытке глотнуть еще немного воздуха, потому что его до безумия не хватало. Горячие губы коснулись виска, очередной толчок впечатал в пол, и в этот момент, моргнув прощальный раз, выключился фонарик. Обострившиеся в темноте чувства ударили волной. Заполыхало — от ушей до кончиков пальцев. Тело превратилось в один скрученный нерв, отзывающийся диким удовольствием на любое движение. Член, трущийся головой об шероховатый пол, напрягся. Я чувствовал, будто нахожусь на грани, будто балансирую на кончиках пальцев — хотя вспомнить эти ощущения не представлялось возможным. — Курильщик… Вот так… Когда в очередной раз я повис в крайней точке равновесия, все вдруг стал темным, колким, тело дернулось, и член, зажатый в тесноте, излился. Что-то внутри продолжало пульсировать, разнося по телу судороги и забирая из головы последние мысли. Что-то, от чего дергались ноги и невозможно было сделать ни единого вдоха. От этого, наверное, я и отключился. На следующий день меня вернули в Четвертую растрёпанного и шокированного. Не было никаких следов на полу, не было вообще ничего. Я проснулся на своей лежанке и после того, как отдышался, кинулся к фонарику. Включил его, и он без какой-либо запинки включился, издевательски высветив на противоположной стене ровный желтый круг. Штаны были на месте, я ощупал себя, попытался разглядеть в отражающих поверхностях шею — но и там не было ничего. «Морок, наверное», — подумал я. Я продолжал быть мыслями в постыдном сне (или нет?) и потому не мог составить ясной картины. В таком состоянии я просидел до самого вечера. До отъезда Лорда я не мог спокойно смотреть на Черного — память услужливо подкидывала картинки из изолятора. Даже когда мы с ним сидели ночью на диване (проводы Лорда), даже тогда я думал не столько о разговоре, сколько о странном сне. И краснел, покрывался пунцовыми пятнами. Черный глядел на меня с подозрительностью во взгляде, будто я в любой момент мог кинуться на него и перекусить шею. В комнате он прямо меня спросил: — Что-то нужно? А я не смог найтись с ответом, вновь оказался пришиблен знакомым тяжелым взглядом — тем самым, из изолятора. Я неловко сглотнул накопившуюся во рту слюну и провёл по горячим щекам холодной ладонью. — Ничего, — вот и все, что вышло сказать. Что вышло и что пришло в голову. Не говорить же: «Ты, Черный, знал бы, что мы с тобой устроили в изоляторе». Он бы нахмурился и переспросил: «Где, говоришь? Там сидят поодиночке, на то он и изолятор». Это было гиблое дело. Когда я лег на свою часть кровати, Черный вдруг сел рядом с моими ногами, смяв под собой матрас. И уставился на меня блеснувшими в темноте глазами. — Что происходит? Я миролюбиво помотал головой. — Ничего особенного. Просто устал. Устал от неизвестности и от того, что ты, Черный, ничего и знать не знаешь о произошедшем. — Устал настолько, что теперь пялишься на меня всякий раз, как мы оказываемся рядом? Я поджал губы и смял пальцами край одеяла. Черный, сдвинув брови к переносице, выжидающе глядел на меня. В ожидании ответа он стянул с себя теплую кофту и кинул на свою кровать. Если бы можно было помотать головой, я бы это сделал, а так пришлось сидеть смирно и делать вид, что ничего не произошло. — Я не пялюсь. Это случайность. Черный приподнял брови и выразительно посмотрел на меня. Мне показалось, он надо мной насмехается, хотя насмехаться было совершенно не над чем. Правда же, просто случайность. Так получилось. — Ладно, — высказался в конце концов Черный. — Пусть будет так. И снова мне показалось, — от усталости, скорее всего, — что в голосе Черного была тоска.