Уголек

Я — тот, кто находит утром его сломанные угольные палки. Вернее, маленькие черные осколки, окрашивающие собой мягкий ворсистый ковер и старый облезлый ламинат. Рядом с ними красная коробка с белой полоской посередине и надписью «Художественные принадлежности». Наверное, как-то свалилась с тумбочки ночью, или кто невнимательный растоптал. Солнце ранними беловатыми лучами бьет в окно. Я выпутываюсь из одеяла, сползаю к кровати Курильщика и начинаю собирать мелкими порциями уголь. Ладонь становится темной. После я заворачиваю это в целлофановый зеленоватый пакет и прячу поглубже в мусорном ведре. На это копошение кто-то просыпается, но я раньше, чтоб не успеть рассмотреть, кто это, ухожу в душевую. Мысли спутанные, по-утреннему непонятные. Вода с чего-то прохладная, пробуждению не способствующая. Я беру бритвенный станок, начинаю вести им по щекам. В раковину уплывают вперемешку с пеной мелкие, еле заметные волоски. Когда возвращаюсь в комнату, Курильщик еще спит. Рука у него свешена с кровати, и я еле как отговариваю себя от того, чтобы подойти к нему и поправить кисть. Веки подрагивают, рот приоткрыт. Я завязываю шнурки на кроссовках и не могу перестать смотреть на это. Но приходится идти. Идти через женский корпус, вернее, через лестницу, которая соединяет нас. Крыса находится легко. Я подхожу к ней, учтиво киваю и говорю: — Мне нужны художественные угли. Она с беспристрастным лицом кивает. — Деньги вперед. — Вот, — передачка происходит быстро. — Когда могу забрать? — Можешь вечером. Часов в девять. Здесь же. — Хорошо. Я иду на завтрак. Каша пресная, компот разбавленный. День тянется медленно. Уроки, свободный час. В который, конечно, не протолкнуться в собственной спальне. Я даже к Курильщику не могу протолкнуться, и гул почему-то стоит невыносимый. Быть может, чудится мне это. Он выглядит растерянным и нескладным. Как старая алюминиевая ложка по соседству с серебряным сервизом. Водит взглядом вокруг себя, крутит пальцами. Сердце от одного только его вида сжимается. Потом мы идем на обед. Вернее, я дохожу до столовой, замечаю, что Курильщика ни за столом, ни в толпе нет, и разворачиваюсь. В своих догадках оказываюсь прав — он так и сидит на общей кровати. И больше никого в комнате нет. Я заваливаюсь на свободное место рядом с ним, перекатываюсь на бок и задумчиво смотрю в окно. Курильщик съезжает вниз по подушке, чтобы оказаться со мной на одном уровне и запрокидывает голову. — Погода ужасная, — произносит он сипло, и его кадык резко дергается вверх. — Да. Ужасная. — И пропали куда-то угли. Не могу найти. Он вдруг смотрит на меня, подушка под его головой скрипит. У него ставшие слишком худыми щеки, и под глазами проглядываются две тени. Я хочу прикоснуться к ним, хочу обвести пальцем. — Не хочу есть эту гадость, которая в столовой. Меня от одного только вида мутит. Я коротко киваю и укладываю голову на руку, чтобы удобнее было. С окна холодит. Курильщик лежит, замотанный в свитер поверх рубашки, перебирает пальцами воздух и вдруг хрипло произносит: — Поцелуй меня. И коротко облизывается. У меня перед глазами его лицо, его пунцовая на щеках кожа, и судорожное дыхание ощущается подбородком. Я склоняюсь над ним, правой рукой обхватываю шею и льну к податливым, чуть суховатым губам. Палец чувствует бьющую тугую артерию, такт четкий и скорый. Курильщик в ответ хватается пальцами за мою майку, хватается за локоть. Жмурится, пыхтит, я наваливаюсь на него всем телом и подминаю под себя. Ловлю каждый хрип, каждый вздох, боюсь упустить. Языком изучаю чужие сухие губы. А рот горячий, ждущий. Курильщик нескладно жмется ко мне, хватается то за руку, то за плечо. От прикосновения — отпечатком на душу ожог. Когда воздуха начинает не хватать, я отрываюсь от него и, не отпуская, начинаю бесцельно вести взглядом по его груди. — Я посчитал немного, — произносит он посаженным хриплым голосом, — сегодня ровно семисот тысячный день от Рождества Христова. — Вот как… А високосные года ты считал? Сердце у Курильщика начинает биться быстрее — я чувствую это рукой, все еще лежащей на его шее. — Нет… У него растерянный вид. Растерянный и тусклый. Мне хочется подхватить его на руки и вынести на улицу. Извалять в снегу, зацеловать, подставить под лучи Солнца и так сидеть, сидеть, сидеть. Я почти чувствую, как руки начинает холодить, как бурлит в груди. — Не расстраивайся. Еще посчитаешь. Другой вопрос — зачем, но это уже не мое дело. Обед заканчивается. Из коридора до нас долетает топот чужих ног, толкотня. Суета, черт бы ее побрал. Я открываю окно, чтобы освежить комнату. Боюсь, что можно будет уловить запах спертости и любви. А счастье ведь любит тишину. Я на прощание глажу его по голове, он ловит мою руку и на секунду переплетает наши пальцы. Поздним вечером я прихожу на лестничную площадку. Крыса, короткое приветствие. Быстрый обмен — такой же, как когда мы утром перебросились платой, и я ухожу. Ступать стараюсь мягко, тихо. Но в комнату не иду, еще рано. Я иду на улицу, к заднему двору. Там холодно, и снег чистый, искристый. В свете тусклой лампы блестящий и будто бы даже искусственный. Я достаю сигарету из пачки, прикуриваю и, разглядывая со своего места дальние фонарные столбы, еще не включенные, вслушиваюсь в звук живущей, жизнерадостной автотрассы. Сигарета заканчивается быстро, и только затухает кончик, выключается свет в Доме. Я поправляю одежду и теперь уже без всякого сомнения и страха иду в Четвертую. Курильщик спит. Я не вижу его лица, он укрылся по макушку одеялом и отвернулся в середину. А жаль. В кои-то веки все спят. Тишина, благодать. Я аккуратно достаю из кармана набор с угольками и подкладываю его под стопку листов на тумбочке Курильщика. Дышать становиться легче. Вот и всё. Вот и вернулось всё на свои места.