Диастола.

      В тишине раздался щелчок. Хёнджин замирает.       — Кто ты такой?       Голос Сынмина звучит негромко, на грани шёпота. Хёнджин медленно поворачивается к нему и совсем не удивляется, увидев направленный в свою сторону пистолет.       — Кто ты такой, Хван Хёнджин? Отвечай!       Голос Сынмина ломается стоило только повысить его. Да и сам он будто тоже ломается, крошится где-то внутри. Впервые его руки дрожали, а сам он будто собирает по частям всю свою уверенность и решимость.       — Я… Я не знаю, Мин-и…       — Не называй меня так! — сорвавшись на крик, Сынмин жмурится. — Не смей!       — Х-хорошо, ладно, — Хёнджин вздрагивает и поднимает руки вверх.       Чужой всхлип заставляет всё нутро сжаться. Хёнджин впервые видел Сынмина в таком состоянии. Хотелось обнять его и никогда не отпускать. Гладить, целовать, пока напряжение в широких плечах не пройдёт, а слёзы не перестанут идти.       Но у Хёнджина больше нет такого права. Открывшаяся всем правда содрала пластырь с незаживающей раны и всё разрушила.       Вновь всхлипнув, Сынмин вскидывает голову. В покрасневших глазах открыто читалась боль и гнев. Он крепче сжимает пистолет, держится, будто от него зависела его жизнь.       Жизнь Хёнджина уже ничего не стоила, он не будет пытаться это отрицать.       — Всё, что говорил этот… Велиал, — это имя Сынмин произнёс с презрением, — это всё правда? Это из-за тебя всё началось?       — Я не знаю.       — А что мне сказать Дживон? Что «мой парень оказался причиной почему мир катится в задницу»? — на его лице появилась кривая улыбка. — А может, что «я влюбился в убийцу наших родителей»? А кто мне скажет как быть уже мне, а? Как быть мне, Хван Хёнджин? Каково мне знать, что всё это время обманывали меня и моё сердце?..       — Я не обманывал! — не выдержав, закричал Хёнджин. Сынмин вздрогнул, в глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Я знаю не больше вашего!       Он раздражённо провёл рукой по волосам. Злоба осязаемо заполняла собою каждую клеточку тела, сковывала грудь и поселилась в области сердца. Дышать стало тяжело, Хёнджину приходилось заставлять себя делать каждый вдох и выдох в вязкой тишине.       Он почти слышал голос Велиала у себя в голове: «Отомсти ему за каждое слово. Он сделал тебе больно. Он не любит тебя, иначе не направлял бы на тебя оружие».       — Я ничего не знаю, — Хёнджин не узнавал свой собственный голос. Противный, липкий комок злобы добрался до горла и мешал говорить, царапал глотку словно наждачкой. Тяжело сглотнув, он опустил глаза. — Не больше твоего.       — Да что ты вообще знаешь?! — рявкнул Сынмин и сделал шаг вперёд. Дуло пистолета теперь было направлено в грудь. Между пятым и шестым ребром.       Какая врачебная точность.       — Ничего. Абсолютно ничего, — Хёнджин не хотел улыбаться, не сейчас, когда любимый человек явно намерен его убить. Но это вышло само. От этого в груди всё сжалось. Злоба сошла на нет, растворяясь и оставляя после себя только боль да пелену перед глазами. — Я ничего не знаю даже о себе, Сынмин.       Он моргнул и понял, что пеленой были внезапные слёзы. Смахнув их, Хёнджин вновь улыбнулся Сынмину. Тот явно был растерян.       — Я ничего не помню о своём детстве. Я не знаю даже каким я был пару лет назад до катастрофы. Я не знаю чем я увлекался кроме рисования! Откуда на моём теле каждый из шрамов! Как я познакомился с Чонином! Учёбу за границей! Я! Ничего! Не знаю! Абсолютно!       Истерический смешок сам сорвался с его губ, слёзы всё так и шли, обжигая лицо.       — А в самом ли я деле Хван Хёнджин?.. — шумно вздохнув, Хёнджин нервно закусил губу. — В самом ли деле мои родители… были моими родителями? Ходил ли я в школу?..       — Хёнджин… — неуверенно протянул Сынмин, но Хёнджин его не слышал.       — Я не знаю кто я. Я даже не знаю, человек ли я или… монстр в человеческой оболочке? — он посмотрел на свои руки будто впервые их видел. — Я правда порождение Велиала? Я — тот самый конец человечества? Я… Я убил твоих родителей? Но я… Не знаю… Или не помню…       Всхлипнув, Хёнджин зажмурился. Это всё звучало так жалко, как какое-то оправдание. Будто он как ребёнок, которым, кажется, никогда не был. Принятие вероятной правды болью отзывается в сердце.       — Прости, я правда не зна… Не могу дать тебе ответы на эти вопросы… Прости… Мне правда жаль…       — Хёнджин.       Смотреть на Сынмин оказывается ещё больней. Хёнджин усилием воли заставляет себя не отводить взгляд. Глаза цепляются за знакомые морщинки у глаз, бледный шрам на лбу, покрасневший нос, который так и хочется поцеловать; как дрожит нижняя губа, как глаза цвета шоколада распухли от слёз и как в них отчаянно разворачивается борьба.       Велиал в голове вновь даёт о себе знать, вязкими темными щупальцами тянется к уставшему рассудку: «Он хочет тебя убить. Смотри, он всё ещё держит пистолет. Убей его первым».       И Хёнджин делает шаг, второй, подходит всё ближе, пока дуло пистолета не упирается в грудь. Сынмин заметно напрягается, шмыгает (совершенно очаровательно) носом и смотрит, смотрит своими самыми красивыми глазами на свете.       — Сынмин, стреляй.       Сынмин вздрагивает, чуть ли не выпускает оружие, но Хёнджин аккуратно перехватывает его руку и не позволяет отстраниться.       — Что?.. Ты… Ты с ума сошёл?!       — Ты же хочешь этого. Давай, убей меня.       — Нет! — Сынмин отчаянно дёргает рукой в попытках вырваться, но дальше шага назад не получается, пистолет всё также упирается в грудную клетку Хёнджина.       — Ты… Ты отомстишь убийце и возможно спасёшь мир…       — Заткнись! Ты даже не знаешь, поможет ли это!       — Не знаю, — Хёнджин грустно улыбается. — Но не попробовав — ответа не получишь.       Он всё же отпускает руки Сынмина, позволяя ему отступить назад. Хёнджин стискивает ладони, ощущая в них всё ещё чужое тепло. Едва заметное, но сравнимо с первым весенним солнцем — греет, но не растаять. Он тоже делает пару шагов назад, не отворачиваясь, любуясь будто в последний раз тем, от кого так часто бьётся сердце.       — Честно говоря… Я не хочу знать правду. Я её не вынесу. Я… Я не смирюсь с тем, сколько боли я причинил этому миру. Если всё сказанное Велиалом — правда, то я не хочу жить, — и Хёнджин разводит руки в стороны. — Прошу, сделай это ради всех. Пожалуйста, Минн-и.       Сынмин вздрагивает. На лице вновь новые слёзы. Хёнджин сдерживает ухмылку, понимая, что он после будет нудеть о том, какой плакса.       И как потом будет вяло ворчать на смеющегося над ним Джисона, пока Минхо будет закатывать глаза и готовить на всех кофе. Как Лиз будет успокаивать брата и всячески его задабривать, параллельно обсуждая что-то с Феликсом о человеческих замашках. Как по итогу Чанбин будет сжимать Сынмина в объятиях и разглагольствовать, что всё наладится, пока Кристофер будет давить в себе смех и попытается всех успокоить под строгим взглядом Соён. После чего Чонин…       Ах да. Хёнджин забыл, что после сегодняшнего дня Чонин пропал. Даже нет сил злиться на то, что он оказался слугой Велиала.       Чувствуя внезапную усталость, будто весь мир обрушился на плечи, Хёнджин прикрывает глаза. Хочется всегда смотреть на Сынмина, но его Минн-и — внутри мягкий и нежный молодой человек, который любит мягкие вещи, делать красивые фотографии и после любой вылазки педантично ухаживать за своей винтовкой. Не хотелось бы запомнить его таким, когда он стреляет Хёнджину в его чёрное сердце, с глазами, полными слёз, боли и ненависти. К нему.       Хёнджин, впрочем, любит его всего, любого.       — Стреляй, — беззвучно произносит губами Хёнджин.       Слышится выстрел. Как гром в полупустой комнате.       И Хёнджин чувствует как он падает…       — Какой же ты дурак!       …В объятия Сынмина.       Точнее, тот сам впечатывается в Хёнджина, роняет на пол и обнимает сверху. Хёнджин вместо боли от ранения чувствует как болит затылок от падения. А кофта пропитывается не собственной кровью, как ожидалось, а слезами Сынмина, которые он душит в его плече.       — Минн-и, ты…       — Замолчи! — всхлип, а после удар в плечо. Хёнджин охает и открывает глаза. — Ты трус! Вместо того, чтобы меня успокоить, ты предпочёл сдохнуть!       Сынмин смотрит на него злобно, также злобно шмыгает носом, а после совершенно и абсолютно точно злобно целует. Он кусает за нижнюю губу, отчего Хёнджин болезненно шипит, но всё же обхватывает ладонями его лицо и отвечает на поцелуй. Сынмин шумно выдыхает и, отстранившись, утыкается в плечо Хёнджина вновь.       — Прости меня. Я погорячился, — из-за ткани кофты было тяжело разобрать что он бормочет, но Хёнджин всё же понимает. Точно также понимающе жмётся щекой к его макушке и обнимает за талию, прижимая сильнее.       — Ты имеешь полное право злиться. На твоём бы месте я также поступил бы.       — Нет! Ты… Намного мягче меня, — Сынмин вжимается в Хёнджина, будто пытаясь быть ещё ближе, хотя Хёнджин и так чувствует себя так, будто он отпечатался везде: под веками, на подкорке мозга, в лёгких, в крови и на костях, везде. — Даже сейчас ты вместо того, чтобы выгнать меня или кричать, по итогу… Здесь. Со мной-истериком.       — Потому что я просто… Понимаю, что ты чувствуешь. У нас общая проблема — у нас много вопросов и ни одного ответа. А тот, кто их возможно знал, по итогу ушёл.       От Сынмина не скрывается раздражение в голосе Хёнджина, потому он приподнимается и смотрит в глаза.       — Ты про Чонина? — увидев кивок, Сынмин хмурится. — Он в последнее время был немного… Дёрганным. Думаю, это как-то связано. Но опять же…       — …Мы не знаем, — и они синхронно вздохнули.       Незнание успокаивало и пугало одновременно. С одной стороны, отсутствие плохих новостей — хорошая новость, с другой — абсолютная неизвестность подобно падению в яму. Лучше знать куда и на что падать.       — Мне кажется, у меня теперь шишка будет, — Хёнджин хмурится и трёт затылок. Сынмин на это вздыхает и встаёт на ноги, после чего протягивает свою руку.       — Извини, я не додумался подложить тебе под твою красивую и не очень умную голову подушку, — Хёнджин встаёт на ноги и тут же притягивает к себе Сынмина для объятий под его ворчание. От него всё также пахнет антисептиком и порохом, такое родное несочетаемое сочетание… — Скажи лучше «спасибо», что без пули в теле.       — Кстати, а куда ты стре… А?       Взгляд Хёнджина падает на его кровать и он изумлённо вскидывает брови.       Белый пух клочком торчал из отверстия в подушке, почти сливаясь с белой наволочкой. Но вот немного обугленные края намекали куда всё же был сделан выстрел.       — …Если ты хотел, чтобы я сегодня остался у тебя, то не обязательно было пристреливать мою подушку. Минхо потом нас за неё уничтожит.       — Ничего он нам не сделает. Хён слишком нами дорожит… Мной, — поправляет себя Сынмин и улыбается впервые за всё это время.