Невозможно

Первая встреча была подобна миражу. Неуловимая галлюцинация. Что-то на грани помешательства. Плод больного воображения. Тёмный силуэт, выточенный из графита. Такой яркий контраст на фоне светлой, почти прозрачной глубины воды. Секундный взгляд, брошенный за мгновение до того, как пугающе высокая волна без следа поглотила угольно-чёрную фигуру. Белая пена и графит. Как красиво. Чан долго смотрел на белую пену, которой рассыпалась по камням волна. В ней не было ни клочка, ни капли чернил от того тёмного создания, что неестественно ярко выделялось в светлой и почти воздушной стихии. Так красиво. Даже немного похоже на лёд. Но почему так быстро и неуловимо? Наверняка эта встреча была простым совпадением, но значит ли это, что повторить её просто невозможно?.. Не может быть. Чан не отрывал глаз от волн. Он всматривался в горизонт и считал удары стихии о берег, не смея отвернуться и пропустить хоть миг, что находился у воды. Долг вынуждал его покидать это место, но день за днём всё естество словно магнитилось к тому же месту, глаза снова впивались в горизонт, а ноги без устали носили безутешного путника по суше. Так близко и далеко. А если бы он прикоснулся, что бы?.. Одержимость этим образом, так не похожим ни на что, виденное им раньше, и одновременно таким похожим на него самого, просто сводила с ума. Чан почти убедил себя в том, что одиночество просто довело его до крайности. Он так долго блуждал один. Искал, сам не понимая что. И в тот самый момент отчаяния, когда он почти потерял себя в этом пожирающем чувстве собственного безумия, бездна, в которую он вглядывался уже целую вечность, посмотрела на него в ответ. Лëгкий шелест листвы и невесомый влажный бриз. — Почему ты продолжаешь приходить? Удар волны о камни и привычная туча брызг. Чан вздрогнул. С ним заговорили со спины. Он не заметил, как кто-то появился рядом. В воздухе ничего не поменялось. Вокруг была вода, повсюду, каплями в воздухе, плёнкой на лице и брызгами на камнях. Песок был пропитан так глубоко, насколько это было возможно, а массив стихии волнами каждый раз всё отчаяннее старался поглотить сушу. Чан буквально находился в самом центре чужого царства. И с той стороны ему наконец протянули руку. — Ты настоящий, — не определившись в интонации и опасаясь обернуться, он сказал первое, что пришло на ум. Без лишней мысли, без твёрдой уверенности и такой желанной сейчас смелости. — Конечно, а ты сомневался? Ты ведь — настоящий. Почему я не должен быть? Этого Чан и боялся больше всего. Того, что это окажется правдой. Что это чувство будет иметь основание более реальное, чем можно было бы предположить. Когда чёртова навязчивая галлюцинация вышла из-за спины и сделала шаг вперёд, глядя прямо перед собой, не на горизонт, а в самую глубину, Чан не смог больше смотреть ни на что. Он впился с жадностью безумца в острый, хищный профиль с парадоксально мягкими чертами, сглаживающими опасный срез скул и разрез глаз. Красивый. Чан проглотил наживку, вгрызаясь в возможность рассмотреть прекрасное создание без упрёка в его ответном взгляде. Ловушка захлопнулась, когда хитрое порождение его воспалённого сознания резко развернулось, ухватываясь за это помешательство в широких зрачках незваного гостя. — На что ты смотришь? Непонимание было искренним и порождало нежелательное любопытство. Странный. Какой он странный. Почему он смотрит? — Кажется, на мираж. — Только не здесь. Иллюзии где угодно, но точно не у меня. Я бы не стал тебя обманывать. — А молчать? — Хм. — Ты от меня… Прятался? Секундная заминка в ответе ощущалась ударом грома по голове. — Ты не должен был меня видеть. — Ты этого не хотел? — Я… — испугался — почему бы мне? — Тебе здесь не одиноко? — Почему мне… — Потому что мне — да. Пощëчина признания оглушила его на долгие несколько ударов волн о берег. — Я никогда не думал об этом. Я просто… Всегда здесь?.. Я и вода. Чан не верил своим ушам. Почему в его голосе нет того отчаяния, что бушует внутри Чана? Почему он так спокоен, когда говорит об этом? — Разве это не печально? — Распыляться на мысли о подобном — утомительно, — он лишь отмахнулся. Чан не понимал его. Внимательный, но холодный взгляд обжëг льдом по распалëнной коже. — Прости. Я… Не должен был. Забудь, что я сказал. Стремясь спастись бегством, Чан очень быстро склонился в извинении и попятился. — Постой! — неожиданно резкий и звонкий протест разрезал пространство. Между их сцепленными руками что-то вспыхнуло и обожгло обоих так, что они отдëрнули ладони. Чан удивлëнно смотрел на то место, в которое в панике вцепились изящные длинные пальцы. — Не уходи. Расскажи мне о своём одиночестве. В этот момент сердце Чана дало первую трещину. — Как тебя зовут? Глухой смешок пустил мурашки по спине. — Не помню, чтобы кто-то звал. Чонин. Чан перекатил имя на языке. Это было приятно. — Но мне ты позволишь? — Конечно. Чан. И Чан говорил. Говорил много, ярко, красочно и эмоционально. Он делился всем, что могло показаться интересным тому, кто не умел улыбаться. Чонину не было интересно знать о другом мире. Он знал о своём и этого было достаточно. Зато он очень хотел знать о Чане. Внимательный взгляд не отрывался от его лица. Удивительно живая мимика для такого, как он. Словно он старался сделать всё, чтобы не замёрзнуть раз и навсегда, пытался сохранить в себе жизнь до последнего. Один он был интереснее всего остального мира. Чонин тянулся к нему почти неосознанно и залипал безбожно. Сам Чан улыбался очень глупо, позволяя видеть глубокие ямочки на светлых щеках. Морщинки вокруг глаз делали его таким добрым и тëплым. К развевающейся чёлке хотелось прикоснуться и узнать, шëлковая ли она наощупь. Пальцем жизненно необходимо было надавить на пухлую губу, чтобы увидеть её деформацию под давлением мягкой подушечки. Хотелось провести ногтями по нежной молочной коже, чтобы увидеть, как она краснеет и наливается кровью в местах грубого контакта с острой пластиной. Чонин медленно заражался этим безумием от Чана. После первого разговора осталось больше вопросов, чем уверенности хоть в чём-то. Ему наверняка показалось. Этот… Чан. Не может колебать его равновесие так легко. Чонин смеялся сам над собой. А потом Чан пришёл ещё раз. И ещё. На четвёртый раз Чонин уже ждал его и смотрел на сушу в нетерпеливом ожидании. Родные берега стали казаться такими холодными и чужими, когда его не было рядом. Чонин сделал его частью своего мира и не мог смириться с тем, что эта переменная ему неподвластна. Единственное, чем он не мог управлять и что не мог контролировать. Чан раздражал. Но так радовал и грел. Представлял неосязаемую опасность и вручал Чонину столько себя, что самому впору было бы бояться. Но это было… другое. Свидания с водой стали смыслом в беспросветном одиночестве Чана. Он грезил этим. В одиночестве погружался в воду, позволяя стихии обволакивать его. Он нежился, когда мягкие волны ласкали его, а нежный свет солнца преломлялся прямо рядом с ним, заставляя хрусталь воды сверкать ледяными искрами зимы. Но во всём этом обязательно было такое мягкое, нежное тепло. Вода такая тёплая. И податливая. Очень мягкая. Ей почти невозможно навредить. Лёд обжигает. Он оскорбительно твёрдый. Лёд — воплощение смерти и увядания. Пощëчина реальности сковала тело Чана ледяной коркой, когда он весь день провёл в неге согретой солнцем воды, но на закате снова стал бессилен перед своей природой. Несчастное озеро, которому не повезло стать временной пристанью страдающей души, вмиг застыло зеркальной гладью. Чану оставалось лишь поджать губы и провалиться в глубину уже привычных тëмных мыслей. Небо затянуло серой поволокой, словно отражая настроение двух беспокойных душ. Они привычно вышли навстречу друг другу на берегу, находя взглядом родные черты. Тепло в искреннем взгляде напротив гасило тревогу внутри день за днëм, пока Чонин не набрался, наконец, смелости заговорить. Его взгляд был глубоко в пасмурном небе, когда мысли не отпускали их хрупкое мы. — Тебе не кажется, что это всё неправильно? — О чëм ты? — улыбка Чана медленно погасла. — Ты видишь, что вокруг? Как всё поменялось из-за нас. Тебя это не пугает? Чан медлил и не отвечал, всматриваясь в лицо Чонина. — Ты бы отказался от меня ради того, что вокруг? Чонин поджал губы и отвернулся. Этот жест был больнее удара в спину. — Это пугает меня не больше, чем то, что ты так легко готов отказаться от нас просто потому, что вокруг что-то поменялось. Чан убивался. Ему было больно до ледяной рези в сердце. Почему ты говоришь так? Почему? После того разговора Чан впервые не навестил Чонина в гавани, оставив его, как и себя, наедине с опасными мыслями. Страшась пораниться ими, Чонин сосредоточился на шторме, а Чан — на льду. Погружение в саморазрушение с головой имело большие последствия для мира каждого из них. В то время как шторм размывал берега до неузнаваемости, унося в прожорливую глубину как можно больше камней, мир вокруг покрывался толстой коркой льда. Но шторм был лишь непродолжительной вспышкой, небольшой слабостью, которую Чонин позволил себе впервые в жизни. Ледяное буйство было вне контроля Чана вплоть до второй смены лун. Мир вокруг приобрëл иссиня белый, искрящийся оттенок боли. Вода подчинялась воле погружëнного в угнетëнное отчаяние повелителя морозной стихии. Чан был так глубоко в себе, отпуская мороз и непозволительно уходя от ответственности. Он был безрассуден. Он привык полагаться на привычный порядок вещей. На ту силу, что была напротив и уравновешивала его смертельный холод. Но именно в этот раз эта сила отказывалась отвечать на его дерзость. Чонин впервые не разрушал льдов, сковавших его владения. Он не мог себе позволить ломать волнами идеальное творение мороза. Вода промерзала всё глубже, берега застывали один за другим, пока не осталось лишь одного фьорда. Того самого, где он всегда ждал Чана. Вся остальная вода стала неподвластна Чонину. Чан сдерживался ровно столько, сколько он мог сдерживаться, чтобы не сорваться и не заморозить последнюю уцелевшую от льдов гавань. Только здесь волны свободно бились о берег. Только там, где они ещё могли встречаться. Взглянуть друг другу в глаза. Внезапно Чан очнулся и слишком поздно осознал — и он сам, и мир вокруг в унисон бьются в агонии. И во всем этом он четко распознал чужое отчаяние. Боль, которой никогда не должно было случиться. Чан ощутил острую потерю чего-то важного. Что-то… Кто-то… Всегда рядом, всегда с ним. Его драгоценность. Как долго он был один? Чан сорвался к фьорду, добираясь едва не рефлекторно — так часто он делал это раньше. — Душа! Свист ветра и колючие облака. — Чонин! Безжизненная вода и ледяная крошка на камнях. Чонин не отвечал так долго, что Чан пошёл к нему сам. Вторгся к нему, погружаясь в воду по колено. В его воду. Чонин ощутил это каждой клеточкой тела. Чан никогда не касался воды. Мы всегда встречались на берегу. Это была та грань, пересечь которую не позволяла хрупкость мира. Тот шаг, на который никто из них не имел права. — Чан. Привычно тихое. Привычно бархатное. Как всегда, со спины. Чан вздрогнул. Его прошило бесцветным голосом насквозь, прорезая сердце очередной трещиной во льду. — Душа… — Почему ты здесь? — Не прогоняй меня. Я погибну без тебя. И я без тебя, хрупкость. И я без тебя. — Ты же понимаешь, что мы не сможем быть вместе. Я буду повторять тебе это столько, сколько понадобится. Треск сковывающего его сердце льда разнёсся по затихшей округе слишком стремительно затвердевшей волной. — Ты не можешь так говорить. Ты не должен так говорить. — Тебе не исправить нашей сути и не поменять того, что отдаляет нас друг от друга настолько, чтобы мы не встречались никогда. Мы — досадная ошибка. Парадокс. И мы должны исчезнуть. — Я не отпущу тебя. — И тогда ты отдалишь меня от себя раз и навсегда, предав забвению. Корка жестокого, обжигающего льда оплела ступни и голени, опасно быстро распространяясь дальше по телу. Безумие и шквал стихии был обоснован и почти приятен в своей боли. Чонин отвлёкся на это чувство в надежде урвать хотя бы крохи искупления за то, что позволил себе мечтать. Мечтать о большем. Осмелился желать быть рядом с ним… Ты сможешь искупить это только кровью. Чан не сильнее его. Лёд — это и есть вода. Вложить силу в одну большую волну… и все закончится. Просто сделать это. Чонин шагнул ближе, чувствуя, что скоро его ноги потеряют чувствительность, и сбежать отсюда уже не получится. А он и не будет пытаться. — Да, этот мир так непозволительно жесток к нам. Но постарайся никого не винить, пожалуйста. Я люблю тебя. Лëд… Треск льда заглушил всё. Всё, что произошло. И всё то, что могло бы быть. Звук падения тела на твёрдую ледяную поверхность. Крик боли в тяжёлом тумане. Последний вздох, полный сожаления. И последние, сказанные ему слова. «Если бы дело было в том, что я не хочу быть рядом». И ярость, удержаться от которой, вопреки обещанию, было попросту невозможно. Этот чëртов мир погрузится в хаос за то, что отнял тебя у меня.

***

Без нас мир погрузится в хаос. Нет, родной. Без нас мир наконец придёт к балансу.