Зависимость

Если бы Паше однажды сказали, что ему придется посещать советский университет, потому что по стечению самых идиотских обстоятельств он застрянет в 1986-ом году — он посчитал бы этого человека самым настоящим психом.Если бы ему сказали, что после того самого раза с Костенко, их путь, но уже совместный, продолжится — Паша бы приложил ствол к виску, не иначе. Прошло чуть больше полугода. Паша был уверен, что рассчитывать на что-то большее после того раза на старой квартире Костенко было чем-то очень наивным и глупым. Паша думал, что они получат друг от друга то, что хотели и разбегутся, как в море корабли, потому что каждый бы отправился в свое время. Но как же Паша ошибался. Когда Костенко поставил Пашу перед фактом, что все, прибора нет и больше не будет, что нужно как можно быстрее осваиваться в этом мире, потому что иначе не выжить — Вершинин хотел покончить жизнь самоубийством.  И даже почти получилось. Паша ненавидел себя больше всего на свете за свою слабость. Паша ненавидел себя за то, что потерял все: родителей, друзей, свою прошлую счастливую жизнь. Костенко тогда за шкирку оттаскивал от окна, а потом нещадно хлестал ремнем по спине, чтобы выбить эту дурь из светловолосой башки.  Паша рыдал навзрыд, срывая голос, до того было больно. Ремень исполосовал кожу до кровавых ран. А Костенко держал за шею сзади и вжимал щекой в подушку, оставляя оглушительные удары, угрожающе низким голосом рыча на ухо впредь о подобном даже думать не сметь. Быть прижатым сильным, крепким, разгоряченным телом и получать удары офицерского ремня по нежной коже ощущалось для Паши чем-то спасительным. Это действительно помогало меньше думать. Это действительно выбивало те самые паршивые мысли, от которых хотелось изрезать вены вдоль и поперек.  И Паша даже не заметил, что когда он чувствовал малейшую тревогу — он шел к Костенко за новой дозой облегчения. Придумывал совершенно страшные вещи и говорил действительно очень убедительно, чтобы офицер поверил и выпустил ремень. Но кожаный атрибут очень скоро перестал действовать. Паша привык к хлестким ударам, а мыслей стало еще больше. Паше нужно было изо всех сил забыться, потеряться в ощущениях физической боли, чтобы справиться, чтобы перестать чувствовать. Он в полной мере обретал зависимость. Костенко ликовал. Сделать Пашу своим получилось даже проще, чем он думал. Всего-то нужно было наврать про прибор, чтобы довести Пашу до точки кипения, чтобы тот пошел на крайние меры, а потом спасти его, но при этом не показав ни малейшей эмпатии.

***

В университете дела шли неплохо, даже хорошо. Паша быстро приспособился, но все еще очень выделялся, даже завел себе парочку друзей. На девушек внимания не обращал, давно остыл к ним.  Покинув главный корпус, Паша прогулочным шагом направился к остановке. Решил ехать в центр, а там забредет в какие-нибудь дворы, где алкаши глушат чистейший спирт и присоединится, потому что терять уже вроде как нечего.  Шрамы на спине терлись о спинку сиденья, и Паша, закусив губу, проглотил стон боли, когда автобус резко затормозил и его откинуло назад. Чертовски больно. Но это спасало. Не давало погрязнуть в самокопании. Паша улыбнулся, смотря на дождливый пейзаж столицы. Зонтик с собой он не взял.  Выйдя из автобуса и накинув на голову капюшон ветровки, укрываясь от дождя, Паша свернул с главной улицы во дворы, шагая медленно, глядя себе под ноги.  Спустя некоторое время его окликнул нетрезвый, довольно мерзкий голос. — Эй, парень, мелочь есть? – Паша повернулся и увидел лысого мужика в тельняшке, с татуировками на плечах, которые порядком выцвели и превратились в темно-зеленые партаки.   — А у тебя выпить че есть? – ответил вопросом на вопрос, идя в сторону мужика. — Спрашиваешь тоже, конечно, – загордился лысый, подзывая рукой.  Паша ускорил шаг и оказался рядом с мужиком, от которого несло дичайшим перегаром, желудок свело рвотной судорогой.  — Проходи к нам, дружище, – мужик приобнял за плечи, уводя куда-то в подвальные помещение, и Паша даже не заметил, как его взглядом провожал подозрительный мужчина во всем черном.

***

Паша оказался в подвальном помещении, где из света была только тусклая лампочка, которая доживала считанные секунды. Пахло сыростью, чем-то кислым и мочой. Паша непроизвольно закашлялся, за что сразу был одарен непонимающим взглядом. В подвале было еще трое мужиков и одна дама. Определить возраст было чем-то из ряда вон выходящем, потому что этим заплывшим от спирта рожам едва ли можно было дать пятьдесят лет, на которые они как раз и выглядели. — Че, житуха нелегкая, да? – кряхтящем голосом поинтересовался седой мужик, сидящий на желтушном матрасе. Рядом с ним разлеглась и дама, которая изредка заходилась протяжным сухим кашлем, а потом что-то сплевывала на пол. Паша поморщился. — Типа того, – кивнул, присаживаясь на ветхий стул, который ему любезно предоставил лысый. Два других мужика вообще никак не принимали участия в диалоге, потому что были слишком увлечены личной дисскусией. Паша так и не разобрал, что те так бурно обсуждали. — Тебе лет-то сколько? – мужик откуда-то надыбал стеклянную бутылку без этикеток, наполненную прозрачной жидкостью. Поставил на стол, которому жить оставалось примерно столько же, сколько и лампочке. Тот еле стоял на дряхлых ножках. — Девятнадцать, – твердо сказал Паша, прижимая университетский портфель к себе.  — Родителей что ль нет? – мужик, лежащий рядом с дамой, поднялся и еле передвигаясь на своих двоих, приближался к Паше и лысому в тельняшке, — Или от какой ты жизни бежишь?  Паша тяжело вздохнул. Он бы и рад все вывалить алкашам, все равно по большому счету, да только в груди что-то сдавливало. Дышать стало как-то тяжко, потому что он действительно бежал. Бежал от той жизни, которая каждый божий день изводила. От жизни, которая заставляла о суициде думать чаще, чем положено молодому парню, у которого все впереди, у которого все, черт возьми, только начинается.  Внутри заныло. Сердце закололо до невозможного, потому что ничего нормального у Паши не было. Да, он жил в шикарной квартире с высокими потолками, имел собственную комнату и его не заставляли тяжело трудиться. Его просили выполнять свои обязанности, а именно: посещать занятия в университете, приходить домой вовремя, не ввязываться в драки и быть прилежным гражданином своей страны. И где-то между этим всем была нездоровая тяга к мужчине, с которым они делили жилплощадь. Тяга, от которой ночами жутко вело и хотелось ощущать горячие руки на своей шее, тяга, из-за которой Вершинин позорно бежал в ванную дабы унять безбожное возбуждение, тихо поскуливая и повторяя как мантру «Сережа, Сережа, Сережа…». Хотелось получить чего-то большего, чем просто шрамы от ремня, которыми так щедро одаривал Пашу Костенко.  — Типа того, да, родителей нет, – выдал Паша уже довольно поздно, потому что тот мужик, не дождавшись ответа, вернулся обратно на матрас, махнув рукой.  — Все мы тут не от хорошей жизни, – прокряхтел лысый, разливая жидкость по пластиковым стаканам. Наверняка уже неоднократно использованным.  Паша, беря в руки стакан, поднес в губам и сделал пару мелких глотков, а затем зашелся ужасным кашлем, чуть ли не падая со стула и разбрызгивая остатки жидкости на пол.  Мужик посмотрел с пониманием, мол, первая проба, нормальная реакция, и лишь ухмыльнулся, осушив залпом свой стакан.  У Паши внутри все загорелось, а голова моментально потяжелела. Он уже и не помнил когда пил в последний раз что-то крепче пива. А тут чистый спирт, можно и травануться. А вообще Паша не понимал как он это проглотил, потому что гадость редкостная, удушливо обжигающая, ядовитая, заставляющая внутренности разгораться токсичным пламенем и медленно сползать по стенкам организма.  В глазах на секунду потемнело, а потом цвета стали менее яркими, в висках застучало, а горло жгло.  Вершинин ничего не понял, когда в подвал резко ворвались несколько людей в форме, Вершинин не понял, как его взяли за шкирку и вытащили на улицу, где воздух ударил по легким с такой силой, что Паша выблевал все содержимое желудка. В глазах двоилось, а ноги не слушались, шрамы на спине вспыхнули с новой силой будто только что кто-то содрал все зажившие на них корки. — Этих всех в обезьянник к чертовой матери! – чей-то грубый голос отдавался в висках Паши молоточными ударами. Невыносимо.  — Этого в машину, я сейчас приду, – Пашу бросили на мягкое кожаное сиденье, и он почувствовал как начинает потихоньку приходить в себя.  Откинув голову назад, держась за виски, Паша тихо застонал, прикрыв глаза.  Дверь автомобиля хлопнула, и рядом сел кто-то еще. Паша не видел, открыть глаза было слишком серьезной задачей, но услышав знакомые нотки одеколона, вдруг осознал, что рядом — Костенко. В мозгу воспалилась мысль о том, что ему конец. Потому что это выходка, которую еще нужно умудриться совершить, выходка, за которую вряд ли оставят в роскошной квартире, выходка, которая вполне могла стать для Паши началом конца.  — Сереж, – неловко, тихо позвал Вершинин, открывая глаза и пытаясь сфокусироваться на грозном профиле.  — Молчать, – скомандовал тот. — Сереж, прости меня, – Паша отлип от сиденья, не чувствуя боль от шрамов, и приблизился к Сергею, укладывая голову на его колени, начиная ластиться как щенок. — Молчать я сказал, – все так же командирским голосом произнес Сергей, но руку в пшеничные волосы запустил и даже погладил, несильно оттягивая, а затем нагнулся к уху. — Я смотрю ты совсем от рук отбился, щенок, давно на пороли? Я тебе сегодня это устрою, – прошептал четко поставленный голос, и Пашу повело. — Я не хочу ремнем, я хочу по-другому, – распаленно шептал Вершинин, головой придвигаясь к паху, но тут же был приостановлен. Не одни в машине все-таки.  — А как ты хочешь? – почти промурлыкал Костенко, сжимая волосы сильнее. — Руками, – выдохнул Паша, кусая влажные губы.  Костенко хмыкнул, выпуская из кулака светлые волосы.

***

Пашу небрежно протолкнули в квартиру, срывая с него грязную ветровку. Костенко был готов разорвать этого пацана на куски, потому что слишком много себе сегодня позволи. Слишком отвык, видимо, от порки, которую он целиком и полностью заслуживал, потому что был несносным и жутко неблагодарным подонком, которого необходимо было ставить на место. Хватая за локоть, Костенко потащил Пашу в собственную спальню, попутно срывая с себя одежду, оставаясь только в брюках и рубашке.  Пашу хотелось. И уже очень давно. Сколько раз в голове была мысль просто взять и сорвать всю одежду, а потом хорошенько оттрахать, чтобы имя свое забыл, чтобы сидеть не мог нормально, хотя и так не мог из-за чудовищных шрамов на спине.  Паша спиной рухнул на просторную кровать и тут же громко заскулил от боли, а Костенко победно ухмыльнулся.  — Сереж, я хочу… – задушенно шептал Паша, заплетающимися руками расстегивая рубашку.  — Чего ты хочешь? – обманчиво ласково поинтересовался Сергей, вставая между разведенных длинных ног.  — Хочу тебя, очень… – горячий шепот обжог ледяную тишину комнаты, Паша стянул с себя рубашку, начиная расстегивать брюки, а Костенко, внимательно наблюдая за этой поистине божественной картиной, потянулся к прикроватной тумбочке за баночкой вазелина.  Паша смотрел из-под приоткрытых глаз, дышал ртом, часто-часто, грудь вздымалась, приковывая к себе, хотелось оставить бесконечное количество своих меток, клеймить, навсегда сделать своим, полностью лишить права выбора быть с кем-то еще.  — Пашенька, ножки сильнее разведи, – прошелестел Костенко, нависая сверху, вбирая вазелин на пальцы. — Сереж, пожалуйста… – Вершинин уже стягивал с себя брюки вместе с нижнем бельем, разводя ноги сильнее в сторону, полностью раскрываясь.  Положение очень уязвимое, но сейчас Паша об этом не думал. Думал только о том, как хочет быть оттраханным и вжатым в матрас, как сильно будет кричать, срывая голос, потому что слишком непривычно, слишком больно, слишком много.  Костенко придвинулся ближе, освобождаясь от ненужной одежды и приставил один палец ко входу, дразняще потирая колечко мышц. Паша заскулил, ерзая спиной по покрывалу и получая дозу новой боли, заскулил еще громче, закусывая указательный палец.   В груди адским пламенем горело дикое желание, которое отравляло все живое. Паше хотелось быть в крепких руках, которые бы контролировали каждый его шаг, по сути так и было, но Паша нуждался в еще большем контроле. Чтобы контролировали его мысли, чтобы не было в голове слишком много ненужного мусора, который мешал жить. Чтобы Паша мог думать только о том, о чем ему позволено. Это было бы лучше всего.  Костенко вогнал палец целиком и не давая привыкнуть начал двигаться, вырывая из Паши хриплые крики.  — Что ты сегодня устроил? Глаза на меня, – приказал Костенко, добавляя второй палец, не оставляя Паше и шанса на малейшее привыкание и получение удовольствия.  — Я… специально… – Паша приложил множество усилий, чтобы полностью открыть глаза и посмотреть в озверевшее лицо над ним, — Я хотел, чтобы ты…  — Так тебе ремень надоел? – шустро догадался Костенко, вдалбливаясь в тело двумя пальцами, а позже добавляя третий, и вырывая из этих пухленьких губ яркие стоны боли.  Паша быстро закивал, кусая губы до кровавых ранок.  Так вот в чем дело… Ну конечно. Его мальчик настолько привык к последовательным ударам ремня, что уже перестал чувствовать что-либо. Костенко вовремя не заметил это переменчивое настроение, когда Паша уже специально его выводил, напрашиваясь на наказание. — Маленькая дрянь, нуждающаяся в боли каждый чертов день, я прав? – отчеканил Костенко, резко вытаскивая пальцы и приставляя текучую блестящую головку ко входу.  Паша снова закивал своей светловолосой головушкой, смотря точно в потемневшие серые глаза, не в силах произнести ни слова, потому что шквал эмоций, которые он сейчас испытывал, напрочь лишал возможности говорить.  Вгоняя член до самого конца и слыша, как Паша завыл на всю комнату, хватаясь за крепкие плечи и впиваясь ногтями, Костенко триумфально усмехнулся, начиная двигаться в рваном, быстром темпе.  Паша настолько распалился, что уже не стеснялся проявлять более яркие эмоции. Увидев на красивом смазливом личике крупные капли слез, Костенко нагнулся слизать их, а затем вплел Пашу во влажный собственнический поцелуй, оставляя сильные укусы на нижней губе. Затем, спустившись дорожкой мокрых поцелуев по шее до ключиц, Костенко остервенело задвигался, вдалбливая Пашу в матрас, от чего Вершинин скользил шрамированной спиной по поверхности и завывал еще сильнее от того количества боли, которая ему действительно была нужна, о которой он так давно мечтал.  Костенко упирался одной рукой в матрас, которая была сжата в кулак, а второй переместился на длинную бледную шею и сжал, перекрывая поток кислорода. Паша, округлив глаза, судорожно схватился за чужое предплечье, пытаясь ухватить ртом крупицы воздуха.  Костенко сбавил темп на плавный, медленный, тягучий и погружался в податливое тело до конца, сжимая лебединую шею. Паша хрипел, зажмурившись, а затем мужчина резко разжал чужое горло, возвращаясь на быстрый сбивчивый темп, вдалбливаясь особенно ожесточенно. У Паши натурально посыпались искры из глаз, тело затрепетало в предоргазменной судороге, а кончики пальцев поджались. Пшеничные волосы растрепались и липли ко лбу, а горло саднило от сорванного голоса.  — Поскули для меня громче, Пашенька, – рычаще застонал, снова терзая раскрасневшуюся шею.  Паша жалобно выстанывал имя Костенко и ерзал спиной на покрывале, чувствуя, как из потревоженных ран хлынула кровь. Старые шрамы вкупе с совершенно новой болью вызвали в Паше что-то поистине необыкновенное, ранее неизведанное, и оргазм накрыл так ярко, ошеломляюще, сочно, что Вершинин моментально обмяк, излившись себе на живот.  Костенко часто дыша и гортанно постанывая, излился в жаркое молодое тело, оглаживая покрасневшую шею и рухнул рядом, обвивая поперек плоского живота, проходясь кончиками пальцев по торчащим ребрам. — Кушать тебе надо больше, смотри вон какой худенький, – Костенко произнес это так буднично и… нежно, что Паша улыбнулся, кусая губы от неловкости и повернулся к мужчине лицом, чтобы утянуть в поцелуй. Тот поддался, ведя горячей ладонью по груди и цепляя соски, сжимая их кончиками пальцев. — Доволен? – ухмыльнулся Костенко. — Более чем, – кивнул Паша, чувствуя, как старые шрамы жгут плоть, а новые — сердце.