на примере случая «К»

      — Да просто расслабься уже, Ран-Ран, — нараспев тянет Джимин, выверенными движениями подпиливая и без того ровные ногти. — Учёба учёбой, а отдыхать всё равно надо. И не говори, что много дел. У тебя домашка сделана на две недели вперёд, а срочных заданий у нас нет.       Бросив в строну едва желавшей что-нибудь возразить Саран свой ярко-розовый топ, Джимин, не отрываясь от занятия, заканчивает свою мысль:       — Просто сходи туда. Джейк-оппа на тебя засматривается, дай ему шанс. Ну, или хотя бы просто посмотри, как живут настоящие люди.       — Хочешь сказать, что другого выбора у меня нет?       Джимин сдувает ногтевую пыль прямо на пол, особо не запариваясь. У Саран дёргается глаз — она только сегодня проводила влажную уборку.       — Выбор есть всегда, — пожимает плечами Джимин. — Только вот ты им почему-то не пользуешься. На одних «отлично, Саран» далеко не уедешь. Нужна глубина жизни, ценность моментов и сантименты. Понимаешь?       На самом деле, Саран не понимает. Не всё так просто, если не уложено в простую арифметику, не прописано в какой-то формуле и не сказано каким-то дофига умным философом, факт существования которого вполне можно поставить под вопрос.       Но сейчас речь не об этом.

***

      Тусовка, на которую её позвал Джейк, оказалась не в ночном клубе, как ожидала Саран, а в полуподвале какого-то старого здания в промзоне. Запахи вокруг были весьма специфическими: сигаретный дым, многообразие парфюмов и потные тела — не то, к чему всегда идеальная Ю Саран привыкла. По ушам била громкая техно-музыка, заставляя морщиться. Она пришла сюда вместе с Джейком и парочкой других ребят с их факультета, но едва они пересекли порог этого гиблого места, сам Джейк куда-то подевался, растворившись в толпе пьяной танцующей молодёжи.       Что ж, отлично. Её бросили на первом не-свидании.       Саран стояла у стены, сжимая в руке банку тёплой нулёвки, которую ей кто-то сунул на входе. Пить это она не планировала, хотя бы из соображений безопасности и санитарии. От нервов колотило, а внутренний голос продолжал истошно кричать «Что ты здесь забыла?!». Саран посмотрела вокруг, потом глянула на себя: дорогая кожаная куртка, под которой виднелся тот самый розовый топ, принадлежащий Джимин, чёрт бы её побрал, джинсы с высокой посадкой и белые кеды, которые уже кто-то успел обтоптать по пути.       Всё выдавало в ней чужую.       Отсутствие опыта посещения подобных тусовок сказывалось на её поведении. Саран накрывало пугающей волной страха и отвращения. Всё вокруг казалось опасным, грязным, слишком громким и карикатурным. Она к такому не привыкла. В голове звучал строгий голос матери, перемежаясь с короткими, но хлёсткими словами отца. Родители бы такое явно не оценили.       Саран хотелось скорее убежать отсюда и больше никогда не возвращаться, но едва она собиралась развернуться и уйти, как её взгляд вдруг наткнулся на неё.       В самом углу задымлённой комнаты, на потёртом кожаном диване, сидела девушка. У неё были чёрные, как смоль, длинные волосы, собранные в высокий хвост, чёрная майка и джинсовая мини-юбка, открывающая вид на худые бледные бёдра. Она выглядела очень отстранённой, совсем незаинтересованной в происходящем вокруг; в её пальцах тлела сигарета, которую она подносила к пухлым губам, медленно затягиваясь.       Саран почувствовала, как по спине почему-то пробежал холодок. Незнакомая девушка показалась ей слишком странной на фоне льющихся через край эмоций — со всех сторон на неё давило бушующее море беззаботной юности, а она ему даже не принадлежала, зависнув где-то на задворках, не входя в раж, не поддаваясь общему течению.       Движимая неизвестно чем, Саран шла вперёд, минуя пьяные тела, которые так и планировали сбить её с ног. Уверенность потихоньку сбавляла свои обороты, а в тот момент, когда она наконец-то осторожно опустилась на свободный край дивана, в полуметре от незнакомки, и вовсе испарилась. Только вот та даже не отреагировала на появление соседки. Не повернулась, даже не посмотрела.              — Привет! — начала Саран, пытаясь перекричать музыку. — Ты здесь одна?       Да, это был самый дурацкий вопрос, который можно задать. Всё-таки социализация — не сильная сторона Саран, к сожалению. Однако незнакомка всё-таки перевела на неё взгляд. Так медленно, словно это движение стоило ей огромных усилий. Её глаза, большие и чёрные, в свете неоновых лучей казались абсолютно бездонными.       — Теперь нет, — ответила она хрипловатым голосом.       — Меня зовут Ю Саран.       — Поздравляю.       Незнакомка сделала затяжку, выпуская облако дыма в сторону, ясно давая понять, что разговор закончен, но Саран уже зацепилась за грубость, пусть и не столь открытую — это было самым интересным, что она здесь нашла.       — А как зовут тебя?       Девушка на секунду прикрыла глаза, фыркая, и потом глянула на Саран так, словно та была настырным комаром, который противно жужжит прямо под ухом, никак не давая расслабиться.       — Нараи Коко. А теперь, будь добра, оставь меня в покое.       В этой фразе не было ни капли злобы, но прозвучало она совсем недружелюбно. Саран, непривыкшая к подобным резкостям в свой адрес, опешила, смешно округлив глаза.       — Почему?       Коко замерла на секунду, потом потянула уголок губ в ухмылке, покрутив рукой, в которой держала сигарету, из стороны в сторону.       — Потому что ты слишком предсказуемая, — наконец сказала она. — Ты ведь даже не любишь такие тусовки и никогда не была в подобных местах. По взгляду вижу, что ты ловишь неподдельный ахуй.       Саран почувствовала, как порозовели щёки.       — Я не...       — Не выёбывайся, — перебила Коко, туша сигарету о подлокотник дивана. — Я вижу таких, как ты, каждые выходные. Вы приходите с кем-то потусить, посмотреть на то, как живут люди в низинах, ловите дешёвые впечатления, а потом заблёвываете коврик в ванной, потому что не знаете грань между «ещё одну стопку» и «сейчас отключусь прямо здесь».       Каждое слово Коко било точно в цель. Саран зависла, поражаясь не чужой грубости, а безошибочной точности её попадания прямо в цель. Какая-то незнакомка, девушка, с которой они познакомились буквально минуту назад, уже разложила её по полочкам, провела целый анализ личности и выложила как на духу, нисколько не сомневаясь в правильности своих слов. Такой невероятной точности мог позавидовать любой специалист. Саран, обучающаяся на факультете психологии, чувствовала себя немного ущемлённой.       — Но ты не знаешь меня, — попыталась возразить она, уже осознавая, что попытка окажется провальной.       — Не знаю, — кивнула Коко, чуть склонившись, чем заставила Саран нервно сглотнуть. От неё пахло пивом, сигаретным дымом и вишней — недорогая туалетная вода, которая выветривается слишком быстро, но отчего-то именно на коже Коко ощущается так ярко, не смываясь. — Не знаю, но вижу, что ты просто заблудилась и зашла не туда. Лучше уходи, пока с тобой не случилось что-нибудь неприятное.       Коко встала, и Саран вскочила следом, не желая заканчивать этот диалог. Возможно, это было слишком странно, вот так привязаться к девушке, с которой вы только что познакомились в весьма сомнительном месте, но Саран не смогла просто так дать ей раствориться в толпе.       В следующий момент произошло сразу несколько вещей: проходящая мимо них парочка, явно угашенная в ноль какой-то ударной смесью, грубо толкнула Саран прямо в спину, даже не заметив её на пути, та не удержала равновесия, сделала шаг вперёд, прямо на Коко, наступив ей на ногу. Инстинктивно Саран схватилась за её руку, чтобы не упасть. Коко, планировавшая смыться от назойливой собеседницы, застыла на месте. Её взгляд упал на пальцы Саран, впившиеся в её предплечье.       — Боже! Прости, я не хотела... — растерянно затараторила Саран, тут же отпуская её руку.       Коко посмотрела на неё долгим, пристальным взглядом. В нём не было ни злости, ни удивления — только изучение, будто это неожиданное прикосновение каким-то образом включило в ней режим сканера. Таких девочек, как Саран, она видела здесь постоянно: хрустально чистые, таких легко запачкать чёрным мазутом жестокой реальности, бросив неподготовленных к настоящей жизни, прямо там, за кулисами, в самое жерло вулкана.       Хорошие девочки сами рвутся в клетку, а потом плачут из-за того, что их ломают.       А потом Коко вдруг схватила её за запястье, сжав не крепко, но ощутимо. От неожиданности Саран вздрогнула, но руку не отдёрнула. Коко склонилась к ней, чтобы не перекрикивать музыку, но её слова и так волшебным образом были весьма понятны:       — С этого всё и начинается. Тебя кто-то толкает, ты хватаешься за того, кто стоит рядом, а потом уже не можешь отпустить.       — Я не хватаюсь! Меня толкнули. Я чуть не упала.       — Падения здесь — часть вечерней программы, — с иронией парировала Коко. — Ты либо падаешь сама, либо становишься той, за которую кто-то хватается. Тебе, вижу, ближе первое.       На этот вопрос отличница Саран ответа не знала. Да и, по сути, это был даже не вопрос, а некая проверка, от которой теперь зависит дальнейшее развитие событий. Её всегда учили лететь ровно, даже не допуская возможности упасть, а здесь, видимо, все эти привычные ей законы никогда не работали.       — Я не знаю, — честно призналась она. — Падать — больно.       Коко молча смотрела на Саран ещё несколько секунд, прежде чем её взгляд мазнул по толпе, по потолку, по изрисованным низкокачественным граффити стенам, после обратно вернувшись к новой знакомой. Казалось, сейчас она проводила молчаливый анализ, оценивая потенциальные риски.       — Знаешь, Саран, — разрывая тишину между ними в этой какофонии громкой музыки и чьего-то хохота где-то позади, подытожила Коко. — Не хватайся ни за кого. Даже если падаешь. Особенно если падаешь. Потому что тот, за кого ты ухватишься, скорее всего, упадёт вместе с тобой. И выяснять, кто в итоге виноват, будет ещё больнее.       С этими словами Коко отпустила руку Саран и, одарив её прощальным кивком, развернулась и ушла, растворившись в толпе безликих незнакомцев. Бежать за ней уже не было никакого смысла — Коко чётко обозначила, что на сегодня это всё. Саран смотрела ей вслед, всё ещё держа банку с каким-то пойлом, которое каким-то чудом не выпало из рук и не пролилось на пол, ощущая, что её только что буквально раздели догола, вывернули наизнанку и рассмотрели, но при этом даже особо сильно не интересуясь содержимым.        С одной стороны, было немного обидно. А с другой... наверное, впервые за двадцать лет жизни Ю Саран действительно захотелось потянуться навстречу неизвестности, пугающей и такой чуждой, чтобы ещё раз увидеть эту честную пустоту на дне чужих глаз.

***

      Семья Саран была идеальной. Отец — успешный кардиохирург, чьи руки спасали людские жизни, а мать — журналистка, писавшая изящные статьи для модных журналов. Жили они в престижном районе Сеула, в двухэтажных апартаментах, где каждый предмет был подобран по последнему слову стиля.       Детские годы Саран были наполнены не радостью и счастьем, а постоянным ожиданием очередного успеха. Однажды она получила 98 баллов из 100 возможных на каком-то тесте по английскому ещё в средней школе, классе в шестом, на что услышала не «Умница, дорогая!», а удивлённое материнское «98? А почему не 100?». Родительская любовь в семье была накопительной, как счёт в банке: победа в олимпиаде по математике, безошибочно сыгранная партия на фортепиано, становление президенткой клуба по каллиграфии в старшей школе и, наконец-то, поступление на факультет психологии в престижный университет, прямо как хотел папа.       Грустно, когда тебя любят не за то, что ты есть, а за то, кем ты становишься. А становиться кем-то нужно постоянно, потому что остановка и заторможенность этого процесса подобна падению в никуда.       Саран звонила родителям два раза в неделю. Голос матери в трубке всегда был ровным и вежливо озабоченным:       — Ты хорошо питаешься? Успеваешь по учёбе?       Да, мам, пока ещё не сошла с ума окончательно, думала Саран, отвечая давно выученные фразы, которые не несли в себя ничего честного и искреннего, но мир её родителей был настолько стерильным и герметичным, что они этого даже не замечали.       Впрочем, Саран тоже не придавала этому особого внимания, полностью погружаясь в учёбу. Психология ей нравилась, даже несмотря на то, что на этот факультет пришлось поступить, не имея права на собственное мнение, которое и озвучить-то было страшно. Хотя, с другой стороны, Саран и не знала, чего она хочет на самом деле. Зашлифованные родительскими «ты должна», «ты обязана», «тебе это пригодится в жизни» желания вовсе иссякли, так и не зародившись в её умной голове.       Зато количество домашней работы, конспектов и рефератов нисколько не уменьшалось, а только росло в геометрической прогрессии. Каждый вечер Саран сидела за рабочим столом в комнате, которую делила с Джимин, и корпела над учебниками, постоянно делая заметки, клея стикеры на страницы, что-то записывая и вычерчивая в тетрадях. Её соседка была более вольной пташкой, которая могла позволить себе возвращаться в общежитие буквально за пару минут до комендантского часа и всё оставшееся до сна время что-то щебетать, смывая макияж и переодеваясь. Саран слушала её вполуха, кивая, пока переписывала очередной научный факт, пытаясь совладать с сонливостью. И так чуть ли не каждый вечер.

      ***

      Уже в который раз перечитывая список предложенных тем для курсовой работы, Саран нервно грызла большой палец, прокручивая в голове неспокойные мысли. Голос отца, звенящий в черепной коробке, требовал взять самую тяжёлую тему, чтобы удивить не только одногруппников, но и высоко подняться в глазах преподавателей.       Сомневаться возможности не было изначально.       — Прекрасный выбор, Ю Саран, — кивнул профессор Ким, одобряя. — Тема сложная, но я уверен, что вы справитесь.       Саран оставалось лишь вежливо поклониться и пойти в библиотеку, чтобы найти подходящую справочную литературу и учебники по клинической психологии.       В толстом кожаном ежедневнике появился заголовок, ровно выведенный чёрной гелевой ручкой.       «Формирование личности ребёнка в условиях токсичных семейных отношений: психологические механизмы травматизации».

***

      Когда Саран вышла из университета, в очередной раз допоздна засидевшись в библиотеке после занятий, то поняла, что добраться до общежития нереально. Дождаться автобуса под таким жутким ливнем просто невозможно, такси вызвать не получится, потому что телефон сел. Зарядку она, конечно же, забыла именно сегодня, а путь до общежития занимал добрых тридцать минут пешком.       Ругаясь про себя, Саран, прижимая к груди рюкзак, бежала по улице вниз, надеясь, что взятые учебники не намокнут под таким потоком воды, льющейся с угрюмого серого неба. Спустя несколько минут она всё же выдохлась и прижалась спиной к стене какого-то здания. Отлепив мокрые волосы с лица, Саран осмотрелась, понимая, что свернула не в тот квартал, окрестности которого казались ей незнакомыми. В груди всё сжалось от страха и беспомощности.       Однако вдруг в паре метрах от неё открылась дверь. Тяжёлые капли барабанили по старой вывеске круглосуточного магазина, из которого вышла... Коко. Это точно была она. Коко наступила прямо в большую лужу у входа, так, словно её там и не существовало. Саран, в принципе, не верившая ни во что, кроме доказанных научных теорий, приняла эту встречу за знак, за что-то судьбоносное и, не веря самой себе, крикнула быстрее, чем успела обдумать:       — Коко-тян!       Та обернулась, щурясь от прохладных струй воды, стекающих вниз по лицу. Сначала она не поняла, кто её окликнул, но, когда рядом наконец-то возникла растрёпанная девушка с большими щенячьими глазами, Коко фыркнула.       — Что ты тут забыла?       — Я задержалась в университете, не уследила за временем, а как вышла, то тут... дождь. Кажется, я свернула не туда, — выпалила Саран, едва не подпрыгивая от холода.              — Так закажи такси. Или попроси кого-нибудь забрать тебя домой.       — У меня сел телефон, — звучала Саран сейчас, наверное, совсем жалко. — Мне нужно в общежитие, но пока я доберусь до него, то меня уже не пустят. Комендантский час.       Коко молча оценила её с ног до головы: промокшие брюки и ветровка, насквозь мокрые белые кроссовки. Оставлять такую бедняжку посреди улицы, ещё и незнакомой, будет как-то чересчур невежливо, даже если они знакомы буквально пятнадцать минут в сумме.       — Ладно, чёрт с тобой, — пробормотала Коко себе под нос. — Иди за мной.       Саран, которая никогда не слушала малознакомых людей, отчего-то сразу повиновалась и кивнула, послушно посеменив следом за Коко. Возможно, светило бы сейчас яркое осеннее солнце, она бы никуда не пошла, но в такой ситуации выбора как-то особо и не было.       Шли молча, петляя по тёмным дворам, которые Саран видела впервые, пока они наконец не вошли в подъезд, где пахло сыростью, кошачьей мочой и пригоревшей к сковородке яичницей. Никакого лифта не было, поэтому на пятый этаж пришлось подниматься по лестнице, пересчитывая бесконечные ступеньки.       Коко открыла одну из многих дверей в длинном коридоре. Типичная общага-коммуналка. Саран видела такое только в дорамах, но никогда — вживую. Впечатления были... смешанными. Комната, в которую они вошли, была крошечной по сравнению с её личной спальней в родительской квартире. Единственное окно выходило на пустую стену соседнего дома, не давая особого простора для фантазии. Всё пространство вокруг было занято: узкая, не заправленная полуторка, заваленная одеждой, квадратный обеденный стол, на котором стояли жестяные банки, пепельница, сухоцветы в пустой бутылке из-под вина и всякий прочий хлам, на полу — груды книг, в которых Саран разглядела старенькие потрёпанные философские трактаты и сборники поэзии, виниловые пластинки. На стене у кровати расклеены постеры с известными рок-группами, чёрно-белые фотографии с музыкантами, вырванные из журналов и газет страницы с цитатами.       Здесь царил хаос, но хаос осмысленный, обжитый до самой последней пылинки.       — Раздевайся, — бросила Коко, скидывая свои кеды и мокрую куртку прямо на пол, после чего прошла босыми ногами по скрипящим половицам и забралась на подоконник, хватаясь за пачку сигарет. — Мокрое снимай говорю. Заболеешь.       Саран, секунду назад словившая нечто странное от пресловутого приказа, кивнула. Стесняясь, сняла промокшую ветровку и разулась, поставив свои кроссовки у порога. Она так и стояла посреди комнаты, не решаясь сесть, чувствуя себя чем-то чужеродным в этом и без того душном микрокосмосе. Пока острый изучающий взгляд не скользнул на стол. Среди хлама Саран увидела там пару блистеров с таблетками.       — Да сядь ты уже, — раздражённо хмыкнула Коко, не оборачиваясь.       Саран осторожно присела на самый краешек кровати, отодвинув скомканную футболку. В комнатке было довольно тепло, гораздо теплее, чем на улице, поэтому её тело потихоньку стало согреваться. Вечно неутихающий разум анализировал всё вокруг, сканируя малейшие детали нового, незнакомого ранее места.       «Среда обитания субъекта Нараи Коко. В помещении отчётливо прослеживается пренебрежение к базовым санитарным нормам. Возможно, это некая форма отрицания социальных конвенций...».

***

      — Спасибо, что не бросила меня на улице.       — Обычно я так не делаю.       Коко повернулась, облокотившись рукой о подоконник, и снова затянулась, посмотрев на Саран, сидящей на её кровати с аккуратно сложенными на коленях ладонями. Хотелось сказать что-то ещё, но никакие слова в голову отчего-то не шли, потому что потеряшек к себе в конуру метр на метр Коко действительно никогда не водила, а для этой девчонки почему-то сделала исключение.       Спрыгнув с подоконника, Коко отыскала среди беспорядка на столе коробку пакетированного мятного чая, поставила старенький чайник на газовую плиту и зашуршала упаковкой овсяного печенья.       — Шведского стола не будет. Грейся и не привередничай.       Саран и не планировала. Чай оказался слишком химически сладким, а печенье уже давно отсырело, но почему-то её брезгливая натура сегодня решила эти пункты безжалостно проигнорировать.

***

      — Дождь скоро кончится, — Коко докурила уже третью сигарету, потушив её о пепельницу, переполненную окурками. — Как ты пойдёшь на пары с утра, если не спала всю ночь?       — Ну... для меня это не в новинку, — пожала плечами Саран. — Иногда у меня настолько много домашней работы, что я сижу допоздна и ложусь с первыми лучами солнца.       — Дерьмово, — кратко подытожила Коко.       Саран лишь кивнула, обнимая свои колени. Они так и сидели: Коко — на подоконнике, словно не желая оттуда спускаться, Саран — на её кровати.       Удивительно, но уходить и не хотелось. Говорила Коко не так много, больше слушая и молча хмыкая, позволяла Саран рассказывать какие-то истории из университета, о преподавателях, о её соседке Джимин. Тему семьи она не поднимала, но Коко, собственно, и не спрашивала.       Возможно, по этой причине и было неожиданно... комфортно.

***

      После той ситуации с дождём всё изменилось.       Уходя на пары, Саран предложила обменяться номерами, но Коко отказалась, потому что не любила говорить по телефону и переписываться с кем-то, однако вбросила на прощание короткое «ты знаешь, где я живу». Саран не была уверена, что эту фразу можно расценить как предложение забегать в гости по возможности, однако решила именно так.       Конечно, было бы хорошо иметь повод для встречи, но найти его оказалось довольно сложно. Хотя бы по той причине, что дождь шёл не каждый день. Но Саран всегда отличалась изобретательностью.       Деньги у Коко появлялись от подработок, которыми она перебивалась определёнными периодами: чаще всего это были ночные смены в круглосуточном на углу, у которого они как раз встретились. Коко стояла за прилавком, скучая, иногда гоняя фамильярных пьяниц, тушила сигареты в банке из-под растворимого кофе и читала потрёпанную книжонку с сочинениями Кафки. Саран приходила к ней после занятий и библиотеки, принося с собой свежий воздух, цветочный аромат парфюма и стаканчик вкусного американо из приличной кофейни. Коко принимала его, не благодаря, а просто молча пробивала какие-то сладости, которые ей потом вычтут из зарплаты.       Сама Коко не училась. Учёба в каком-нибудь хорошем университете для неё была некой абстракцией из другого, слишком далёкого измерения.       — А зачем мне это? — ответила Коко, хлебая уже вторую банку клубничного энергетика. — Представим, что у меня есть куча денег, и я могу позволить себе универ. А нахрена мне это надо? Чтобы потом сидеть в костюме в душном офисе и всё так же ненавидеть собственную жизнь, но за большие деньги? Я и так её ненавижу. Зачем переплачивать?       Саран, выросшая в абсолютно иных суждениях, не знала, что ответить, поэтому лишь кивала, стараясь принять чужую точку зрения, и жевала очередной приторный шоколадный батончик.       Иногда подработки у Коко были мрачнее. По четвергам она обычно занималась разгрузкой фур для одного ночного клуба, где временами сама зависала, подружившись с девчонкой, что работала на баре. Сошлись чисто из-за того, что обе родились в Японии и переехали в Корею в раннем возрасте. Разгружать приходилось ящики со спиртным и фруктами для коктейлей; работали там с четырёх до семи утра, получая на руки наличку сразу после выполненной работы.       Саран ни разу не видела Томиоку Маи, ту самую девушку из клуба, но слышала о ней в кратких фразах, которые Коко вкидывала, когда возвращалась обратно в свою захудалую комнату, пропахшая потом и пылью, с фиолетовым синяком на плече от тяжёлого деревянного ящика. Саран встречала её у подъезда с крафтовым пакетом из пекарни, которая открывалась очень рано для того, чтобы еле-еле открывшие глаза студенты могли порадовать себя мучным перед занятиями. Коко жевала синнабон на ходу, будучи очень голодной после работы, пока они поднимались наверх, не церемонясь. После Саран сидела на её кровати, тихонько хлебая свой латте с малиновым сиропом, а Коко, отвернувшись, кидала пропахшую неприятными запахами одежду прямо на пол, меняя её на домашние штаны и серую растянутую футболку с логотипом The Rolling Stones.       Исчезали заработанные кровью и потом, в прямом смысле, деньги быстро: тратились на еду, несмотря на то, что питалась Коко довольно скудно, чаще всего лапшой быстрого приготовления или уже чем-то готовым, на сигареты, на самое дешёвое пиво или вино. Иногда Коко просто спускала их на какую-то ерунду, например, на уродливую статуэтку Будды или на старую виниловую пластинку, хотя у неё даже не было проигрывателя.       Спустя время Саран стала приносить что-то своё: покупать продукты, набирая побольше фруктов и ягод, пару раз даже притащила бутылку красного сухого, абсолютно в нём не разбираясь. Коко, естественно, отнекивалась и принимать ничего не хотела, но по какой-то причине всё равно брала. Возможно, потому что гордость — тоже своеобразная роскошь. Или потому что Саран, подметив, стала подавать каждый подобный момент не как подачку из жалости, а как равноценный обмен.       — Я заказала пасту, но одна это всё не осилю. Поможешь?       И они ели молча, вместе, сидя прямо на полу, потому что стол у Коко опять был завален всем подряд.       Бывало такое, что Саран, выйдя из университета, шла не в библиотеку, а сразу направлялась к уже знакомому дому и стучала по тяжёлой двери, потому что звонок не работал. Коко открывала не всегда: иногда она могла спать мёртвым сном после очередной поздней подработки, иногда просто не хотела никого видеть. Но когда дверь открывалась, Саран тихонько заходила внутрь, устраиваясь на скрипящем стуле за столом, немного расчищала местечко и спокойно занималась учёбой, пока Коко либо продолжала спать, либо валялась на кровати и курила в потолок.       Тишина между ними не была неловкой. Они обе просто существовали в одном замкнутом пространстве, и это было комфортно.       В лучшие времена, как Саран называла их в своей голове, Коко что-то говорила. О себе она особо не распространялась, поэтому разговоры сводились к книге, которую она сейчас читала, к какому-то пьяному идиоте с работы, к соседу, жившему этажом выше, который вдруг решил, что гнать самогон и вонять брагой на весь подъезд — просто охеренная затея.       И пока Саран что-то увлечённо выводила в своей тетради, заглядывая в учебник, Коко рассматривала её профиль, не вставая с кровати. Когда Саран проваливалась в мир лекций и своих конспектов, Коко могла смотреть на неё не украдкой, а вот так, открыто, не веря в то, что та вообще существует.       Каким-то чудесным образом эта хорошая девочка так сильно врезалась в её повседневную жизнь, в её бешеный ритм и так идеально подстроилась, будто всегда тут была. Постепенно, день за днём, Коко стала привыкать к этому навязчивому теплу рядом, не признаваясь в этом даже самой себе.       Когда Саран уходила, в комнате становилось очень тихо.

***

      Саран не планировала этого изначально.       Однажды ночью, когда Коко сидела на подоконнике с бутылкой пива и шуршащим блистером, ей вдруг захотелось узнать немного больше. Может, всему виной это дурацкое тёплое пиво, которое оказалось абсолютно невкусным, может, необъяснимая тяга к сидящей рядом девушке.       — Ты общаешься с родителями?       Коко, не поворачивая головы, вдруг ответила:       — С мёртвыми не общаются, — и когда Саран хотела уже извиниться за то, что затронула болезненную тему, добавила спокойным голосом. — Они живы. Просто мертвы для меня. И я для них тоже. Это удобно.       Обычно так говорят те, кто не просто поссорился с родителями, а сепарировался от них в не в самом лучшем смысле. В академических учебниках писали про нарушение детско-родительских связей, Саран читала об этом столько раз, но в словах Коко было нечто большее, чем просто теория из книжки. Это был настоящий случай, воплощённый в живую плоть.       В этот момент в голове у Саран что-то щёлкнуло. Она молчала, крутя в руке ручку, но её мысли лихорадочно работали, синтезируя идеи. Многого о Коко она всё ещё не знала, но даже этот расплывчатый ответ стал своеобразной точкой отправления, на который мгновенно наросли другие подмеченные наблюдения.              Во-первых, Нараи Коко жила одна, в не самом лучшем районе. В её комнате не было никаких упоминаний о родственниках, ни одной семейной фотографии или чего-то ещё.       Во-вторых, тревожные поведенческие паттерны: взгляд словно «сквозь» людей, умение растворяться в толпе, становясь невидимой, как тогда, в их первую встречу.       В-третьих, атмосфера вокруг Коко всегда была тяжёлой, давящей — звенящая тишина, которая являлась не отсутствием звуков, а, скорее, присутствием чего-то неназванного по какой-то определённой, но пока что неизвестной причине.       И, наконец, в-четвёртых: полная сепарация от семьи, которая в её-то годы, в нежные двадцать два, казалась Саран чем-то слишком странным и даже противоестественным, а выбранная формулировка про мёртвых вызывала жуткую гипотезу, контуры которой угадывались по нечёткому силуэту. Всё, что Саран видела в Коко, — её отстранённость, жизнь на окраине мира и этот циничный панцирь, в который она пряталась, — могло быть не причиной, а следствием чего-то страшного и тёмного. Того, что случилось в том самом месте, откуда Коко так радикально отрезала саму себя.       Саран смотрела на её профиль в тусклом свете полуживой лампочки и видела не просто несчастную девочку с очевидно трудным прошлым, а редкий случай, прям как из учебника по клинической психологии, но индивидуализированный, живой, дышащий, смотрящий пустыми глазами.       Уникальный исследовательский материал, который может лечь в основу не просто отличной, а прорывной работы. Ни у кого в группе такой точно не будет. Но сразу же за этой мыслью на Саран накатила волна тошнотворного стыда.       Что со мной не так? Как я могу об этом думать?       Саран смотрела на спину Коко, на выпирающие позвонки под тонкой майкой, чувствуя, как её разрывают противоречивые мысли.       Ты ведь учишься, и ты можешь помочь не только ей, но и... создать такую работу, которая может реально изменить что-то в понимании подобных случаев. Документация психологических травм важна, так всегда говорит отец. Но ты же собираешься врать ей... Нет. Нет. Но... Но, блин!       Несколько дней Саран металась в водовороте собственного сознания, пытаясь разобраться. Даже спросила у профессора Кима об этических моментах работы с корреспондентами: какие вопросы им можно задавать, какими методами выбирать нужную информацию и как правильно интервьюировать, чтобы не затронуть больные точки.       Сидя на кровати в общежитии, Саран в сотый раз перечитывала конспекты и представляла, как приходит к Коко завтра и говорит нечто вроде: «Знаешь, я тут хочу сделать тебя главной героиней своей курсовой о токсичных семейных отношениях, потому что твоя психологическая травма слишком очевидна». Перед глазами тут же возникал тот холодный взгляд, которым Коко бы одарила её, после проводила прямиком до двери и больше никогда бы не открыла.       Но я же не буду врать напрямую. Я просто... буду ближе к ней. Буду наблюдать за ней. Может, позже расскажу ей всё, и она поймёт.

***

      — Давай выпьем вместе.       Саран купила две банки какого-то крафтового пива по рекомендации Джимин, которая после этого вопроса смотрела на неё так, словно увидела приведение, не веря в то, что кто-то вроде Ю Саран спрашивает её о подобном.       Коко взяла банку, изучающе посмотрела на этикетку, потом — на Саран.       — В честь чего? Получила очередную отличную оценку и решила обмыть?       — Нет, — мотнула головой Саран, опускаясь на кровать рядом. Их плечи на мгновение соприкоснулись. — Просто подумала... знаешь, с тобой... не так паршиво, как дома.       По сути, это даже не совсем и ложь. На самом деле, это была самая настоящая правда, которой Саран всё-таки прикрыла то, чего знать не стоит. Коко хмыкнула, открыла банку, дёрнув рукой, когда пенка брызнула прямо на пальцы.       — Не неси чушь, — ответила она беззлобно, но пиво отхлебнула.

***

      «Респондент «К» демонстрирует ярко выраженную эмоциональную диссоциацию при упоминании темы семьи. Отмечается избегание зрительного контакта, физическое отстранение, выражающееся в закрытой позе (скрещивание рук на груди). Вербальные реакции сводятся к кратким односложным ответам. Можно говорить о срабатывании защитных механизмов психики, то есть, явная изоляция аффекта».       Саран завела блокнот, купленный специально для этого проекта, чтобы фиксировать все свои наблюдения. Новая запись появилась одним вечером, когда она заглянула к Коко после посещения библиотеки в поисках необходимой справочной литературы. Тогда Саран впервые увидела, как Коко с абсолютно безэмоциональным лицом выдавливает из блистера какую-то таблетку и запивает её тёплым пивом.       — Что это? — вопрос сорвался с губ сам, прежде чем Саран успела облечь его в какую-нибудь более мягкую форму.       Коко медленно повернулась в её сторону и потянулась, разминая плечо. Намётанный глаз Саран отметил этот момент ещё вчера вечером, когда Коко, сонная и помятая, пустила её к себе и сразу же завалилась спать дальше, во сне хныча от неприятных ощущений. Наверное, ударилась обо что-то на подработке, но поделиться этим, конечно же, не посчитала нужным. Впрочем, как и всегда.       — Мои витаминки, — ответила Коко просто, будто говорила об аскорбинке.       — Витаминки? — переспросила Саран.       Но она и так понимала. Отсутствие маркировки говорило за себя: это психоактивный препарат, скорее всего, из класса бензодиазепинов. На такие всегда выписывают рецепты, в свободном доступе в аптеках не продают, однако достать всё равно возможно, если имеешь при себе некоторые контакты.       Минимизация. Пациенты часто называют любые сильнодействующие препараты подобным образом, чтобы снизить их значимость в глазах окружающих и, возможно, в своих собственных.       — Зачем они тебе? В смысле, почему ты их принимаешь?       Коко отвела взгляд в сторону, смотря в запотевшее окно.       — От лишнего шума. Чтобы стало тихо.       Художественные литературные средства характерны для описания различных симптомов спектра тревожных расстройств. «Шум» — довольно распространённая метафора для навязчивых мыслей.       Саран пересела на пол, не спуская глаз с Коко. Та уже положила блистер обратно на стол и снова поднесла жестяную банку к губам, громко отпивая пиво. Её плечи, ещё буквально тридцать секунд назад напряжённые, опустились вниз. Мышцы лица расслабились, а глаза словно затянула белая пелена. Казалось, Коко отключилась от реального мира или просто уснула, не смыкая век.       — И... тебе это помогает? — осторожно спросила Саран.       — Не помогает, — Коко посмотрела на неё сквозь наступающий химический туман, с глухим стуком опустив банку на стол, и перебралась на кровать. — Скорее, работает. Как выключатель.       Коко щёлкнула пальцами в воздухе, заставив Саран легко вздрогнуть. Она была одновременно впечатлена и напугана такой внезапной откровенностью. Больше вопросов задавать не стала, а просто смотрела за тем, как движения Коко становятся всё более плавными. Когда таблетка наконец «заработала», та просто откинулась на подушку и бездумно уставилась в потолок.

***

      «Респондент «К» называет ПАВ (предположительно, бензодиазепинового ряда) «витаминками», что указывает на некий механизм рационализации. Цель приёма, согласно формулировке — не лечение, а достижение состояния «тишины». Можно говорить о купировании внутреннего «шума». Респондент «К» описывает эффект как «выключатель». Наблюдается быстрое наступление диссоциации, что подтверждает гипотезу о систематическом использовании препаратов для регуляции непереносимых психических состояний».       Саран закрыла блокнот и посмотрела на Коко. Та всё ещё лежала в кровати, закрыв глаза. Спала ли она или просто валялась в отключке, погрузившись в густую пучину... непонятно.       В груди Саран бушевали странные чувства, вниз по спине ползли мурашки. Картина всё же была не особо лицеприятной. Где-то в глубине души шевельнулось что-то тёмное и липкое, как мазут. Возможно, осознание того, что она сделала шаг туда, откуда вернуться обратно — задачка со звёздочкой. И даже не одной.

***

      Следующие недели стали для Саран каким-то размытым сном. Она всё ещё ходила на лекции, писала многочисленные конспекты, улыбалась родителям по видеосвязи, делясь своими успехами, а в свободное время проваливалась в мир Нараи Коко.       В тот самый мир, где алкоголь был не для веселья по выходным, а для отключки. В тот самый мир, где разномастные вещества являлись не развлечением, а необходимостью, прямо как инсулин.

***

      Обычно по пятницам Саран, как приличная девочка, оставалась в общежитии. Она провожала Бан Джимин, которая, как всегда, полчаса не могла выбрать, какую юбку надеть, на вечеринку к Чонсону, где собирались все их знакомые из университета и не только. Но с появлением Нараи Коко, всё в её жизни пошло кувырком, а из-за курсовой привычный мир и вовсе совершил резкий разворот на сто восемьдесят градусов. По этой причине Саран решила остаться у неё на ночь. Та не планировала выходить на подработку с утра, поэтому вся пятничная ночь была в их распоряжении.       Скрестив ноги на кровати, Саран неподвижно наблюдала за Коко, которая устроилась на полу рядом, прижавшись спиной к боковине кровати. Неподалёку валялась пустая бутылка самогонки. Коко крутила в руках острое лезвие, маленькой отвёрткой выкрученное из точилки, взятой из розового пенала Саран. Металл блеснул в свете настольной лампы, пока Коко закатывала штанину поношенных шортов, обнажая внутреннюю сторону бедра, где кожа была наиболее мягкой и скрытой от посторонних людских глаз. На этом месте Саран заметила несколько заживших тонких линий. В горле пересохло, но она заставила себя не двигаться.       «Самоповреждающее поведение. Аутоагрессия используется как способ регуляции эмоций, восстановления чувства контроля или выхода из состояния диссоциации».       Коко приложила лезвие к коже и провела по ней, не резко, а точно, делая это с умеренным нажимом. Сначала на бедре появилась просто белая полоса, потом она наполнилась ярко-алым, шокирующе живым на фоне фарфоровой кожи. Кровь просочилась через тоненькую ранку, медленно собираясь в идеально ровную струйку, и покатилась вниз.       — Зачем ты это делаешь?       Склонив голову, Коко рассматривала порез на своём бедре, как художница изучает первый мазок на холсте. В эту секунду её глаза не были пустыми, как обычно, а сосредоточенными и даже почти ясными. В них отражался тусклый свет и любопытство: к себе, к своей реакции и к реакции сидящей рядом Саран.       — Чтобы чувствовать границы тела, — ответила Коко, отложив лезвие куда-то на пол, и прижала к порезу подушечку указательного пальца, размазывая кровь по коже. — Когда внутри всё перекручивается в один клубок, — продолжала она, глядя уже не на рану, а куда-то в стену. — Когда ты не понимаешь, где заканчиваешься ты и начинается всё остальное, вот эта линия, эта кровь... они и рисуют контур. Это моя плоть, это я сама. Всё остальное — уже не я. Можно смело отсекать.       Коко подняла испачканный палец, разглядывая его с бесстрастным интересом, а Саран сидела ошеломлённая. Все её знания о самоповреждениях, полученные на лекциях, рассыпались в ничто перед этой простой, но чудовищно поэтичной формулировкой.       Если нельзя ощутить себя чем-то более высшим, душой, то можно ощутить себя просто плотью, которую можно повредить. Если болит, то ты реально существуешь.       — Но это же больно...       — Больно — когда ты не знаешь, как убежать и скрыться. Когда это преследует тебя везде и нигде. А когда ты контролируешь всё, и место, и глубину, и время... это уже не боль. Это уже определённость.       От запаха спирта засвербело в носу. Коко обмакнула край широкой футболки в остатки самогонки, плескавшиеся на дне бутылки, и протёрла порез на бедре, даже не поморщившись. Саран наблюдала за тем, как алое пятнышко растворяется, оставляя после себя только опухшую розоватую линию.       «Респондент «К» описывает акт самоповреждения как инструмент восстановления телесных границ в состоянии деперсонализации и интерпретирует физическую боль как «определённость». Субъективная функция — точно не суицидальная, а больше экзистенциальная, в желании контролировать ситуацию».

***

      В комнате пахло так, как будто что-то сгнило. Коко открыла глаза и замерла, стараясь не дышать. Запах был слишком знакомым. Он всегда возвращался по утрам, пробиваясь через границы тяжёлого сна. Вместе с ним появился противный стук в висках и тошнотворный липкий комок, подкативший к горлу.       Коко осторожно села в кровати и опустила ноги вниз, прижимаясь босыми ступнями к холодному полу. Нащупала на тумбочке у кровати пачку сигарет и закурила. Дым проник в лёгкие, перебивая сладковатую вонь, но ненадолго.       Память всегда возвращалась к ней через запахи и звуки.       Травяной сироп от кашля. Жестяные пивные банки. Перегар. Злость тоже имела свой особенный запах: ядовитый, металлический, словно кровь. Сухой кашель, громкий и надсадный, плевки в раковину на кухне, хриплое бормотание, шаркающие шаги по коридору, скрип двери.       Коко затянулась снова, закрыв глаза. Горло обожгло, но она уже давно научилась не чувствовать ничего. Так было экологичнее для себя же самой.              Осеннее солнце из окна не грело, только подсвечивало слой пыли на стекле и зарывалось в её чёрных волосах. Коко медленно подошла к столу и схватилась за белую баночку, открыла её, вывалив на ладошку сразу несколько таблеток. Паёк для выживания на сегодня. Никакого кайфа. Это нужно для того, чтобы ровно стоять в этом вечно качающемся океаническом дне, чтобы внутренняя дрожь и тот страх, поселившийся в её костях, утих и превратился в фоновый гул.       Коко положила таблетку под язык. Горький вкус уже стал настолько привычным, что она нисколько не поморщилась. Зато мир вокруг с каждой минутой становился всё более отдалённым, размывая и без того непонятные края пугающей реальности. Звуки шумной коммуналки доносились еле слышно. Блёклые краски жизни и вовсе испарились, погружая комнату в чёрно-белое немое кино.       Ежедневная эвакуация сознания из зоны собственной памяти прошла успешно.

***

      — Что за странный мужик был на лестничной клетке сейчас? — спросила Саран, кладя свой рюкзак на край кровати.       Она сразу же метнулась к Коко, едва закончились занятия. Сегодня посещения библиотеки в планах не было — этим вечером фокус изучения полностью сместился в богом забытую коммуналку.       — Мой сосед сверху, — хмыкнула Коко, стряхивая пепел в пустую банку из-под энергетика. — Конченный алкаш, который гонит самогонку. Я рассказывала.       Саран кивнула, вспоминая. Она приходит сюда не в первый раз, но все эти странности, происходившие в низинах Сеула, её всё ещё удивляют, хотя, казалось бы, уже не должны. Всё-таки её окружение и мир, в котором она росла всю сознательную жизнь, были настолько правильными и стерильными, что любое отклонение от привычной нормы ощущалось как нечто чужеродное.       Коко, затягиваясь в последний раз, посмотрела на Саран, сидящую на краю кровати в своей бежевой водолазке и светлых приталенных джинсах. Выглядела она слишком чисто и совершенно не подходила к её комнате, бросаясь в глаза нежным пятном.       — Маи написала, что меня ждут в одном месте сегодня. И ты идёшь со мной, — вдруг заявила Коко, не спрашивая, а просто озвучивая это как факт. После она поднялась, подошла к груде одежды, сваленной на стуле в углу, и начала в ней копаться.       Саран, уже привыкшая к неожиданным идеям Коко, с интересом наблюдала за развивающимися событиями. Где-то внутри протестовал здравый смысл и строго кричал фантомный голос матери, но она старательно игнорировала и то, и другое.       «Респондент «К» создаёт идеальные условия для наблюдения, позволяя испытать полное погружение в свой мир, и ведёт в свою естественную среду обитания».       — Где? Куда? — всё же уточнила Саран, побаиваясь услышать ответ.       — На старый склад за железнодорожным вокзалом. Там будет тусовка, только вот тебя в таком виде туда не пустят. Или пустят, но подумают, что ты стукачка и выгонят.       Наконец Коко вытащила из кучи одежды чёрную потрёпанную кожанку, красный кроп-топ с едва читаемым логотипом какой-то рок-группы и узкие джинсы с дырками на коленях.       — На, переодевайся, — Коко бросила всё это на колени удивлённой Саран.       — А... прямо здесь? — растерянно спросила она, оглядывая крошечную комнату.       Коко ухмыльнулась, развернулась к окну и вытащила сигарету из-за уха, щёлкая зажигалкой. Ясно дала понять, что такое зрелище её не интересует.       Саран, отчего-то густо покраснев, встала с кровати и, повернувшись спиной к Коко, стала переодеваться. Сняв свою водолазку, Саран поправила лямки кремового лифчика и потянулась за чужим топом, осторожно натягивая его через голову так, словно боялась порвать. Не сдержавшись, уткнулась носом в ткань на плече, вдыхая знакомый запах сигарет и туалетной воды. Джинсы были чуть велики и сидели иначе, чем на бёдрах Коко, а куртка тяжело легла на плечи, словно придавливая.       И вот это Коко любила?       — Всё, — обозначила Саран, пытаясь разгладить несуществующие складки на футболке.              Коко обернулась и окинула её оценивающим взглядом, после чего, зажав тлеющую сигарету между губ покрепче, подошла почти вплотную. Её пальцы, тонкие и мозолистые от тяжёлого физического труда, ухватились за резинку и одним ловким движением распустили волосы Саран из аккуратного высокого хвоста, слегка растрепав, чтобы придать им неряшливый вид.       — Вот теперь точно всё — кивнула Коко, смахивая с её щеки несуществующую пылинку.       Саран чувствовала себя так, словно её облачили в чужую кожу. Глянув на себя в окно, она заметила в отражении какую-то другую девушку — её собственная идентичность осыпалась пеплом, являя миру не отличницу и хорошую девочку Ю Саран, а кого-то другого.       — Это... я такое обычно не ношу.       — Иногда приходится пробовать что-то новое, — пожала плечами Коко, потянувшись за своей ветровкой с нашивками, накидывая её сверху своей футболки. — Готова?       Саран сделала глубокий вдох и кивнула.       — Да.       — Тогда пошли. Покажу тебе, как здесь живут люди.       Коко схватила со стола свою сумку-бананку и открыла дверь, впуская в комнату запах вонючего подъезда.       Саран уже чувствовала, как граница между её исследованием для курсовой и настоящей жизнью начинает стираться.

***

      «Запомни. Попусту ни с кем не говори. Особенно с мужчинами. Не улыбайся им. И если что, просто держись ближе ко мне. Потеряться в этой дыре — проще простого».       Саран прокручивала в голове наставления Коко, полученные по дороге сюда, осматриваясь. Громкая музыка сливалась с гомоном голосов в единый гул, оглушая и заставляя морщиться.       Ничего нового, в прошлый раз было точно так же.       Саран стояла у стены, сжимая в руке стакан с приторным персиковым соком, который Коко надыбала каким-то неизвестным образом. У неё такого опыта, конечно, не было, потому что здесь Саран всё ещё чувствовала себя чужой, даже несмотря на внешнюю экипировку.       Внутри всё сжималось в тревожный комок. Коко отошла две минуты назад, Саран считала, предупредив никуда не отходить и ждать её тут. Вот она, как послушная девочка, и правда ждала. Пока вдруг из ниоткуда не материализовался парень с татуировкой на шее. С виду ему было лет двадцать пять, не больше: выжженные светлые волосы, почти платиновые, зализанные назад, блестели в отблесках светодиодных лент на стене.       — Не видел тебя тут раньше, — перекрикивая бит, крикнул он. — С кем пришла, конфетка?       Саран покачала головой, глядя поверх его плеча, в ту сторону, куда ушла Коко.       — Недотрога? — усмехнулся незнакомец, придвигаясь чуть ближе. Саран почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Ну чего ты стоишь тут одна? Пойдём, познакомлю тебя со своими ребятами.       Он протянул руку, будто собираясь взять её за локоть. Инстинкт выживания велел Саран отпрянуть, но тело будто не слушалось.       «Если что, просто держись ближе ко мне».       Но Коко рядом не было.       — Я... жду подругу, — наконец выдавила из себя Саран.       — Да ладно тебе, — парировал парень, легко коснувшись её ладони кончиками пальцев. — Ты же не маленькая. Сама решишь, где и с кем проводить время.       В этот момент внутри что-то щёлкнуло, и Саран резко отдёрнула руку. Стакан в её ладони дрогнул, а сок едва не пролился на пол.       — Я сказала, что жду подругу, — произнесла она уже твёрже, глядя парню прямо в глаза. Сейчас её взгляд стал таким чужим. Он явно принадлежал не ей; она подсмотрела его у Нараи Коко, видимо, переняв на себя вместе с её кожей.       — Ладно, ладно, не кипятись, — засмеялся тот, но уходить явно не планировал. — Сбавь тон, куколка. Просто выпей со мной, не помрёшь, — парень вытащил плоскую металлическую фляжку из широкого кармана худи. — Старший нагнал. Такую водку не везде попробуешь.       Саран замерла, глядя на протянутую фляжку. Поперёк горла встал ком. Она знала, что пить что-то из рук незнакомцев всегда чревато ужасными последствиями, тем более, если ты находишься в подобном месте. Однако где-то на периферии сознания мигнула фраза Коко, брошенная одной поздней ночью в состоянии химического тумана:       «Иногда проще выпить, чем объяснять, почему ты не хочешь пить».       Но работало ли это во всех случаях?       — Ну что?       В его глазах читался явный вызов. Отказ сейчас будет означать слабость, а слабость всегда привлекала хищников. Это Саран уже успела усвоить. Поэтому медленно, противясь самой себе, она всё же взяла фляжку и открутила крышечку. В нос ударил резкий приторный запах. Жидкость обожгла губы, скользнула вниз по языку, стекая по горлу; жгучая и горьковатая, с тошнотворным послевкусием забродивших ягод. Саран сглотнула, едва сдерживая рвотный позыв.       — Вот видишь, живая, — гоготнул парень, удовлетворённо кивая. — Хлебни ещё.       — Нет, не хочу, — на выдохе ответила Саран, возвращая фляжку обратно. — Мне хватит.       — Какая-то ты вообще невесёлая, — фыркнул он, забирая своё весьма сомнительное богатство в карман худи. — Ладно, бывай, зануда.       Больше не настаивая, незнакомец растворился в толпе, будто его тут и не было. Саран прислонилась спиной к прохладной стене, чувствуя, как бешено застучало сердце. Странное тепло начало растекаться по конечностям, а жар спускался волной от глотки прямиком к желудку. Тревога, сопровождавшая её весь вечер, стала таять, сменяясь невесомостью.       Вот оно, значит, как происходит.       Интересно, что будет, если зайти чуть дальше?

***

      После нескольких глотков самогонки всё вокруг стало казаться Саран менее враждебным.       Она пила дальше. Алкоголь перестал быть просто вредоносной жидкостью, а открывал ей мир в другое, незнакомое ранее состояние. В тот мир, где никто не знал, что такое стыд, чужие ожидания и постоянное, уже почти маниакальное желание быть лучше всех, быть самой лучшей студенткой и дочерью.       Саран громко смеялась, разговаривая с незнакомыми людьми, танцевала, прильнув к какой-то компании так, словно всю жизнь знала их. Она двигалась неловко, но раскованно, свободно, чувствуя, словно парит в воздухе.       — Эй, красотка, смотри, что у меня есть!       Саран, за последние полчаса переступившая ни одну границу, сделала глоток из стакана какой-то девушки с красными волосами, с которой танцевала уже несколько минут. На вкус напиток был лучше, чем то, что предложил тот парень с фляжкой: похоже на смесь ягодной жвачки с ярким химическим фруктово-сладким послевкусием. Пилось легко, поэтому Саран, не думая, осушила до дна. Незнакомка что-то говорила, хихикая, и Саран тупо кивала, не понимая, что та несёт.       Ядрёная смесь из разных алкогольных коктейлей начинала делать своё дело. Мир вокруг неё закачался, играя цветастыми бликами.       — А тебя как зовут?       — Саран.       — Вау, какая ты прелестная! — перекрикивая музыку, заулыбалась девушка. — Давай ещё выпьем. За знакомство, за любовь!       Саран не отказывалась от щедрых предложений и пила дальше. Тепло в теле сменялось приятной тяжестью. Сейчас она пила уже не потому что боялась отказать, а потому что правда хотела. Хотела почувствовать то, что чувствуют они все, и это сакральное знание, понимание происходящего, казалось ей настолько важным, словно имело реальный научный вес в привычной ей академической среде.       Всё вокруг окончательно поплыло, стены склада закачались. Музыка вливалась в её вены, заставляя кровь бурлить под новые дикие ритмы.       Забыв про все предупреждения, Саран улыбалась всем подряд, болтала с незнакомыми людьми, чьи лица забывала через несколько секунд. Пила, пила и пила.       Наконец она стала частью этого хаоса. Саран понимала его.       Она стояла, хватаясь за плечо какого-то высокого парня в косухе, рассказывая ему что-то нелепое, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. Саран сделала шаг назад, пытаясь удержаться и поймать равновесие, но её предательски повело в сторону. Но в этот же момент кто-то грубо схватил её за руку, резко дёргая назад. Боль неожиданно пронзила прямо через алкогольный туман, заставив медленно поднять голову.       Перед ней стояла Коко. Её лицо, и без того всегда бледное, сейчас казалось белее снега, а глаза, чёрные и пустые, злобно смотрели прямо в душу.       — Что ты, блять, творишь, дура? — крикнула Коко, вынуждая Саран встать ровнее. Её голос дрожал от злости.       Саран попыталась что-то ответить, оправдаться, но язык заплетался. Твёрдый пол под ногами внезапно зашатался, словно палуба корабля в шторм. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, а волна тошноты подкатила с такой силой, что она тут же сморщилась.       — Я... меня...       — Закрой рот, — сквозь зубы процедила Коко и, сжав губы, потянула Саран за собой прочь от этой толпы.       Они миновали танцующие потные тела, едва не врезались в парочку, которая чуть ли не трахалась на виду у всех прямо на диване, и вышли в тёмный коридор, по которому прогуливался сквозняк. Запах плесени, пыли и мочи ударил в нос.       Тяжёлая железная дверь вела в старое подсобное помещение, бывший туалет, судя по сорванным кабинкам и пожелтевшим трубам. Одна из раковин, на удивление, оставалась на стене. Коко толкнула Саран прямо к ней, удерживая за плечо. Другой рукой она быстро собрала её растрёпанные волосы в хвост, убирая их от лица.       — Давай, выблёвывай это дерьмо.       Саран не могла больше сдерживаться. Наклонившись над грязной, поросшей ржавчиной раковиной, она не успела даже опомниться, как изо рта хлынуло едкое море: весь приторный сок, жгучая отрава из фляги и сладкая гадость, предложенная незнакомцами — всё это выходило наружу с болезненными спазмами. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом и слюнями. Саран держалась за холодную раковину, трясясь всем телом, пока страдающий желудок продолжал опорожняться.       Коко стояла рядом, держа её длинные волосы и ладонью легко похлопывая по плечу. Она видела такое не впервые, но только с Саран, с этой умной дурочкой, играющей в опасные игры, всё ощущалось по-особому. Каждый её всхлип отдавался в Коко эхом собственного прошлого.       Та же беспомощность. Та же наивная вера, что, прикоснувшись к огню, можно не обжечься. Та же неизбежная расплата, поджидающая прямо за углом.       И всё равно Коко не отпускала её. Всё равно стояла здесь, в вонючей комнатушке заброшенного склада, охраняя другую девушку так, как когда-то мечтала, чтобы кто-то охранял её саму.       Беспомощность — самое страшное чувство на свете.       Когда спазмы наконец стихли, и обессиленная Саран свалилась на колени, Коко молча притянула её к себе, прижав к своей груди. Та что-то кряхтела, пыталась развернуться, но Коко не могла смотреть ей в глаза — это слишком тяжело.       В лице Саран, перепачканном в слюнях и блевотине, Коко видела отражение всех своих невыплаканных слёз. А это было слишком реально для пятницы.

***

      Коко плохо помнила лицо своей матери. В воспоминаниях остался только слабый, еле-еле ощутимый аромат жасминовой туалетной воды, купленной через какой-то низкосортный модный каталог. Вот только этот приятный запах, и так будучи почти фантомным, всегда слишком быстро растворялся в другом — в резкой, удушающей вони солёного пота, тёмного нефильтрованного пива и крепких сигарет.       Так пах он. Её отчим.       Он был уважаемым человеком среди знакомых. Все соседи, живущие в их районе, постоянно говорили о том, что он суровый, но хороший человек, только потому что жил с разведённой молодой женщиной и растил чужого ребёнка. Ведь таких мужчин в мире слишком мало, а он среди остальных — настоящий пример для подражания.       Но, к сожалению, видимые другим людям плюсы на этом заканчивались.       Он всегда приходил домой уставшим, но всегда — с несколькими жестяными банками в чёрном шуршащем пакете. Первая делала его молчаливым и расслабляла, пока он грузно разваливался на диване у телевизора, смотря очередной футбольный матч. От второй уже хотелось курить, и он, нисколько не стесняясь, дымил прямо дома, стряхивая пепел в старенькую металлическую пепельницу. После третьей начиналось самое интересное.       На самом деле, он никогда не был слишком жесток. Никогда не бил, не кричал, не устраивал громких сцен — это было бы слишком просто; но он знал все слабые точки. Его пальцы, мозолистые и липкие, иногда сжимали тонкие запястья так, что могли сломать хрупкие кости, но никогда не оставляли видимых следов. Каждое его слово, брошенное в хмельном бреду или на трезвую голову, отпечатывалось на подкорке без возможности быть забытым.       Коко знала, что «должна быть сильной девочкой», но не знала как.

***

      По воскресеньям дома всегда было тихо. С кухни тянуло подгоревшей жареной курицей и нерафинированным растительным маслом. Госпожу Нараи снова вызвали на работу из-за того, что её сменщица решила не выходить, увязнув в трёхдневном запое. Иного выбора просто не оставалось, поэтому пришлось сорваться, едва не забыв про еду на плите.       Он сидел на диване в своей белой майке и поношенных спортивных штанах. По телевизору шёл бейсбол, который ему был совсем неинтересен. В кружке, стоящей на низком столике, плескался явно не зелёный чай, а что-то покрепче. Несмотря на ранний час, он уже обедал, держа в правой руке жирную куриную ножку, и смотрел на Коко, стоящую у раковины.       — Ты поела?       Коко не ответила, решив притвориться, что не услышала вопрос из-за льющейся воды. Иногда такое срабатывало, но, наверное, сегодня не тот день:       — Я с тобой разговариваю, — он стукнул измазанными в масле костяшками пальцев по столу.       Коко выдохнула и, закрыв кран, медленно повернулась, вытирая руки вафельным полотенцем.       — Поела.       — Плохо ешь, — он презрительно фыркнул. — Подойди сюда.       Ноги не хотели идти, но его слова всегда звучали не как просьба, а как команда, которую кидают надрессированной собаке. Коко положила полотенце на кухонную тумбу и прошла вперёд, остановившись в паре метров от низкого столика.       — Ближе. Я не буду орать через всю комнату.       Коко подошла ещё на несколько шагов, а он откинулся на спинку дивана, оценивающе оглядывая её с головы до ног своим таким же липким, как пальцы от курицы, взглядом.       — Тебе уже семнадцать, а груди нет. И ноги кривые. На мать не похожа. В отца вся пошла что ли?       Он говорил спокойно, ровным голосом, но с издёвкой, просто описывая то, что видит перед собой. Коко рассматривала рисунок на узорчатых обоях, пересчитывая крошечные жёлтые розочки. Одна, две, три...       — Ты слушаешь? — он протянул грязную руку и схватил её за запястье, дёрнув, чтобы привлечь внимание. — Когда к тебе обращаются старшие, то смотри им в глаза. И прояви ко мне уважение.       Коко чувствовала эти запахи: мускусный лосьон после бритья, подгоревшая курица, табак, смешавшиеся в одну тошнотворную вонь, от которой её начинало мутить.       — Глаза, я сказал.       Ослушаться сейчас, после такого тона, было бы слишком опрометчиво. Коко опустила взгляд, прямо на его лицо, видя эти заплывшие алкогольной дымкой глаза. И он тут же улыбнулся, получив то, что хотел.       Ему всегда нравилось видеть, как Коко ломается, как в ней вспыхивает отвращение и страх, когда она делает что-то против собственной воли.       — Другое дело. Умничка.       На костлявом запястье не осталось ни следа, когда он отпустил её руку.       Но они оставались в другие дни. Появлялись на бледной коже в безлунные ночи, когда на город опускалась беспросветная тьма. В те ночи, когда Коко лежала в своей кровати, утыкаясь лицо в подушку, и пыталась уснуть, но звуки дома не позволяли. Плач каждой половицы, лязганье бутылки о поверхность стола, тяжёлые шаги, сухой кашель. Скрип двери в её комнатку.       Коко замирала, притворяясь спящей, крепко-крепко зажмуривала глаза, но он всё равно заходил, никогда не спрашивая разрешения. Он ворчал, бубнил что-то себе под нос, садясь на край её кровати. Матрас проседал под его весом, и Коко чувствовала, как её тело скатывалось ниже, прямо к нему. Рука легла на её поясницу поверх тонкой футболки.       — У тебя тут холодно. Не мёрзнешь?       Лучше бы замёрзла и дрожала от холода, чем от этого. Коко не отвечала, всё ещё играя роль спящей, чувствуя, как конечности становятся деревянными. Его ладонь поползла выше, и шершавые пальцы впились в её бок, не лаская, а словно проверяя на прочность.       — Какая ты тощая. Одни кости. Надо откармливать, — он наклонился ближе, и его горячее перегарное дыхание обожгло её шею. — А ты всё кобенишься. Я тебя одеваю, обуваю, даю еду. А ты всё молчишь и игнорируешь.       В его голосе сквозила нескрываемая злоба и обида. Выпитый алкоголь вывернул наружу всё то, что он так умело скрывал днём, прикрываясь рамками вежливости и мнимой заботы, которая никогда ей и не являлась. Другой рукой он схватил Коко за плечо и грубо перевернул на спину. Она не сопротивлялась, только открыла глаза.       — Ты мне всё равно не родная.       Каждое слово, каждое касание, каждый вдох отпечатывались ожогами на бледной коже, оставаясь уродливыми шрамами, напоминающими о том, что происходило под крышей её дома. Того места, где вопреки всему должно быть безопасно.       — Тише, тише. Молчи.       Мир Коко вдруг сузился до одной маленькой точки, где его толстые пальцы касались её нежной кожи, оставляя на ней ужасные призрачные гематомы. Страдающее сознание отчаянно кричало, требуя очнуться и хоть как-то отреагировать, но тело, дурацкое тело, будто парализовало.       Если сопротивляться, то будет ещё хуже. Надо выключиться.       Коко пыталась. Сейчас она словно даже не была в собственной спальне, а парила бесплотным духом где-то над потолком, наблюдая за разворачивающейся сценой: огромная пугающая тень нависла над маленьким неподвижным тельцем на матрасе. Коко даже не чувствовала, как сквозь ткань его спортивок в её бедро упирается что-то твёрдое.       Поперёк горла встал комок безысходности.       Он тяжело дышал, водя большими ладонями по её талии, задирая футболку. Короткие обкусанные ногти оставляли тонкие белые полосы на её животе.       Коко смотрела в потолок, шумно дыша, стараясь игнорировать, не чувствовать, как его рука ползёт ниже, щупая так, словно она вовсе не человек, а фрукт на прилавке в магазине, который трогают со всех сторон, проверяя на пригодность. Всеми силами она пыталась вытолкнуть себя из собственного тела, но какая-то яростная сила тянула её обратно, заставляя переживать эту грязную неизбежность.       Вместе с запахами Коко всё ещё помнила звуки. Молния. Шуршание ткани. Его низкий и довольный стон. Резкое движение, после которого не последовало ничего, кроме боли.       Выключись. Выключись. Выключись.       Но не получалось. Не выключалось.       Он что-то говорил, шептал, но любое слово уже давно потеряло, если вообще имело, хоть какой-то смысл, превратившись в фоновый шум, такой же бессмысленный, как и тихое гудение холодильника на кухне. И он не торопился, растягивая этот момент, наслаждаясь абсолютной властью и доступом к запретному, табуированному. К тому, что не позволял себе долгое время, предпочитая просто смотреть, лапать только одними глазами, а не действовать.       — Хорошая девочка, Коко. Ты хорошая девочка.       Но Коко знала, что хорошие девочки так не делают. Или всё же делают? Она уже запуталась. Правила этого страшного мира, где более сильные правили слабыми, показывая свою мощь, были слишком запутанными.       Коко думала об этом каждую подобную ночь, но мысли постоянно менялись, крутясь в бешеном коктейле размышлений.       «Это не так и больно. Кажется, я уже начинаю привыкать».       «НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТ, ХВАТИТ».       «Я это заслужила».       А её тело, несмотря ни на что, всё равно капитулировало, предавая, становясь удобным и податливым объектом чужих отвратительных фантазий.       И Коко было больно, страшно, но эта боль была не только физической, к ней она привыкла довольно быстро, а больше — экзистенциальная. Боль от того, твоё тело, твоя священная территория, твоё существо вот так грубо становится игрушкой в его руках.       От того, что её тело подчинялось.       От того, что в доме было так же тихо.       От того, что этого никто не замечал или не хотел замечать.

***

      Комнатушка погрузилась в вечерние сумерки. Блеклый свет от фонарного столба пробивался сквозь грязное окно. Пахло спиртом, пылью и безнадёжностью.       Саран сидела на краю кровати, прижавшись спиной к стене и держа на подогнутых коленях свой блокнот для курсовой. Коко лежала рядом, закинув руку за голову. Смотря в её профиль, окутанный полутьмой, Саран чувствовала давящий комок в горле.       Они провели вот так вместе так много дней и вечеров, просто существуя в одном замкнутом пространстве, но почему-то сегодня Саран хотелось не просто узнать что-то и зафиксировать на бумаге, но и попробовать понять.       — Коко-тян, — начала она, осторожно перелистывая страничку. — Тебе больно?       Коко медленно приподняла голову и вскинула бровь. Её реакции были чуть заторможенными, Саран заметила это в тот момент, когда пришла: взгляд, замутнённый дымкой, зрачки — чуть шире, чем обычно, но где-то в их глубине читалась не расслабленность, а настороженность, словно у животного, за которым охотятся, лишь притуплённая химическим туманом.       Саран захотелось шлёпнуть себя по лбу. Её вопрос был настолько детским, незрелым, лишённым абсолютно всякой научной подоплёки, что она сама удивилась, осознав, что именно сказала. Могла бы спросить что-то о локализации болезненных ощущений или попросила бы оценить текущее настроение по десятибалльной шкале, но нет.       Тебе больно?       — Что?       — Прости, я просто... не так сформулировала, — засуетилась Саран, кусая нижнюю губу. — Я имела в виду...       — Больно, — прервала Коко, заставив её вздрогнуть. — Всем людям больно. Просто не все умеют это хорошо скрывать.       Саран собиралась возразить, но что-то внутри сжалось так, что на секунду даже стало трудно дышать. Она хотела сказать «нет», что у неё всё хорошо, что у неё есть план на будущее, строгие, но всё равно по-своему любящие родители, которые сделали столько всего, чтобы она была той, кем является сегодня, но не смогла.       — Д-да. Мне... мне тоже больно.       И когда эти слова вырвались из её рта, то тут же словно обрели вес, коснулись чего-то внутри, разодрав оболочку, приклеенную хлипеньки скотчем. Саран посмотрела на свои ладони, аккуратные, чистые, с ровно подпиленными ногтями, покрытыми еле заметным слоем бежевого лака.       Внезапное признание обожгло горло. Саран подняла глаза на Коко, ожидая увидеть насмешку или услышать какую-то грубоватую шутку, но ничего из этого не произошло. Коко смотрела на неё в упор, молча, чуть склонив голову, словно пыталась увидеть что-то, чего ранее не замечала.       — И где болит у хорошей девочки?       Саран закрыла глаза. Она никогда не говорила об этом вслух, даже, наверное, особо и не думала, боясь признаться самой себе.       — Вот здесь, — Саран прижала ладонь к груди, ближе к сердцу. — Иногда как будто, знаешь, что-то сильно сжимается. Становится тяжелее дышать. И в висках колотит от кучи навязчивых мыслей.       — Какие это мысли?       — Что я всегда должна быть лучше всех. Что я не имею права ошибиться. Что если я получу просто «хорошо» вместо «отлично», то весь мир вокруг рухнет. Что мои родители... — Саран нервно сглотнула, отведя взгляд в сторону. — Что они любят не меня, а мои оценки. И мне страшно, что если я перестану быть идеальной, такой, как меня хотят видеть, то от меня просто откажутся.              Саран сказала это так быстро, срываясь, и сама тут же испугалась того, что из неё вырвалось. Неожиданное откровение ощущалось так, словно она отодрала пластырь от раны со страшным нарывом, болевшим долгие годы. Коко молча слушала, потом кивнула, будто что-то подтвердив для себя.       — У тебя болит, потому что ты боишься, — наконец сказала она, удивительно мягким тоном, словно объясняла что-то ребёнку. — Боишься стать ненужной, неправильной, что кому-то там будет недостаточно.       Коко слегка подалась вперёд и протянула руку к Саран, деликатно, почти невесомо прикоснувшись кончиками пальцев к тому месту, куда та прижимала свою ладонь.       — Часто боль похожа на открытую рану. Её все видят, но стараются не замечать. Иногда боль похожа на опухоль. Она где-то там, внутри, растёт, развивается, а ты просто живёшь с ней, говоря себе и другим, что всё в порядке. Дело привычки.       Саран даже не сразу поняла, что по её щеке покатилась слеза.       — И как ты с этим живёшь?       Коко пожала плечами, убрала руку и снова устроилась на своём месте.       — Не живу, скорее, выживаю. А ты всё пытаешься жить взаперти. Знаешь, в каком-то смысле, — Коко усмехнулась, но беззлобно, — мы обе в тюрьме. Просто решётки на клетках у нас разные.       После обе замолчали. Тишина в комнатушке стала другой, более непривычной и странной: будто всё пространство между ними после этих откровений заполнилось неловкостью, но и искренним пониманием.       — Спасибо, — прошептала Саран, вытирая щёку тыльной стороной ладони.       — За что?       — За то, что спросила.       Коко фыркнула, завалившись обратно на спину, и закрыла глаза.       — Не благодари меня, дурочка.       В этом обращении не было никакой прежней закрытости, а появилась какая-то новая нота, ранее незнакомая. Почти похожая на нежность.

***

      — И как эту дрянь вообще пить можно?       — Ну, ты же пила на тусе. И не жаловалась, заметь.       Саран хмыкнула в ответ, всё ещё ощущая жгучий стыд, приливающий к щекам кроваво-алым маревом. Воспоминания о недавней выходке нахлынули волной, вынудив потупить взгляд в пол. Она знала, что Коко не осуждает и никогда, наверное, не стала, но всё равно стыдно.       — Сосед сверху угостил, — рассказала Коко, разливая прозрачную жидкость в два пластиковых стаканчика. — Утром возвращалась к себе, а он прилип как банный лист к заднице. Пришлось взять его сивуху на пробу, чтобы отъебался.       Комнату наполнил резкий запах дрожжей, и Саран, привыкшая к элегантному аромату красного сухого вина, которое пила мать, и отцовскому коньяку, скривила лицо. Коко, ухмыльнувшись, протянула ей наполненный стаканчик.       — Попробуй.       Саран послушно взяла, покрутила его в ладони, наблюдая за тем, как жидкость плещется, отталкиваясь от пластиковых стенок. Несмотря на инцидент на тусовке, она всё ещё боязливо относилась к алкоголю, тем более к чему-то такому, что её родители посчитали бы собачьей мочой. Однако, выдохнув, Саран сделала маленький глоточек. Огонь тут же прошёлся по её пищеводу, обжёг горло и пробил на слёзы.       — Ну что? — спросила Коко, залпом выпив содержимое своего стаканчика, при этом даже не поморщившись.       — Отвратительно, — откашлявшись, ответила Саран, но тут же глотнула ещё, побольше. На этот раз пилось немного легче. Горечь отступила, зато по глотке потекло странное тепло. Она уже проходила через это. Не так давно, всё на той же тусовке.       — Ещё хочешь?       — Давай.       Вторая порция шла ещё проще, третья — почти без сопротивления. Мир вокруг начал медленно меняться: углы комнаты, гора грязной одежды, заваленный всяким хламом стол с оставленным на ним ноутбуком Саран, за которым она пыталась поработать ещё полчаса назад — всё стало расплываться, словно акварель по мокрой бумаге. В груди разливалась приятная тёплая гладь, которая каким-то волшебным образом выключала тот самый надоедливый внутренний голос, звучащий так похоже на отцовский, вечно гласящий о том, что она должна быть лучше всех.       Коко пьянела иначе: алкоголь её не расслаблял, а делал ещё более сосредоточенной. После четвёртой стопки она наконец-то протянула Саран пачку кукурузных чипсов, ей же и принесённые, но благополучно забытые. Закусив, обе одновременно опрокинули в себя ещё по стаканчику.       Реальность Саран потихоньку, но методично превращалась в скисший кисель. Пламя внутри растекалось, наполняя вены, а вечное напряжение внутри ослабевало. Тело стало совсем ватным, прилипая к стене позади. В таком положении Саран наблюдала за тем, как Коко тянется к брошенной у кровати сумке и достаёт оттуда уже знакомый шуршащий блистер. И думала лишь о том, что она уже и так зашла дальше, чем планировала изначально, поэтому... а что, если шагнуть ещё глубже?       Необъяснимая жажда понять, прочувствовать всем своим естеством, а потом переработать всё-всё в своей работе, раскрывая тему с более личной стороны.       Это же просто гениальная идея.       — А можно, можно и мне тоже попробовать? — вырвалось изо рта вперёд любой разумной мысли. — Не всю. Хотя бы половинку.       Коко замерла, сжав таблетку между пальцев.       — Это не конфета.       — Я знаю, — настаивала Саран, подвинувшись ближе. Теперь их бёдра соприкасались очень сильно. Она правда верила, что знает, ведь читала статьи, слушала монологи отца и лекции преподавателей в университете. Видела, как это действует на Коко. Для закрепления материала оставалось проверить на практике. — Пожалуйста. Я просто хочу понять тебя.       Просто хочу знать, что ты чувствуешь, когда в очередной раз сбегаешь от ужасной реальности и отключаешься от собственного тела.       Коко молчала, просто смотрела в глаза Саран, на её порозовевшие щёки, на чуть приоткрытые покусанные губы, а потом фыркнула и, зажав таблетку, разломила её пополам.       Точка невозврата. Стоило бы отказаться, дать заднюю, однако...       — На, — она протянула Саран половинку. — Клади под язык.       «Респондент «К» использует сильнодействующий транквилизатор, Феназепам, имеющий следующий ряд побочных эффектов, отмеченных во время наблюдения: сонливость, лёгкое головокружение, нарушение координации, замедление реакций. Приём препарата осуществляется сублингвальным методом, вероятно, из-за быстрого всасывания, так как транквилизатор быстро диффундирует в кровь через ткани под языком. Эффект незамедлительный, что, соответственно, респондент «К» и ожидает».       Саран тут же немного повеселела, кивнула и взяла половинку таблетки, положив её под язык. Неприятный привкус заставил сморщиться. Пришлось подавить инстинктивное желание плеваться, но Коко, уже знающая, оперативно обновила стаканчик и протянула его Саран. Та, не думая, покорно запила.       Сначала ничего не происходило. Вообще ничего. Ощущалась только противная горечь. Но потихоньку, плавно начала подступать странная тяжесть, туманом обволакивая стенки черепа. Стало ещё лучше, чем после палёнки: мысли улетучились куда-то далеко-далеко, очистив голову, а любые звуки, доносившиеся через старые деревянные окна, кое-как утеплённые забитой в щели паклей, отдалились, став совсем неважными.       Саран прикрыла и тут же вновь открыла глаза. Картинка вокруг стала совсем приглушённой, и это было так приятно. Оказывается, именно этого и не хватало.       Когда тело совсем стало невесомым, Саран потянуло вниз. Коко устроилась рядышком, хлебнув ещё немного прямо из горлышка бутылки. Все мысли путались в клубок, никак не складываясь в единую кучу, и Саран просто перестала пытаться. Сейчас она смотрела на профиль Коко, на её бледную кожу, на пухлые губы.       В этот момент, в состоянии полной стопроцентной безмятежности, Коко показалась ей самой красивой, невероятной и болезненно реальной.       Саран не поняла, кто сделал первый шаг. Возможно, это была она сама, когда потянулась, чтобы поправить прядку волос, упавшую на лоб Коко. Возможно, это была Коко, которая подвинулась чуть ближе, разрушая ещё одну тончайшую границу. Их лица внезапно оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.       Саран осторожно, еле дыша, приблизилась. Коко не двигалась, не отводила взгляд, а просто смотрела прямо в глаза. Разрешала. Или у неё просто не было сил и желания сопротивляться.       И тогда их губы соприкоснулись.       Целоваться Саран умела плохо, потому что опыта было неприлично мало, но и от Коко особой инициативы она тоже не ощутила. Её губы были суховатыми, с маленькими трещинками. Коко не отвечала, но и не отталкивала, просто ожидая, что же будет дальше. Саран, не зная, что делать, чуть надавила, опустив ладонь на её щёку, чтобы зацепиться за зыбкую реальность, и Коко, наконец-то, подняла руку, зарывшись пальцами в волосы на её затылке.       Этот поцелуй, этот момент не казался чем-то романтичным; в нём не было ни капли страсти и вожделения — только взаимная дегустация состояния, общего, приобретённого с помощью палёного алкоголя и таблеток. Только тепло другого тела, солоноватый привкус слёз, смешанный с горечью и безысходностью.       В одну секунду Саран почувствовала, как Коко двинула губами навстречу, отвечая, словно благодаря. Благодаря за то, что в эту ночь она была не одна, что кто-то решил опуститься на дно вместе с ней, просто чтобы составить компанию и быть рядом.       Для таких девочек, как Нараи Коко, подобное — на вес золота.       Долго целоваться не получилось. Не только из-за недостатка кислорода, но и из-за нарастающей тяжести, которая затрудняла любое движение. Коко отстранилась первая, когда почувствовала, что Саран перестала активно шевелиться.       Дыхание обеих стало более шумным, смешиваясь с вязким наркотическим смогом. В таком состоянии, даже если сильно захочешь, не пососаться и не потрахаться.        Коко облизала губы, словно стирая след чужих губ, но в этом действии не было ни капли отвращения, а, скорее, только какая-то усталая растерянность.       — Ты... ты как? — спросила она, вылавливая крупицы ответственности где-то на задворках уплывающего сознания.       Саран хотела что-то ответить, но язык стал настолько ватным, а любые слова не хотели складываться в предложения, поэтому она просто тупо кивнула, чувствуя, как жар от щёк ползёт вниз по шее. Коко оценила её состояние и потянулась к бутылке, стоящей на полу рядом, но рука дрогнула, поэтому она оставила эту идею, вернувшись обратно.       — Всё плывёт, да?       Её голос для Саран звучал откуда-то издалека, но она всё же смогла выдавить из себя короткое односложное «ага». Веки наливались свинцом, а тело сливалось в одну массу с кроватью, с одеялом, с этой комнатой, насквозь пропахшей сигаретным дымом.       — Я рада, что это именно ты.       После этой фразы лицо Коко расслабилось. Кажется, она даже слабо улыбнулась, но Саран не может утверждать на все сто, потому что зрение замыливалось, но она точно понимала одно: где-то на более отдалённых уголках собственного рассудка, полностью замутнённого, она знала, что стена, выстроенная годами, вмиг рухнула, не выдержав веса наркотических веществ и этой странной, непривычной обеим близости.       — Закрой уже глаза. Сейчас отрубишься.       Коко немного подвинулась, освобождая место, и Саран повалилась туда. Узкая кровать прогнулась, сблизив их. Неминуемо и очевидно Саран сжалась в комочек и уткнулась влажным от пота лбом в плечо Коко, пробубнив что-то неразборчивое.       Сознание ускользало, но бояться было нечего, хотя бы потому что эмоции притупились. Однако, прежде чем провалиться в небытие, Саран ощутила, как ладонь Коко, неуверенно, наощупь нашла её собственную, но не взяла в свою, а просто коснулась внутренней стороны подушечками пальцев, оставшись лежать вот так рядышком.       Я поняла. Поняла её. И это так чудовищно прекрасно.

***

      Сознание возвращалось к Саран волнообразно, наплывами. Сначала пришла тяжесть, такая свинцовая, давящая на веки, на каждую косточку. Потом её окатило невыносимой болью: тупой, пульсирующей в висках так, словно внутри кто-то долбил её молотком прямо по черепу. Во рту было сухо и горько, где-то в глотке осел отвратительный привкус палёного спирта, отчего горло неистово саднило.              Саран медленно открыла глаза, тихонько простонав. Через грязное окно пробивался неприветливый солнечный лучик, освещая заваленную мусором комнату. Она всё ещё лежала на боку, не в силах пошевелиться. Память накатывала обрывками, совсем короткими, смазанными: вот она в университете, уходит после лекции по клинической психологии, приходит сюда... а дальше — вечер, запах домашнего самогона, едкий и тошнотворный, горечь под языком и... поцелуй. Сухие, обветренные губы. Пальцы, впивавшиеся в её растрёпанные волосы. Слёзы на щеках.       Осознание ударило сильнее, чем похмелье.       Саран осторожно приподнялась на локте, стараясь не потревожить всё ещё спящую Коко: та лежала на спине, закинув руку за голову. Её лицо в утреннем сером полумраке казалось таким юным и беззащитным, а привычная циничная маска, вечно натянутая и словно клеем приделанная, вовсе отсутствовала, являя то, что надёжно скрыто и похоронено где-то очень глубоко. Саран смотрела на Коко, на эту хрупкую спящую девушку, чувствуя, как внутренности сжимаются в тугой комок.       Что они сделали? Или, точнее, что она натворила?       Нашарив телефон в куче вещей на кровати, Саран тыкнула по экрану. Уже 8:21. В университете нужно быть к 9:00. Консультация по курсовой у профессора Кима, который терпеть не мог опоздавших. В запасе всего лишь сорок минут. Добраться вовремя буквально нереально, но кровь из носа нужно.       Мысли лихорадочно заметались. Саран надо сейчас же встать, одеться, найти свою сумку, выбежать на улицу, сесть в автобус или заказать такси... времени принять душ совсем нет. Подорвавшись, Саран осторожно перевалилась через Коко, едва не столкнув её, но всё же выбралась на пол. Закружилась голова, ноги едва ли удержали тело, поэтому она схватилась за стену, чтобы не упасть, и стояла так, пока комната не перестала шататься.       Шепча под нос разнообразные ругательства, Саран на цыпочках металась туда-сюда, собирая свои вещи. Застёгивая джинсы, выброшенные, вероятно, ночью куда-то на пол, она одновременно убирала валяющиеся стаканчики, полупустую пачку чипсов, заваленную окурками пепельницу, чтобы Коко, когда проснётся, ни во что не врезалась. Каждое движение и шаг были слишком суетливыми: руки тряслись не только от похмелья, но и от гнетущего чувства, что она совершила что-то очень глупое и необдуманное. Свитер, найденный у стола, Саран натянула наизнанку, но переодеваться было некогда. Сумка нашлась под кроватью. В ней валялась косметичка, ключи от дома, от общажной комнаты, кошелёк и пачка мятной жвачки. Телефон уже в кармане джинсов. Вроде всё.       — Надо бежать, — прошептала Саран, накидывая сумку на плечо, и последним взглядом окинула комнату. Коко всё ещё спала. Отлично.       Беззвучно, на носочках, Саран выскользнула в тёмный коридор, закрыв за собой дверь. На лестничной клетке воняло плесенью, но сейчас этот запах беспокоил в последнюю очередь. Спотыкаясь о собственные ноги, Саран бежала вниз по лестнице, пытаясь унять нарастающую в груди панику.       Главное бы успеть. Главное быть хорошей девочкой.       Даже если собственные ноги почти не держат. Даже если голова раскалывается от боли. Даже если хочется снова лечь спать и забыться часов на десять минимум.       Даже если где-то там, в забытой всеми богами комнатушке, среди хлама на столе лежал забытый в спешке ноутбук — самое страшное доказательство того, что хорошей девочкой Саран уже никогда не будет.

***

      Коко проснулась, обнаружив рядом с собой не всё ещё мирно спящую Саран, а остывшую пустоту. Фыркнув, она повернулась лицом к стене, уткнулась в подушку, на которой всё ещё оставался лёгкий, едва уловимый запах её духов. Сонливое состояние никуда не делось.       Выбраться из похмельной бездны — задача сложная, но вполне выполнимая, особенно для тех, кто оказывается в ней не впервые.       Воспоминания о вчерашнем вечере возвращались медленно: горчинка таблетки под языком, бутылка сивухи, два пластиковых стаканчика, ощущение тепла чужого тела, глупый взгляд ещё более глупой Саран, которая решила, что ей стоит попробовать нечто новое, а потом... вкус её губ. Мягких, чуть кисловатых от алкоголя.       Коко медленно села, свесив ноги вниз. Голова отозвалась тупой болью, но к похмельному туману на утро она уже давно привыкла. Тело, запечатанное под сотнями замков, помнило другое: прикосновения, не грубые, а осторожные, исследующие, и этот поцелуй, который не должен был случиться.       Мысль о внезапной, совсем незапланированной физической близости вызвал очередной приступ тошноты. Он точно не был связан с Саран. Не было никакого отвращения от того, что её поцеловала другая девушка, совсем нет — сейчас этот факт волновал меньше всего. Произошедшее было реальным. Не сном, не иллюзией, не словленной белочкой, хотя, лучше было бы именно ею, — Коко было страшно, потому что кто-то подобрался так близко, снова, и она позволила.       Дрожащими руками Коко потянулась к пачке сигарет на полу и закурила. В горле сразу засаднило, стало ещё горче, но и это ощущение, как многие другие, вполне можно успешно проигнорировать.       Выдыхая спасительный дым, Коко блуждала взглядом по комнате, рассматривая привычный хаос, пока не обратила внимание на кухонный стол, заваленный пустыми пивными банками и бычками, среди которых стоял открытый ноутбук.       Неужели Ю Саран, эта хорошая и умная девочка, забыла его взять? Вот, значит, как подобные выходки влияют на приличных людей.       Рисуя в голове весьма забавную картинку Саран, трёпанную и заспанную, нервно бегающую по комнате в попытке собраться и успеть на пары, Коко поднялась с кровати и подошла к столу, чтобы убрать явно дорогущий ноутбук подальше от своего хлама. Её палец уже лёг на гладкий тачпад, чтобы перевести устройство в спящий режим, но глаза по какой-то причине зацепились за экран, на котором было открыто сразу несколько окон: браузер с парой активных вкладок и окно текстового редактора с большим документом, тщательно структурированным и приведённым под соответствие методическим указаниям определённого нормоконтроля.       Заголовок документа, пока что выделенный полужирным, был крупнее остального текста на несколько кеглей:       «Формирование личности ребёнка в условиях токсичных семейных отношений: психологические механизмы травматизации. На примере случая «К»».       Время будто замедлилось, а воздух в комнате сгустился настолько, что стало труднее дышать. Коко осела на стул, не сводя глаз с экрана. Пальцы сами потянулись к тачпаду. Страницы поползли вниз.       «Респондент «К». Женщина двадцати (20) лет. Демонстрирует классический комплекс симптомов ПТСР: избегание возможных триггеров, постоянная гипербдительность, особенно в местах большого скопления людей...»       Коко читала, сначала бегло, просто выхватывая отдельные словосочетания, потом стала вчитываться внимательно, впитывая каждую бездушную строчку:       «Наблюдается выраженная склонность к калечащим практикам: употребление ПАВ с целью химической диссоциации...»       «Респондент «К» демонстрирует выраженное избегание любых тем, связанных с семьёй. При упоминании родителей наблюдается немедленная физиологическая реакция, включающая в себя напряжение мышц плечевого пояса, а также избегание зрительного контакта, что может указывать на непроработанную психологическую травму...»       Слова, слова, слова, научные, холодные, острые, как хирургические скальпели. Каждое разрезало её внутренности на ровные, симметричные кусочки, раскладывая их по идеальным пробиркам с соответствующими этикетками:       «Регулярное употребление бензодиазепинов респондент «К» описывает не как способ достижения эйфории, а достижение состояния «тишины». Данное описание соответствует модели диссоциации как попытки контроля над непереносимым аффектом...»              Коко помнила этот разговор. Это были её же фразы, брошенные в химическом полубреду. Теперь все они были разложены по полочкам, проанализированы и вписаны в научную работу.       Это было похоже на вскрытие. Коко казалось, будто ей методично вспороли живот, вынули все органы, разложили их на столе, чтобы потыкать в них пинцетом, давая всем окружающим необходимые пояснения.       Коко чувствовала, как её начинает тошнить, но всё равно читала дальше. Саран делала предположения, достаточно смелые, но с оговорками в стиле «вероятно», «можно предположить». Но они, чёрт возьми, били в самую больную точку:       «На основании наблюдений можно выдвинуть предположение о наличии у респондента «К» опыта систематического насилия в домашней обстановке. На это указывает следующий ряд факторов: нарушение телесных границ, выражающееся в пренебрежительном отношении к собственному телу, отторжение и намеренное избегание тем, связанных с физической близостью, а также крайняя степень недоверия к мужчинам...»       Коко почти не дышала, но всё равно перечитала этот абзац. И ещё раз. Буквы на экране стали расплываться, стекаясь в одну кашу. Пальцы впились в край стола, сильно сжимая его, чтобы хоть вот так удержаться и не свалиться на пол.       Это было слишком. Слишком честно. Слишком грубо. Слишком безжалостно.       Все шрамы, грязные и уродливые, снова кровоточили.       Саран не написала напрямую, при этом называла все вещи своими настоящими именами, и было ещё более жутко:       «Наблюдаемая симптоматика соответствует человеку, перенёсшему продолжительное сексуальное насилие в детско-подростковом возрасте со стороны близкого родственника или опекуна...»       Чёртова Ю Саран, чёртова отличница. Сложила пазл из обронённых фраз о сложном прошлом, подметила все необходимые невербальные реакции, не зная всей правды, и угадала.       Вся искренность, все воспоминания, каждое проявление слабости в минуты близости под действием химии — всё это было разобрано, классифицировано и вписано в узкие теоретические рамки.       Коко откинулась на спинку стула, затянулась почти истлевшей сигаретой, механически затушив её прямо о поверхность стола. В ушах звенело. Осознание пугающим грузом давило сверху, заставляя прокручивать в голове всё то, что происходило между ними: внезапный интерес хорошей девчонки из другого мира, её настойчивые, но всегда осторожные вопросы, блокнот, в который она что-то постоянно записывала, и её отчаянное желание «понять».       Саран не хотела понимать Коко. Саран хотела понять её случай.       Понять и написать блестящую научную работу.       Значит, вся боль Коко, её борьба, редкие, с трудом вырванные у себя же самой короткие моменты уязвимости, вся та хрупкая близость с горько-сладким вкусом палёнки таблеток — это никогда не было чем-то настоящим.       Ложь, наглая ложь, обесценившая всё её существование. Дурацкий спектакль одной актрисы, в котором она играла главную роль, даже не зная сценария.       Коко подняла руку и провела кончиками пальцев по своему лицу, проверяя на месте ли оно. На месте ли она сама. Или она просто набор букв в документе Word?       Всего лишь «Респондент». Всего лишь «Случай «К»».

***

             Саран умоляла водителя такси ехать быстрее, чувствуя, как всё внутри сжимается до размера атома, не позволяя дышать полной грудью.       Отсутствие ноутбука она, увы, заметила уже слишком поздно. Подойдя к университету, Саран спохватилась, поняв, что не чувствует сумку для ноутбука на плече, и едва ли не грохнулась в обморок прямо на глазах у других студентов, на всех парах летящих на утренние лекции.       Насколько всё плохо?       Мысль о том, что Коко могла бы прочитать её курсовую, была просто невыносимой. От фатальной ошибки Саран отделяла слишком тонкая грань, которую она сделала ещё меньше, так по-дурацки забыв орудие убийства прямо перед своей непосредственной жертвой. Какая же она безответственная и глупая!       Саран влетела в знакомый подъезд, быстро поднялась по пыльной лестнице, едва не столкнувшись с пожилой женщиной, выносившей мусор, и, на ходу извиняясь, наконец добралась до нужной двери. Переведя дыхание, она пыталась собраться и успокоиться, отсчитывая несколько секунд, прежде чем дёрнуть ручку двери.       Закрыто.       Паника нарастала, перекрывая кислород. Саран постучалась, привлекая к себе внимание. Хотелось просто сорвать эту чёртову дверь с петель и ворваться внутрь.       — Коко-тян! Открой, пожалуйста! Это я.       Тишина. Саран ударила кулаком ещё раз, уже более настойчиво.       — Пожалуйста!       Щёлкнул замок. Дверь открылась не полностью, но в проёме появилась Коко с сигаретой в руке.       — Я...       — Забыла что-то?       — Д-да, ноутбук, — голос Саран предательски дрогнул, подозревая худшее. — Мне он очень нужен...       — А чего торопиться? Я как раз дочитывала, — Коко глубоко затянулась, выдерживая драматичную паузу. — Остановилась на моменте о «происхождении аутоагрессии и наркотической зависимости респондента». Кажется, ты писала о том, что всё из-за систематического домашнего насилия.       Это слово, страшное и гадкое, произнесённое бесстрастным тоном, повисло в воздухе, отравляя его. Лицо Коко, каменное, даже не дрогнуло, но в её глазах, чёрных, пустых-пустых и бездонных, будто на один короткий миг отразилась вся тьма тех ночей, о которых она никогда не говорила вслух.       Саран почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног.       — Это не... я могу объяснить.       — Объяснить? — Коко пожала плечами, выдыхая дым прямо в сторону Саран. В этом жесте была такая суровая безразличность, что внутри сразу же похолодело. — Что ты хочешь объяснить? Какой раздел? Какую часть моей жизни, идеально подходящую под тему, ты бы хотела объяснить, м?              Саран смотрела на Коко, видя, как из её существа, из каждой трещины сломанной души сочилось нечто тёмное и смертельно опасное. Ноги задрожали, а сердце забилось быстрее, прыгая прямо в глотку, застревая там липким колющим комом.       — Ты не имела права это читать, — вырвалось у Саран быстрее, чем она смогла бы обдумать. В её положении сейчас размышлять над ответом времени вообще не было.       — А ты не должна была это писать, — повысив голос, рявкнула Коко, бросая тлеющий бычок прямо на пол коридора, и раздавила его подошвой тапка. Потом она сделала шаг вперёд, заставляя Саран инстинктивно отступить.       — Это... всё не так, как ты думаешь. Это просто моя курсовая. Научная работа. Это мои наблюдения...       — Наблюдения? — снова перебила Коко. — Ты называешь это наблюдениями? Мою жизнь? Ты называешь её своей научной работой? То, что ты делала здесь всё это время? Каждый день, каждую ночь, когда ты была тут и копалась во мне, расспрашивала, делая вид, что тебе правда это интересно?       — Но я не... я не... Это была просто теория, я правда не знала... — пыталась оправдаться она, даже не заметив, как начала плакать.       Коко наклонила голову, выпустив изо рта нервный смешок.       — Ты знаешь так много обо мне. Слушай, тебе, наверное, нужны подробности для глубины картины, да? Как думаешь, что могло заставить восемнадцатилетнюю девочку сбежать из родительского дома и жить в этой конуре? Может быть, у неё просто дурной характер? Или её плохо воспитали? — слова срывались с губ Коко так уверенно, что Саран хотелось отшатнуться, будто бы ей влепляли пощёчину, одну за одной. — Что тебе ещё интересно узнать? Каково это, когда тебя насилуют? Хочешь расскажу?       — Я хотела понять тебя! — попыталась сгладить ситуацию Саран, зная, что никакого смыла в этом нет. — Послушай, пожалуйста...       — Нет, это ты послушай! — Коко сделала шаг навстречу, снова сокращая расстояние, тем самым заставив Саран вжаться спиной в стену. Коридор был насколько узким, что было нормально не развернуться. — Знаешь, каково это, когда в собственном доме небезопасно? Каково засыпать и молиться, чтобы дверь в твою комнату не скрипнула? Каково лежать безвольной куклой и считать трещины на потолке, пока он...       Голос Коко впервые дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. На её лице появилась кривая ухмылка, от которой захотелось спрятаться. Саран стояла, прилипнув к стене, не в силах пошевелиться и вдохнуть. Горячие слёзы текли по её лицу.       — Ты такая умная, Саран, — продолжала Коко. — Пока я, идиотка, открывалась тебе, делилась тем, о чём никто не знает, ты просто... записывала всё. И ради чего? Ради отличной оценки? Чтобы мама с папой порадовались?       — Я не думала, что ты узнаешь!       Когда с лица Коко сползла наигранная ухмылка, являя нечто новое, такое пугающее. Саран поздно осознала всю чудовищность сказанного. В глазах Коко читалось бесконечное жгучее презрение.       — Ага, вот оно, — процедила она, опасно возвышаясь над Саран. — Ты просто не подумала, что объект исследования вдруг проявит сознание и прочитает протокол своего вскрытия.       — Заткнись! — закричала Саран, не выдержав. Не выдержав этого тона, интонации, обнажённой правдой, которая кислотой разъедала всё вокруг. — Хватит! Хватит!       Саран не ожидала подобной реакции от себя, но это был не крик ярости, злости или досады за то, что её так позорно раскрыли, а животный, панический ужас. Барьеры, за которыми всё это время скрывалась Коко, рухнули, обрушив на них обеих поток обжигающей лавы и боли, которая так долго была похоронена где-то очень глубоко.       И виновата в этом была только Саран.       Коко замолчала, смотря на Саран так, как смотрят на что-то жалкое, как смотрят на комара, которого так и хочется раздавить, прихлопнуть, чтобы не мешался, чтобы не жужжал под ухом и не нервировал.       На близких людей так не смотрят.       — Я не... не хотела.       Коко кивнула, шмыгая носом. Видно, что еле-еле держала себя на плаву, проваливаясь в очередной попытке скрыть истинные эмоции.       — Знаешь, — выдохнула Коко, сделав шаг назад, делая расстояние между ними более осязаемым. — После всех этих лет я действительно думала, что уже ничего не может быть хуже, что я готова к любому дерьму. А ещё, знаешь, что самое мерзкое? Не то, что ты написала обо мне. Мерзко то, что ты позволила мне думать, что ты искренна, что тебе не всё равно.       — Но мне не всё равно! — ухватившись за тонкую соломинку, прошептала Саран, глотая слёзы. От солёной влаги жгло искусанные губы. — То, что было между нами... это было по-настоящему. Прошу, Коко, поверь мне.       Но эта клятва повисла между ними звенящей пустотой. Саран знала, что доверие уже полностью мёртво. Убито холодными строчками её научной работы. Знала, но в приступе отчаяния всё равно протянула руку вперёд, пытаясь ухватиться за ускользающее настоящее.       Коко отшатнулась, словно от огня.       — Не прикасайся ко мне, — прошипела она. В её глазах вспыхнул страх, смешанный с отвращением, рассказав больше, чем любые слова, являя суть бесцеремонно вскрытой травмы, её уродливого шрама. — Не смей трогать меня после этого.       Саран дрожала всем телом, наблюдая, как Коко отходит назад, возвращается в свою комнату, появляясь на пороге с сумкой для ноутбука. Судя по взгляду, мечтала о том, чтобы швырнуть всё это добро со всей дури и разбить, уничтожить, но сдерживалась. Возможно, из последних сил.       — Забирай, — бросила Коко, протягивая Саран сумку. — Забирай свой ноутбук, свои наблюдения, теории, гипотезы и убирайся к чёрту. И если у тебя есть хоть капля совести, ты никогда больше здесь не появишься.       Саран стояла, не в силах пошевелиться, захлёбываясь в горячих слезах. Ей хотелось что-то сказать, попытаться исправить, но всё тут же таяло на губах, умирая вместе с последними крупицами надежды. Трясущимися руками Саран забрала свою сумку с ноутбуком, прижав её к груди, как кающийся грешник прижимает к себе распятие.       Любые слова — только соль на свежую, кровящую рану, а жалкое «прости, я не хотела» — самая отвратительная ложь, потому что Саран хотела: хотела новую историю, интересных данных, чьего-то понимания, хотела это чёртово «отлично».       — Уходи. Просто уходи, Саран.       Сил сопротивляться не осталось. Всё кончено.       На ватных ногах Саран развернулась и сделала несколько шагов вперёд. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, навсегда отрезав её от той травмированной девушки с большими чёрными глазами.       В руках Саран держала свой ноутбук — символ её предательства, глупости и грубейшей непоправимой ошибки. Уникальный материал, собранный благодаря препарированию души другого человека, который за такой короткий срок, самым неожиданным образом стал кем-то неизмеримо большим, чем просто «Респондент «К»».

***

      В комнате было тихо. Даже слишком. Непривычно тихо.       Саран сидела за письменным столом, уставившись в экран ноутбука. Курсовая была почти готова: оставалось кое-что подправить, добавить несколько источников в список литературы, но пальцы замирали над клавиатурой, текст расплывался перед глазами, превращаясь в яркие, до боли под рёбрами живые образы. Саран резко зажмурилась, шумно выдыхая.       — Эй, Ран-Ран, — в дверном проёме появилась Джимин. — Ты уже пять минут тупо пялишь в экран.       — Я работаю.       — Не работаешь ты. Хватит киснуть, — хмыкнув, Джимин подошла ближе и схватила её за руку, ту самую, что не решалась лечь на клавиши. — Пойдём.       — Не могу. У меня дедлайн..       — У тебя уже почти всё готово, я знаю. А теперь надо развеяться. Возражения не принимаются.       Спорить с Бан Джимин, пытаясь побороть её настойчивость, — дело гиблое, поэтому Саран не оставалось ничего, кроме как согласиться и позволить вытащить себя из колючего депрессивного кокона.       Хотя бы ненадолго. Хотя бы на один вечер.       Но даже модный кашемировый свитер, одолженный у Джимин, даже шумное интернет-кафе и сладкий латте с карамельным сиропом не помогал. Окружённая небольшой компанией её соседки, слушая разговоры о последних вышедших сериалах, о преподавателях и о планах на каникулы после сессии, Саран кивала, улыбалась, но своей себя не чувствовала, как бы ни пыталась.       Казалось, что даже в том стрёмном месте, где она глушила непонятного рода алкогольные коктейли, теряясь в сигаретном дыму и чужих руках, было куда комфортнее находиться, чем здесь. Вот так парадокс.

***

             В просторной аудитории пахло старой деревянной мебелью, переживаниями о собственном будущем и дорогим парфюмом.       Саран стояла у кафедры, игнорируя слегка влажные от пота ладони, но чётко говорила, говорила, говорила, перелистывая слайды с графиками, круговыми и столбчатыми диаграммами. Её тема, её кейс, был представлен так же идеально, как и всегда.       — Таким образом, — завершала Саран, переводя взгляд с ноутбука на лица членов экзаменационной комиссии, — на примере данного случая мы можем наблюдать, как тяжёлая психологическая травма, развившаяся из-за дисфункциональных семейных отношений, формирует личность взрослого человека, замыкая её в непрекращающийся цикл саморазрушения: срабатывают механизмы диссоциации, подавления аффекта и аутоагрессии, так как именно они являются единственными доступными способами восстановления субъективного контроля над реальностью.       Голос Саран звучал ровно, уверенно, но внутри что-то ёкнуло, заставив её сделать небольшую паузу. В голове крутились мысли, которые она гоняла уже столько времени, в попытках уснуть, крутясь в кровати поздней ночью, пока на соседней кровати мирно спала Джимин, измотанная после занятий пилатесом.       «Однако данное исследование выявило и другую, не менее важную закономерность. Вторичная травматизация, которая произошла в момент наблюдения.       На занятиях в университете поднимаются вопросы этики, и это действительно важно, потому что, к сожалению, не все заостряют на этом внимание. Оказывается, исследователь рискует совершить непоправимое, стремясь к наивысшей объективности, как можно сильнее дистанцируясь от изучаемого субъекта. Это такое же насилие над личностью, но, наверное, куда более худшее, чем физическое. Заметить его сложнее, потому что оно не оставляет видимых следов.       Главный вывод, который я для себя сделала, заключается в том, что граница между изучением человеческой боли и её наглой эксплуатацией совсем призрачна. Зачастую её определяет не методология, а как раз та самая этика, которую легко забыть в погоне за идеей. Когда боль перестаёт быть личным, а становится объектом изучения, исследователь сам совершает акт насилия. Над доверием, над уязвимостью, над самой сутью человеческого страдания, которое требует не только точного медицинского диагноза, а прежде всего — признания».       — Непроработанная психологическая травма продолжает активно влиять на личность, деформируя её границы и искажая механизмы взаимодействия с реальностью. Данное исследование подтверждает необходимость раннего вмешательства и комплексного подхода в терапии последствий пережитого хронического стресса в детском возрасте. Спасибо за внимание.       Саран знала, что защита прошла успешно, и даже в тот момент, когда то самое заветное «отлично» прозвучало официально, когда преподаватели хватили глубину анализа, подчёркивали уникальность материала и задавали интересующие их вопросы, никакой радости не последовало. Она улыбалась, собирая бумаги, и кланялась экзаменационной комиссии, как самая лучшая студентка на потоке, но сегодняшний успех пах не праздником, не кратким родительским «умница». Он пах формалином.

***

      Вечерний воздух немного щипал за щёки, заставляя хмуриться. Саран стояла за углом университета, в том самом месте, которое студенты окрестили курилкой, сжимая пачку сигарет, давящую на карман пальто.       Курить ей всё ещё не нравилось, как бы ни пыталась проникнуться, но какие бы сигареты ни перепробовала, те самые казались самыми лучшими. Возможно, потому что были украдены из того мира. У той, что навсегда затерялась где-то в прошлом. Эта пачка, этот вкус, эта горечь на кончике языка — единственная ниточка, что их соединяет. И не важно, что она такая хлипкая, что ядовитая и вредная.       Это всё, что у неё осталось.       Саран осторожно прикурила, щёлкая зажигалкой, прикрыв огонёк ладонью от назойливого ветра. Первая затяжка снова обожгла горло, пробила на кашель, но вторая получилась куда лучше.       Серый одинокий дым заполнял лёгкие, а потом без следа растворялся в холодном сумраке. Саран курила, невольно думая о том, что где-то там, в пыльной комнате, заваленной всяким хламом, Коко, наверное, прямо сейчас делала то же самое.       Джимин, любезно заказавшая вкуснейший самгёпсаль на ужин в честь блестящей защиты курсовых, советовала начать радоваться мелочам. Возможно, стоит попробовать, думала Саран, запивая мясо и рис апельсиновым соком, отказавшись от предложенного соджу, потому что только одна мысль об алкоголе теперь вызывала спазм в горле.       Радоваться мелочам. Может быть, завтра. Или когда-нибудь потом.