I wish I wasn't your first love.

      Иногда и в правду не стоит забывать о человеческих потребностях, они не просто так являются тем, что поддерживает какую-никакую жизнь внутри.       Пиццу привезли, хоть и холодной, так как курьер решил не заботиться о термосумке. Даже так, Чуя съел пару кусков почти за раз. Вспоминал он о горячем чае только когда сам Дазай издавал идиотские сербающие звуки.              Может, он специально делал это чересчур громко и часто, чтобы заставлять Чую вспоминать о том, что жидкость организму тоже нужна.       А может, Дазай просто идиотина. — Как на работе-то дела? Ты совсем мне не рассказываешь, только выслушиваешь мое нытье, а о своем не делишься. Я чувствую себя малость нытиком. — Нихера ты себя так не чувствуешь. — Ты зациклился не на той части предложения.       Чуя правда редко делился о своей работе, так как никогда не считал её интересной или же важной, чтобы рассказывать. Может, работа барменом правда кажется забавной кому-то: выслушивать пьяных гостей, их сплетни, мысли. Забавно было только первые пару месяцев. Сейчас Чуя практически их не замечает, пока те не буянят слишком громко. — Опять старик с одним очком заходил. — О! Классный дедуля на самом деле, тебе стоит проявить хоть каплю уважения к старшим и перестать называть его монокль — очком. Снова жаловался на своих коллег и жену? — Ничего не жаловался. Предложил какую-то работу. Я не особо спрашивал, мне не интересно сейчас на самом деле.       Как раз на это он ждал уйму “почему” и комментариев какой Чуя глупый, раз отказывается от любого шанса уйти с дрянной работы хоть куда-то.       Дазай же сидит молча, глядя на чужую руку, сжимающую ручку кружки. Он точно не знает, по какой причине Чуя упахивается по ночам. Потому что Чуя не рассказывает эту причину. Как и многое другое, Дазай уже давно должен был привыкнуть. — Мог бы и узнать ради интереса. Ты всё? Как себя чувствуешь?       На этот раз сам Чуя сидит молча, потому что в его голове были уже заготовленные ответы на возможные расспросы Дазая, а его опять переиграли. — Эм…нормально?       После ответа он ожидает лишь два варианта развития событий: напутствий, чтобы не работал так убийственно много, а то если он помрет, то Дазаю не над кем будет смеяться; а второй — абсолютно дичайшая идея, которая, по многолетнему опыту дружбы, не заканчивается хорошо. — Пошли погуляем? — Долгий перекур или у тебя прям план? — Что-то между. Мы совместим приятное с полезным. — Ты мне не расскажешь, я понял. Из тебя вытягивать или ты хоть какую-то подсказку дашь? — Нужно будет причесаться и надеть красивый ошейник. — Пиздец, я так на свидания даже не собираюсь, — Дазай точно ответит за шутку про ошейник, но экзекуция переносится, потому что заинтересовать всё же получилось. Даже если никакого плана нет, то он будет точно не против даже самой обычной прогулке-перекуру. — Поэтому сегодня стоит подготовиться, так как это будет твоим лучшим свиданием!       О, Дазай точно знал, что он делает. Хоть он иногда неимоверно раздражает, даже чаще, чем “иногда”, как-то так получается, что он очень хорошо чувствует, когда Чуя на грани тихой истерики и ему срочно требуется делать хоть что-то, идти хоть куда-то, главное не оставаться дома на темной кровати.       Настроение явно поднимается, воодушевляемое перед каким-то событием, будто не было ни тревог, ни страхов, ни осколков с песком.       Душ занял около десяти минут всматривания в каждую щелочку между плитками. Он не заметил какой температуры был душ, но предполагает, что выше нормы адекватных людей, раз комнату заполнил пар настолько, что запотевшее зеркало еле-еле отражает силуэт.       В целом, рассматривать там и нечего, так что он выходит в комнату в поисках одежды. — Готов?       Пока он рыскал в шкафу в поисках нормальных брюк, Дазай уже был одет, и причем даже опрятно. В нем есть две стороны: первая — домашний Дазай в широкой и драной футболке, непричёсанный и небритый, а вот вторая — юноша, который больше походит на парня с миллионами в кармане, пахнущий дорогим парфюмом, идеальной прической и спокойной улыбкой.       Сейчас перед ним почти второй вариант, из-за которого он даже слегка смущается.       Чуя застегивает ремень, отвлекаясь от вида Дазая, и снова проверяет свой итоговый внешний вид в зеркале. У него было несколько парадных нарядов как раз для походов куда-то, где «нужен нарядный ошейник». Однако, так как погода на улице не особо баловала теплом, он надел лишь теплые черные брюки и бордовый свитер. — Ну мы с тобой прям женатая парочка на выход. — Не сомневаюсь. Пошли уже.       Проверить выключена ли плита, все лампы в квартире и наличие телефона в кармане.       И только после этого можно на выходе из подъезда подпалить сигарету и спокойно выдохнуть дым.       Маленький ритуал для успокоения души проведен. Вместе с дымом он ощущает прохладу только-только наступивший зимы.       Снега ещё практически не было, но оставшиеся лужи блестят от ночных заморозок — так и манят прохожих, чтобы какой-нибудь зевака поскользнулся, сломал себе руку, отбил себе всю спину и в довесок свернул шею. Чуя сразу представляет валяющийся труп с рыжими волосами. — Когда курить бросишь? — Когда ты начнёшь мыть пол? — Вопросом на вопрос нечестно. — Ответ, потому что, всегда вечен. — “Когда умру”. — Именно, умничка. — Но нельзя так! Нужно любить жизнь, здоровыми легкими вдыхать свежий морозный воздух! — Дазай роется в чужом кармане — Тем более, что сегодня особенный день — начало зимы. Моё любимое время года. — Слякоть, грязь, мороз и хуй пойми, что ещё. — Фу, ты мерзкий, — звук чирканья зажигалки в попытке выдавить хоть искорку под ветром немного смешит Чую, поэтому он без раздумываний подходит ближе и прикрывает чужую руку с сигаретой, помогая подпалить сигарету. — А ты ущербный, — со смешком бросает Чуя.       Дазай слегка зависает, забыв, что втянул никотин и начинает резко закашливаться. Обычно он не оставляет какие-либо огрызания Чуи без ответа, всегда сохраняя последнее слово за собой. Однако в этот раз произошла странная заминка, причину которой Чуя не совсем уловил, а тот даже отстал на пару шагов.              В молчании они доходят до метро, тишину между ними прерывает лишь легкое подергивание рукава Чуи, чтобы указать их направление.       О, он никогда не покажет виду, что он изнемогает от незнания их конечной точки, но судя по маршруту, они едут в центр города, где Чуя бывал нечасто. Это не сильно успокаивает его чутье, с каждой станцией все больше путается в догадках.              Дазай может завести его буквально куда угодно. Начиная от заброшенной фабрики, чтобы полюбоваться на закат, заканчивая зоопарком, потому что там родилась панда и им необходимо посмотреть на малютку.       У него есть талант, который он демонстрирует когда и где вздумается — застать Чую врасплох. Придумывать какие-то лишь ему забавные и интересные приключения на задницу и весело разводить руки на ругань в его сторону. И не важно, что ему давно не пятнадцать и большинство вещей стоило бы перерасти пару лет назад.       Не то чтобы Чуя играет в его мамочку и старается остепенить своего взбалмошного ребенка с вечным подростковым периодом. Иногда такие сюрпризы ему даже кажутся неплохими, они отвлекают от рутины.       В зоопарк, судя по всему, они не идут, судя по накатившему на Дазая молчанию, которое Чуя не желает разрушать. По его личному мнению, тот кажется сейчас жутко нагруженным, будто решает уравнение Шредингера или расшифровывает Фестский Диск в уме.       Он может выпасть из диалога или в разгар каких-то совместных действий, будто того что-то триггерит. В такие моменты он закрывается от других и впадает в режим сна, теряясь где-то в своей уж слишком умной голове. Чуя тактично делает вид, что никогда не замечает или не придает значению.       Они оба поломанные-переломанные.       Сложно сказать, кто из них тонущий, а кто спасатель.       Может, поэтому они очень тонко чувствуют друг друга и неплохо сжились в одной квартире. Тонут вместе.       Хотя в такие моменты замыкания Дазая, Чуя каждый раз теряется, не зная, как он может вытащить его из собственной коробки. Ему бы кто помог, правда? И стоит ли? В конце концов, они хоть и друзья, но не такие уж близкие, чтобы делиться чем-то поистине сокровенным.       Возможно, им обоим стоит уже обращаться к тётеньке в белом халате, чтобы та закрыла их в белых мягких стенах. И там будут соседями. — Когда мы уже дойдем? Я устал ходить. — Мы уже на месте, разуй свои прелестные глазки.       Воздух был холодным, колючим, выстужал лёгкие.       Они остановились у здания филармонии.       Чуя замер.       Старая советская вывеска, колонны у входа, свет в окнах — тёплый, жёлтый, обещающий.       Вход в здание украшено яркими гирляндами, свисающие длинными лентами с крыши, желтоватый свет от них освещает весь вход и небольшую толпу людей, топчущуюся, чтобы побыстрее скрыться от наступившей зимы в теплых комнатах. — Чего? — только такое тупое Чуя и смог выдавить из себя. — Ты купил билеты на концерт? — Я не вчитывался что именно играют, мне отдали билеты, и я подумал, почему бы не сходить. Мне одному скучно.              Дазай что-то ещё говорил и говорил, заполняя тишину, как всегда. Но Чуя почти не слышал.       Перед глазами встало другое: большая люстра в фойе, его рука в материнской ладони, запах ее духов, смешанный с деревом и пылью старых кресел. Она поправляет ему бабочку, улыбается, говорит: "Слушай внимательно, Чуя. Эта музыка — про нас с тобой".       Он моргнул, прогоняя наваждение.       Суматоха начинает накрывать их обоих, и они поддаются ближе к дверям, даже не покурив перед началом. Ну ничего, сбегает на антракте.       Всё выглядит ещё более нарядно внутри. Девушки в изысканных нарядах, их сопровождающие. Люди — ярче любой звезды на елке, которая огромным памятником уходящему году стоит в центре холла.       Иногда, во время ожидания начала концерта, появляется ощущение, что находишься где-то в девятнадцатом веке. Хочется смотреть на старинные игрушки, мишуру, и представлять, что всё, что происходило с тобой до этого — дурной и фантастичный сон, а на самом деле, валяешься в своей халупе, на деревянной кровати с холерой, которая ещё секунда и унесет тебя из мира.       И больше не проснешься. — Теперь ты выпадаешь? — от внезапного смешка Дазая прямо радом с ним, пару прядей шевельнулись у уха, пробежались мурашки.       Наверное, он так и смотрел на эту елку, её огни, слушал хохот людей вокруг. Окружение заполняло всю его голову и будто бы правда чуть тише. В таких приятных забытиях, в которых он не падает, не задыхается песком. На него наплывает какая-то леность, возможно, даже спокойствие.       Он снова маленький мальчик, задравший голову и наблюдающий за мерцанием огоньков. Воображает, как шевелятся массивные ветви ели, вот-вот выскачет белка с орешком. Где-то рядом шепчутся о подарках родители, так, чтобы их ребенок не услышал, что ему готовится игрушечный красный мотоцикл.       Всё вокруг такое огромное, величественное. Взрослые — самые умные и добрые люди, ничего не боящиеся. Храбрые взрослые всегда знают как спастись от монстров под кроватью.       Его вдруг снова дергают за краешек рукава под первый звонок.       В главном зале все усаживаются по местам, они вдвоем следуют их примеру. Внимание Чуи обращается сразу же на широкую сцену. Весь пол вокруг блестяще-черного рояля и пару стульев усеян свечами. Красиво и таинственно, завораживая собой, как маленькими звездами.       Основные люстры уже погасли и теперь всё освещали свечи вокруг. Так, небольшой зал казался вовсе камерным.       У кого-то всё ещё не отключены уведомления на телефоне, даже когда прозвенел второй звонок. Кто-то успокаивает собственного ребенка, переговаривается с соседом. Слышно, как вокруг люди обсуждают будущее представление и какие они строят ожидания, пока мужчина рядом уже начинает засыпать.       Они же с Дазаем так и не обмолвились и словом, хотя Чуя даже хотел вздохнуть о том, как ему тут нравится, поблагодарить за приглашение, хоть некоторое волнение так и не ушло.       Краем глаза он наблюдает за ним, а тот, не моргая вцепился в разброс свечей.              Когда зазвенел последний звонок, он сразу напрягся в ожидании.       Конечно же, он много раз слушал классику и в филармониях, и бывал на операх, балетах. Многие билеты ему доставались благодаря родителям, которые работали в оркестре при театре, и позже, самим ему больше нравилось наблюдать за оркестровой ямой, чем действиями на сцене.       Он ни в коем случае не знаток и не ценитель истиной классической музыки. В этом, конечно, сыграли своё дело семья и пару лет музыкальной школы. При всём при этом он не горел желанием стать похожим на своих родителей и играть Вивальди, Шостаковича или Чайковского по миллиону раз. Ему нравилось быть лишь в качестве слушателя и пару раз в год заглядывать к своим родителям с цветами, чтобы отблагодарить за игру.       Хоть в основном в наушниках играл металл или рок, с перебивками на альтернативу; бывало, что он находил в себе желание послушать концерты Чайковского или сходить на какой-то спектакль.       Театры у него навсегда будут ассоциироваться с ранним детством, походами с семьей на Лебединое озеро зимой. Его никогда не заставляли идти на очередной концерт, он не помнит, чтобы засыпал на середине актов.              Ему нравилось и нравится до сих пор.       С Дазаем он тоже несколько раз ходил на спектакли. То было странные авторские постановки, смысл которых осознавал лишь автор и Дазай. Потому Чуя каждый раз не понимал, что именно происходило на сцене, в то время как Дазай сидел с умным видом и всю их поездку обратно домой объяснял “глупому и не доросшему до умных людей Чуе” на что же они потратили три с половиной часа своей жизни.       Чуя не любит ходить на концерты с кем-то. Спектакли — без проблем.       Но классическую музыку он предпочитает слушать в одиночку.       Для него музыка — чуть больше, чем набор красивых звуков, выстроенных в предложения. Это не только его бережно хранимые воспоминания о беззаботном детстве, родителях. Это больше про собственные чувства, которые штормом могут нахлынуть до кома в горле.       Есть пару вещей, которые могут заставить его задыхаться от кома в горле: разочарование, презрение и, конечно же, ненависть к самому себе.       И если в обычное время, весь этот букет он может держать внутри и играть живого человека, а не пародию на него, то во время того, как запевает скрипка или умелые руки плывут по белым и черным клавишам, он оголяется до нервов и держится только чтобы не напугать своим видом слушателей вокруг.       Кто-то назвал бы это мазохизмом, кто-то — чрезмерной сентиментальностью.       Чуя бы назвал это небольшими дозами наркомана.       По большей части, Чуя достаточно сух по части чувств. Хороших чувств.       Его редко можно застать смеющимся до боли в животе или мечтательно смотрящим за пением птиц за окном. Он не черств и у него не атрофированы физиологические реакции. Просто он не умеет быть по-настоящему счастливым.              Не умеет находить счастье в солнечном дне, играющих детях на площадке, вкусных блюдах.       Он скорее увидит невыносимую жару, крикливых беспризорников, сколы на тарелке.       Всё это копится и хранится в нем без возможности найти выход. Особенно последние пару лет.       Чуя ненавидит наркотики, не напивается до беспамятства. Раньше, никогда бы не сравнил с себя с теми, кто унижается ради грамма волшебного порошка. Единственно отличие между ними — товар.       Вещь, которую он жаждет получить любыми способами — освободить хоть немного голову от груза.       Желание почувствовать, которое он неосознанно выкручивает на максимум.       Он — сосуд, пустая металлическая банка. Оставили на дальней полке, куда не дотянешься, так она и пылится много лет, мечтает наконец-то заржаветь и рассыпаться, но каким-то чудом держится в темноте.       Способ, спустя большого количества проб и ошибок, как оказался достаточно наивен. Динамика музыкальных инструментов.       Каждый взлет локтей пианиста, разлет смычков, вздох перед кульминацией дирижера. Синхронность огромного количества музыкантов, которые дышат, как один организм, чувствуют на своем уровне одну мелодию. За всем этим лежат невыносимые количества часов в классах за обучением партитур под крики учителей и концертмейстеров.       И Чуя очень хорошо знает, каким трудом выбивается одно место в более-менее почетной группе. Ощущение небывалого уважения к каждому, чье имя находится в списках государственных оркестрах, к своим родителям.       Всё это, конечно же, для кого-то звучит как романтизация двенадцатилетней девочки, которая хочет показаться перед одноклассниками умной и начитанной.       Для Чуи — возможность отпустить себя, ощутить не ком в горле, не тяжесть в груди от страха, а кусочек легкости свободы, цена которой для него порой даже не показывается.       Он раздумывал о том, будь ли он счастлив, пойдя по стопам родителей или же закрыл бы себя в подчинение перед музыкальным инструментом? Главный аргумент, который он сохранил в тайне перед родителями — страх, что он возненавидит музыку, что она надоест ему.       Возненавидит собственного спасителя.       Единственным вариантом, который он нашёл доступным для себя — по чуть-чуть освобождать себя во время роли слушателя.       Наверняка в мире найдётся множество людей, которые разделят его чувства и любовь. И, возможно тогда бы он легко смог найти себе прекрасную жену, с которой он будет находиться в этом выдуманном пузыре.       Проблема только в том, что он никогда бы не хотел разделять эту его собственную любовь. Он не хочет быть с кем-либо, пока он ощущает прилив живого и мощного, сносящего его с ног. В жизни бы не пожелал, чтобы хоть одна душа увидела его в настолько незащищенным и оголенным.              Ослабленным, раскрывшим собственные замки и стены с колючей проволокой.       Для него поход на концерт — не просто “посещение интеллигентного места”, а настоящая традиция и ритуал.       Он понимает, что ничего страшного или плохого не произойдёт сегодня вечером.       Дазая он знает не первый день, хоть он и бывает идиотом с говном в голове, иногда по-своему помогал.       Чуя не настолько слаб, он не рыдает от звуков игры. Просто ощущается лично для него всё намного глубже, и он не контролирует то, как выглядит в моменте.       Как именно он выглядит со стороны, пока внутри он становится снова маленьким ребенком с живыми, горящими глазами. Ребенком, который пока не знает жуткого мира, страха самого себя и вкуса крови во рту.       Он даже не заметил, как вышел пианист и сел за инструмент, как следом сели остальные музыканты, как погасли последние люстры, оставив в одиночестве свеч.       Первый аккорд и Чуя вздрагивает. Прелюдия до-диез минор — Рахманинов.       Обычно, концерты не начинают сразу с минора или чего-то сложного, так сразу можно впасть в безликую депрессию и устать в самом начале, не дожив до кульминации.       С их мест плохо видно руки — что Чуя не особо любит, но его фантазии достаточно, чтобы четко представить бегущие по октавам пальцы.       Первые пять минут и ему уже не сидится — невольно тянется вперед, будто вытягивание шеи поможет рассмотреть лицо пианиста. — Мы слушаем, а не смотрим. Не ёрзай. — его одёргивают, и вся спесь почти пропадает. Вспоминает, где он находится и правда — шевеления могут раздражать людей сзади него.       Дазай прям знал куда стоило привести Чую, чтобы добить последний гвоздь в крышку его гроба.       От такой программы ему явно не становится легче, пустота в нем расширяется до невообразимых размеров.              Только есть ощущения, что это совсем не та пустота, которая кроет его ночью в собственной кровати.       Она не топит, не душит под столпами воды и пепла. Скорее действует куда мягче. Но всё ещё действует.       Сидение всё ещё кажется ему жестким, свитер всё ещё колит горло шерстью. Ощущается лишь это будто немного по-другому, нежели перед вступлением.       Чуя не пропадает как обычно в своём мирке, слышит помимо инструментов шорохи одежды других, покашливание проснувшегося мужчины, улавливает легкие подёргивания руки рядом с его. Примечает перелистывания партитур музыкантов. В прошлые разы он бы никогда не приметил ни единую подобную деталь, превратился бы в восковую фигуру. Концерт для фортепиано №2 до минор — Рахманинов.       Его метает из толщины воды наружу, как во время шторма, не словив себя ни на мелодии, ни отключившись от неё полностью.       Закрывает глаза, снова вслушивается в музыку, теряется в ней дальше. Уходит в глубь темной рощи и снова появляется на пустой опушке. Огромные сосны под толщей снега, кажутся не мягкими, а ожесточенными — вот-вот отряхнутся и схватят острыми ветвями.       Странный мороз по коже ощущается внезапным ознобом, словно он не сидит в душном зале. Выныривает, открыв глаза, но ничего перед собой не видит и не слышит. Нет ни Дазая рядом, ни рояля, воющего Рахманинова. Ни шторма, ни опушки.       И всё равно задыхается с отмороженными до темно-синего руками. И резко пальцам становится жарко.       Рука Дазая. Легкая, почти невесомая. Пальцы не сжимают, не требуют — просто присутствуют. Как якорь, как мостик между тем миром, где Чуя маленький и счастливый, и этим, где он взрослый и сломанный.       Возможно, это всё влияние Дазая рядом, что он сидит будто бы ближе, что отвлекает. Всё вокруг проходит мимо него за считанные минуты, мелодия сменяется на другую быстрее, чем закладывал автор. Люстры снова зажигаются, заставляя зажмуриться, ведь сидели в приглушенном свете около полутора часа и его снова одёргивают, только в этот раз не Дазай, а женщина, которая желает поскорее выбраться со своего места мимо него.       Концерт окончен, а он его так и не услышал. — Примерз к стулу? — Уже всё? Как-то быстро прошло. — Если хочешь, можешь покричать вслед им на бис, может тебе лично сыграют по второму кругу.       И он конечно же не будет так делать не потому, что не понравилось, а потому, что он всё равно не услышит во второй, и в сотый раз.              Дазай одаривает его странным взглядом-сканом и отворачивается, чтобы пройти к выходу. Номерки всегда хранятся у него, так как с его ростом ему явно легче пробиваться к гардеробу.       В фойе было шумно, люди обсуждали исполнение, кто-то хвалил солиста, кто-то ругал акустику. Чуя ничего не слышал. Он смотрел прямо перед собой, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует музыка, как отпускает напряжение, как уходит ком из горла, оставляя после себя странную пустоту — не страшную, а очищающую. — Чуя. — ему протягивают пальто и Чуя даже чересчур резко вырывает его, надевая находу, криво подвязывая шарф.       Выбегает из здания, будто оно вот-вот взорвется.       На улице мягко сыплется им на головы снег, подсвеченный редкими фонарями и гирляндами. Нагнавший его Дазай начинает озираться, будто что-то забыл или потерял, но при них сумок не было, лишь ключи и телефоны. — Ты чего? — Смотри как тут красиво. — и уходит в практически неосвещенный угол за театром.       Чуя соглашается с оценкой местности, но его действия походят на маньяка, который хочет зажать девчонку в темном переулке. Если бы Чуя не знал его свыше десяти лет, то испугался. Хотя всё равно бы пошёл за его озорной улыбкой.       Они останавливаются под фонарем и смотрят на угол здания. Ни один из них не получал архитектурное образования и были далеко от понимания всех геометрических фигур на зданиях, но это же не мешает им притворяться умниками? — Что для тебя искусство, Чуя?       Это явно не тот вопрос, который он мог бы ожидать, но тем не менее, ему тоже захотелось понять что для него искусство. — Не знаю. Люди, наверное? Даже при том, что я несильно на них всех похож, не особо люблю. Не все конечно, но люди — уже по-своему искусство. Те — которые могут выражать свои эмоции и чувства на полотнах или сцене. Актеры, которые придают цвета авторам постановок. Оркестры, играющие музыку, написанную столетия назад так, что переносишься куда-то далеко из душного зала. Любую картину можно повторить до каждой микроскопической точки на небе. Но при этом, реплика никогда не станет оригиналом. Никогда в ней не будет чужих эмоций или страхов провала, которые были в авторе, в его руке, которой он писал. Никогда не родится второго Шекспира или Малевича. Искусство в индивидуальности, в том, какие они были. Печальны, сумасшедшие, гениальные. Паганини рыдал на сцене, Вивальди был слеп, а Ван Гог сумасшедший. И в вещах, которые они творили это все чувствуешь. — Тогда, Чуя, ты самое что ни на есть искусство. — Я бы никогда не хотел им быть. — Почему? — Это ведь бремя — быть другим, выходящим за рамки общего понимания. Да и зачем мне? Если ты так говоришь, то.. Не знаю, ты слишком сейчас странный, чтобы говорить с тобой о чем-то подобном. — Почему?       Изо рта выходит густое облачко пара, так как не вздыхать так тяжело на Дазая у него уже не получается. — Потому что, Дазай. Я не разговариваю с тупицами, у которых в мороз расстегнуто пальто и не повязан нормально шарф. — при этом, он сам не то, чтобы одет по погоде, но его слова плохо слышны именно потому, что он не идиот и натягивает шарф всегда до носа. — Так завяжи мне. — Не хочу. Сам возьми и завяжи. Отьебись от меня.       Он уже готов зашагать обратно к метро, потому что ноги немного начинают промерзать от этого любования снегом, но он снова оборачивается на голос. — Не хочу.       Теперь, помимо холода в ногах, он ощущает, как обдувает нос из-за пропажи защищавшего его шарфа и ледяные чужие пальцы обхватывают его подбородок       И целуют.       Губы раскрываются скорее машинально, чем от его большого желания углубить поцелуй. Они не отлипают, не шарахаются на полкилометра назад друг от друга.              Стоят и целуются под фонарем в снегопад.        С такой легкостью, простотой, будто это не их первый поцелуй. Обычно, он ощущается всегда неловким и неправильным, странным, от которого хочется побыстрее вытереть рот. Назовите Чую психопатом, но он ничего этого не ощущает, будто они целовались много-много раз и давно знают нужный темп.       Чуя пытается найти в себе хоть толику понимания происходящего, чтобы как-то за эти секунды ощутить собственную реакцию. Но он не чувствует омерзения, не чувствует тошноты или желания прекратить, оттолкнув.       Нет и желания прильнуть ближе к рукам, обхватившие его щёки, отвечать с таким же напором, которое ощущает он в Дазае. Ничего он не ощущает.       За эти сутки он открыл в себе слишком много “ничего”.       И вроде как ему тепло, вроде как, ему хочется ещё, когда Дазай отпускает его и выпрямляется, отделив их лица.       Вроде как, он не хочет видеть его больше.       Он не уверен.