И наше Солнце зашло за горизонт

Им ничего не светит.

      Это Телемах понимал уже в мгновения, когда ловил себя на мыслях об Антиное не только в негативном ключе. Юноша прекрасно осознавал, что даже если главный жених его матери, пусть даже ненадолго, но обратит на него своё внимание, то в конце концов они оба проиграют. И принц надеялся, искренне надеялся, что чувства угаснут. Он правда верил, что это не проделки Эроса, а лишь глупая, мальчишеская тяга к чему-то запретному и недосягаемому. Однако, время шло, а в глазах наследника итакийского престола грубый, наглый и бесчестный мужчина не терял странной и болезненной притягательности. Хуже всего стало, когда Телемах заметил взаимный интерес, мелькнувший опасной искрой пламени в тёмных глазах. Потому что после этого всё закрутилось в бешенной каскаде событий. И пламя той мимолётной искры поглотило их обоих.       Медленно продвигаясь по отдалённым коридорам дворца, возвышающегося крепкими стенами над головой, Телемах перебирал в своих мыслях названия трудов, которые хотел прочитать в отцовской библиотеке, повторял то, что зубрил вчера и... отвлечённый сомнениями, не собранный, он не замечает позади себя мужчину. Крепкая рука на плече заставила затормозить и по мгновенному желанию обернуться, но даже этого ему не дали – спина моментально встречается со стеной, а в кожу под хитоном неприятно впиваются ребристые камни. Принц едва успевает открыть рот, чтобы накричать, возмутиться, сделать хоть что-то! но едва не прикусывает себе язык. Над ним, угрожающей тенью, нависает тот, кого одновременно хотелось придушить, лишить голоса и возможности двигаться. А вместе с тем и тот, к чьему телу хотелось прильнуть, почувствовать его жар не только во время драки, ощутить обветренные губы на своей коже и... и целовать, целовать!       — В глаза смотри, волчонок, - хриплый голос вырывает Телемаха из хаоса мыслей будто сорняк из земли. Небрежно, почти брезгливо. И принц неосознанно подчиняется этому глубокому и манящему баритону. Он поднимает глаза, встречаясь с тьмой перед собой. Опасная, жестокая и такая нестерпимо желаемая.       — Что тебе нужно, Антиной? - однако юноша, даже обуреваемый калейдоскопом чувств, не позволяет себе дрогнуть. Не позволяет тону собственного голоса стать хоть на толику уязвимее. Наследник он многоумного и храброго Одиссея или кто?!       Только вот ответа на вопрос от обычно красноречивого, хвастливого и горделивого жениха не последовало. Телемах с подозрением щурит глаза, вглядываясь в лицо перед собой, стараясь игнорировать тяжелую руку, всё так же лежащую на его плече. И это молчание, эта тишина... Всё это пугает сильнее взрывной ярости Антиноя, которой его обычно «одаривали». Потому что сейчас мужчина больше прежднего походил на настоящего хищника, притаившегося в засаде и готового разорвать свою добычу без предупреждения. А вот принц не имел при себе ни крепкого копья, ни славной геркулесовой силы, ни острого отцовского ума... Секунды не нарушаемым никем безмолвия стали затягиваться, и молодой грек уже нахмурил брови, собираясь высказать всё своё недовольство, однако–       Однако ему не дают сделать этого. Антиной совершает рывок, прижимая Телемаха ещё крепче к стене, удерживая его не только за плечо, но и надавливая на шею второй рукой. Только вот вся эта боль, унижение и злость, воспрянувшие в груди, теряются на фоне неожиданного поцелуя. Горячего, как и сам мужчина, жгучего и полного хаоса. Принц от шока может лишь цепляться ногтями за крепкие руки, оставляя на них полосы следов, жмуриться и извиваться. Желание, так долго испытываемое юношеским телом, смешалось в безразборной буре чувств и с кроваво-острой мыслью: "Это Антиной". Этот жестокий человек – жених его матери, Пенелопы, желающий захватить в свои грязные руки трон Итаки. Но... хоть чуть-чуть... Телемах позволяет себе приоткрыть рот, окончательно впившись ногтями в чужую руку, обхватившую его горло. И стоило ему, переступив себя, плюнуть на моральные устои и все рациональные возмущения разума, как зверь отступил. Светлые глаза в шоке распахиваются, разбиваясь взглядом о насмешку, расплывшуюся на губах этого прекрасного лица ужасного мужчины.       — А волчонок-то подрос видать, а? - отступая назад, Антиной отпускает принца. Совершенно легко, будто не был первым в этом театре абсурда, он с ухмылкой наблюдает свысока, как Телемах пытается отдышаться, слизывает кровь с обкусанных губ и вытирает их тыльной стороной ладони.       — Что... - молодой грек почти задыхается от возмущения, собирает по кусочкам, будто разбитую амфору, свои мысли. Хочет возмутиться, но даже при всём своём немалом уме, не может подобрать слов.       — Ничего, - беззаботно пожимает плечами жених, не переставая светиться от странной наглой радости, корень которой не был понятен Телемаху, - Наслаждаюсь жизнью при дворе.       Оскал, который Антиной посылает принцу, когда уходит, снится последнему несколько ночей к ряду. Не было в нём отвращения, не было той самой, надменной насмешки, которой мужчина вечно одаривал наследника Итаки... И в это отчаянно не хотелось верить. Не хотелось давать себе ложных, глупых надежд. У них ведь нет будущего. Да и настоящего тоже нет. От этого зверя не дождаться ласки, не дождаться понимания, он умеет лишь желать и забирать, но никогда не отдавать взамен. Телемах убеждает себя, крутит в голове эти мысли днём и ночью, пока снова не попадается в ту же ловушку. И снова. И снова! Губы начинали жечься от нескончаемых столкновений в коридорах, больше похожих на нападения дикой собаки, чем на простые встречи.       — Прекрати! - едва Антиной разорвал их очередной поцелуй, принц отступает на несколько шагов в сторону, растирая по губам чужое колючее присутствие, которое - он никому не признается никогда в жизни - так хотелось продлить, - Хватит!       — Что не так, волчонок? - удивление на лице мужчины можно было бы считать искренним, если бы не его привычная ухмылка, растянувшаяся по лицу, искажённого линией шрама, идущего через глаз прямо к губам, - Тебе что-то не нравится? По твоему виду так и не скажешь...       — Ты! - юноша едва не задыхается от возмущения и злости, делая шаг обратно и тычет пальцем в чужую грудную клетку, не понимая на что надеясь, - Хватит творить это... Это всё!       Грозной фигурой Антиной сокращает вновь расстояние между ними, но выражение его лица не выглядит злым или разъярённым. Только вот оно и не насмешливо довольное, как обычно. Спокойствие этого монстра, скрывающего свою личину под кожей простого смертного, вызывает лишь животную панику в глубине души. Мужчина останавливается в шаге от Телемаха и ловит его взгляд без слов, без действий, лишь склонив голову в бок, заслоняя удивительно длинными волосами часть солнечных лучей, что пробивались в коридор. И принц замирает, пойманный в ловушку пленительной опасности, которая исходит от громоздкого тела, покрытого многочисленными шрамами.       — Я буду брать, что хочу, - угрожающие слова на выдохе срываются с сухих губ, - И я вижу, что ты хочешь тоже. Не ломайся, волчонок, прекрати этот абсурдный балаган.       Брови Телемаха дёргаются в нервном сомнении и сходятся на переносице хмурой тенью. Он горделиво вздёргивает подбородок и с вызовом впивается взглядом в Антиноя, стараясь быстро сообразить: как возразить, как поставить на место наглеца и обрубить этот узел порочной связи?Но те секунды, которые нужны для раздумий, оказались слишком малы и скоротечны. Мужчина тяжёлой хваткой сжимает ткань хитона и дёргает принца на себя. Снова поцелуй, горячее пламени огня, и снова Телемах... он просто не может сопротивляться. Нет, он мог бы сжать ладонь в кулак и ударить ровно в нос! Мог бы толкнуть в сторону от себя и сбежать, мог бы пнуть в колено, чтобы услышать стон чужой боли, он мог бы... Мог бы оттянуть за волосы ненасытного зверя от себя. Озарённый этой мыслью, юноша не медлит, не сомневается. Он держит равновесие, впившись одной рукой в чужое плечо, а второй безжалостно хватает чёрные скрученные локоны, сжимая их между пальцами. Тянет назад резко, ровно так же, как Антиной действует вечно с ним. И тот отстраняется, ругается несвязанной бранью и шипит сквозь зубы, явно от не самых приятных ощущений. Но стоит принцу скосить взгляд светлых очей на клеймённое драками лицо, как дыхание спирает, а грудная клетка вздымается в одночасье от переполняемых противоречий и чувств. Жених скалится, хмурится, но глаза выдают его азарт и... Телемах неосознанно дёргается в сторону, но не может сделать и шагу, оказываясь в цепких когтях, вновь прижатым к холодному камню. Желание. Желание обжигает алебастровую шею в тяжёлом дыхании мужчины, это грязное желание остаётся на юношеской коже там, где загорелые руки дотягиваются до неё. Грубые и жадные прикосновения, которые, возможно, оставят следы. И, конечно, конечно же! кусачие поцелуи, впивающиеся в плоть, будто вместо человека на него нападает изголодавшийся по свежей крови зверь. Принц в этом хаосе чувств и эмоций уже даже не думает, он бессознательно сопротивляется лишь напору с которым на него давят, изо всех сил царапается, сжимает доступные участки тела под ладонями в ответ. Нет, он не даст Антиною удовольствия сломить и подчинить его. Он хочет по-другому, хочет иначе, но высказать свои желания вслух – признаться в слабости. Не позволительная роскошь для того, кого зажимают под тенями колонн собственного дворца.       Когда губа принца всё же начинает кровоточить от укусов, мужчина отходит, неожиданно резко отпуская Телемаха из хватки. И тот чуть не падает на землю, удерживая полыхающее тело на ногах лишь благодаря стене, к которой его ещё секунду назад вжимали его спину. Жених, самодовольный, наглый... он молчит и никак не комментирует происходящую между ними бурю. Только поправляет хитон на плече, медленно и так до ужаса деловито. А потом снова ухмыляется и поворачивается к принцу спиной, удаляясь прочь. И в эту спину хочется не просто посылать проклятия или кинуть кинжалом вслед. Принц давит в себе абсолютно позорное желание броситься следом, начать умолять не уходить так безмолвно, хвататься за сильные руки и держать их в своих, лишь бы тепло, которым они напитаны, не исчезало. Телемах трясёт головой и с размаху бьёт себя ладонью по щеке. Кожа горит, пока он, медленно сползая по ребристой поверхности стены, мысленно посылает проклятия, но не Антиною, а себе самому. Пальцы, только недавно обвивавшие тёмные завитки волос, проходят сквозь свои собственные, менее сухие и более короткие. Принц сжимает руки, впивается ногтями в кожу головы, но может лишь выдирать локоны, без возможности выдрать из себя пугающий росток желания, который прорастает в нём с каждым днём всё сильнее. Это растение всё крепче обвивает юное сердце, сжимает его в тисках страхов и сомнений.       Просидев на земле в тени молчаливо возвышающихся надним колонн с десяток минут, Телемах всё же подымается на ноги, приводит свой внешний вид в приемлемый порядок и уходит. Почти сбегает, как будто это он – позорный преступник, совершивший деяние против богов. Быстрым шагом мчась по коридорам дворца, его беспоконые глаза цепляются за распахнутые практически настежь двери большого зала. И принц прекрасно знает кто там находится ныне, кто заполонил весь дворец своими мерзкими рожами. Он видел лица этих людей не только наяву. Искажённые своими духовными уродствами, они являлись ему в кошмарах, гнусных и жестоких. Он знает их имена, их семьи, которые растили подобных тварей с малых лет. О, юный наследник на самом деле многое узнал, но всегда с разочарованием понимал — в одиночку ему не совладать с ними, попросту нечего противопоставить. И все его знания, все его дипломатические речи — ничто по сравнению с силой и числом всех этих мужчин даже с крылатой Афиной за спиной. Замедляя спешный шаг, Телемах выглядывает из тени лишь для того, чтобы убедить себя вновь в пылающей злости на толпу, засевшей в его доме, попытаться снова возродить в груди то пламя борьбы, которое методично втаптывал в землю один единственный человек. Но, по иронии богини Тихе, глаза практически сразу находят именно ту фигуру, которую хотелось видеть меньше всего именно сейчас. Антиной сидит снова в компании Эвримаха, пьёт и о чём-то весело говорит, гулко смеясь. Его голос не смешивается с остальными, вызывая дрожь в руках одним своим звучанием.       Это кажется совершенно невыносимым. Принц, скрываясь в своих покоях, корит себя за бессилие перед тем, кого стоило бы не просто опасаться... От него рано или поздно нужно было избавиться. Жестоко и бескомпромиссно. Прикрывая глаза перед тем, как погрузиться в царство Морфея, Телемах вновь обрывает свои горестные мысли простой и болезненной истиной: им ничего не светит. У них нет и шанса на счастливую жизнь... да что там говорить, их судьбы, пусть и переплетены Мойрами сейчас, но будут разорваны в конце концов. И чья нить дыхания прервётся первой ещё стоило узнать...       Следующее столкновение молодого наследника и наглого жениха случается не в закоулках дворца Итаки, оно не сопровождается тяжелым дыханием и до боли приятной колкостью прикосновений. Удар, способный при желании вдребезги раскрошить кости, настигает Телемаха прямиком в главном зале. Кровь, стекающая из разбитого носа, остаётся на чужих руках и капает на расшитый хитон. В глазах плывёт, сосредоточиться на насмешливом голосе, поглощающем все звуки, не получается. «С чего всё началось... почему...?» Лающий смех шакалов звучит будто бы отовсюду, задевая до горячей злости чувство достоинства царевича Итаки. Он пошатывается, пытаясь подняться с колен, но моментально теряет равновесие, получая удар ногой прямо под дых. Больно, чертовски больно, но Телемах не сдаётся, не просит о пощаде, смотрит с неугасающим вызовом в глазах прямо на Антиноя. Мужчина возвышается над ним недосягаемой скалой, мерзко ухмыляется и наносит новый удар. Принц уворачивается, пытается действовать как учила наставница, избегая ранения в лицо, но едва не вскрикивает во весь голос, когда кулак опускается прямо в плечевую кость. Синяки от падений в драке никогда не болят так же, как те, что остаются не просто следами от рук, но и ранами на сердце. Телемах сжимает кулаки, пряча отчаяние в глазах за спадающими волосами, ненароком отмечает ссадины, растянувшиеся по рукам, как вдруг свет залы загораживает чья-то тень. Внутренне юноша сжимается от ироничного смешка: он прекрасно знает чья, но не подымает головы. Антиной присаживается рядом с ним на одно колено, наклоняется ближе и крепко обхватывает подбородок, сжимая грубыми пальцами до очередного ноющего приступа боли.       — Волчонку стоит поучиться кусать в ответ, - его гаркающий хохот звучит будто молот, бьющий железо о наковальню Гефеста, гулко и тяжело, - Отдыхай, чемпион.       И Антиной откидывает чужую голову от себя, будто тряпичную куклу какого-то босоногого ребёнка. Телемах же не даёт себе права отдыхать, по крайней мере не здесь, не сейчас. Он встаёт с трудом, окидывает взглядом полным ненависти и презрения червей-паразитов, засевших в доме его отца и матери, а затем молча уходит прочь. Вслед он ощущает цепкий взгляд, впивающийся в его спину, насмешку и всё то же, неукротимое желание. От этого становится совсем дурно, принц едва успевает скрыться в своих покоях перед тем, как окончательно свалиться с ног. Плохо не просто от боли в теле, но и от тянущей боли на душе. Хочется заплакать от бессилия над собственными чувствами, но под внимательным взором богини он старается сдерживать любые порывы, способные разоблачить его. Ведь даже покрытый ссадинами и синяками, глотающий вязкую от крови слюну, Телемах не может отказаться от нерационально сильной тяги, которую испытывает к Антиною. Тишину царских покоев, повисшую в холоде божественного внимания, не нарушает и старая Эвриклея. Она ничего не говорит, нанося мазь на расцарапанную о каменный пол спину, лишь ласково поглаживает по голове юношу и удаляется прочь. Как и Афина, покидающая ученика под аккомпанимент шуршания совиных крыльев. Сон, настигающий принца под покровом молчаливой Нюкты, кошмарен. И страх его заключается не в жутких образах чудищ или людей. Ужас кроется в глазах и ухмылке одного человека, в его фантомных, но не менее наглых прикосновениях меж бёдер, в манящем голосе, укрощающем любые возмущения. Просыпаться посреди ночи со вспотевшей спиной, дрожащими не то от паники, не то от возбуждения руками – это уже становится привычно. И Телемах корит себя за то, что сбегает в пустые банные комнаты, корит за то, что прикасается к себе с нечестивыми мыслями об этом грязном мужчине и его теле, начиная мечтать о сладостно-болезненных поцелуях.       День. Всего один день.       Именно столько Антиной даёт избитому принцу, чтобы вернуть себе ясность ума и рассудка, по возможности зализать раны и наконец выползти на свет. Именно на закате дня Телемах снова оказывается в ловушке не только громоздкого тела мужчины, но и собственных противоречивых чувств. Оскал, огонь в глазах, болезненная хватка на плечах, всё так знакомо... Однако в этот раз принц дёргается ещё отчаяннее, бьёт изо всех сил по рукам, груди, пытаясь добраться и до лица, но его успокаивают одним лишь движением – перехватив дыхание ладонью на шее.       — Что ты творишь? - шипит юноша, сдирая ногтями кожу Антиноя в бесплодных попытках разжать пальцы, находящиеся в опасной близости к артерии, - Извиняешься таким образом за избиение?       Ухмылка на лице жениха, до этого самодовольная и наглая, неожиданно искривляется в подобии презрения. Мужчина фальшиво давит из себя смех, но в глазах нет и намёка на веселье. От этого становится ещё хуже. Телемах даже перестаёт вырываться, замерев от неизвестности, которую несёт в себе это пугающе непонятное поведение Антиноя.       — А ты, как погляжу, - раздаётся голос. О, этот голос, принц ненавидел его за то, каким маняще привлекательным он был, - набрался наглости? Или обнаружил в себе смелость?       — Ну, а ты так сильно хочешь меня, что уже и зубы сводит? - не следя за языком, юноша огрызается в ответ, с вызовом поджимая губы. И... Антиной молчит. Не действует, не смеётся в отрицании, он лишь смотрит прямо, практически не моргая. А Телемах смотрит на него в ответ. В страхе и ожидании, от того, что и сам пугается своих собственных желаний, которые слишком громко резонируют с чужой похотью.       Молчание оказывается весомее любых слов и признаний. Потому что в следующее мгновение принц сам тянется на встречу порыву хаоса, который захлёстывает их двоих с головой. И вновь поцелуй. В этот раз Телемах отвечает, не столь же спешно, как Антиной, но отвечает со всем тем желанием, от которого он сгорал изнутри всё это время. Рука с шеи пропадает, она опускается по груди ниже, оглаживает бока и впивается уже в них. Тихий стон боли срывается с уст юноши, всё же синяки на коже ещё даже не успели побледнеть. А вот жених, наоборот, на секунду замерев, прислушиваясь к незнакомым, но отныне и впредь желаемым звукам, не щадит и без того истерзанное тело. Одна его рука блуждает по боку, пересчитывая рёбра, которые не успела сломать, а другая хватает запястье принца, потянувшееся к волосам. Антиной подносит чужую ладонь к своему лицу и будто огромный, дикий, никем не прирученный пёс, он проводит носом по выпирающим сухожилиям, облизывает красные следы ссадин от недавних неоднократных падений, заставляя Телемаха шипеть от жжения. А тот, сжимая зубы, заворожённо следит за медленными, чувственными движениями и не верит в происходящее, не верит в то, что они действительно делают это всё под небом всемогущих богов! И следом его руку мгновенно простреливает неприятное ощущение, заставляющее снова издать тот надрывный вздох-полустон. Мужчина специально надавливает большим пальцем на тёмный ореол синяка, проводит по нему ладонью, сжимая кисть, а затем обхватывает под локоть и перекидывает чужую руку себе через плечо. Принц по инерции дёргается вперёд, попадая прямиком в сеть многократных острых, будто наточенные кинжалы, поцелуев, заставляющих душу одновременно воспарить и провалиться в самые глубины Аида. Боль уже перестаёт быть такой значимой, когда она везде и повсюду. Пальцы жениха давят на каждый синяк, каждую царапину, оставшуюся после их драки, вырывая вздохи и тихие стоны боли из тела под ними. А сухие губы ловят их, поглощая со всей страстью, которой горит изнутри Антиной. Телемах извивается, то прислоняясь ближе к пышущему жаром телу, то отстраняясь, чувствуя спиной холод стен дворца. А затем секундная передышка...       — Так и будем как непорочные девицы ласкаться, а, царевич? - усмешка раздаётся оглушающим набатом, опускающим сердце наследника в самые пяты его тела.       И мысли, мечущимся ураганом, не могут зацепиться ни за что кроме одного — иссушающего желания, будто насланного самой богиней Афродитой. Телемах делает шаг в сторону и перехватывает запястье Антиноя уже в свою руку. Одна секунда, чтобы сглотнуть все сомнения, застрявшие на языке. Одна секунда, чтобы принять решение вопреки всем учениям наставницы. Им ничего не светит в будущем, так пусть хоть в настоящем будет хоть что-то. И принц тянет мужчину за собой, по коридорам дворца, где их никто не увидит, пока они не оказываются у царских покоев. Как только двери закрываются за широкоплечей спиной всё продолжается, будто бы они не прерывались.       Антиной, уже растеряв последние крохи стыда, лезет под хитон, обхватывает крепкие бёдра Телемаха и сжимает, опять безжалостно сдавливая кожу в раненых местах. Но теперь принц не стесняется, стонет чуть громче, кусает трескающиеся губые в поцелуе до тихих стонов в ответ. Осознанно ведёт ногтями по плечам, залезая ладонями прямо под алый хитон. Одно точное движение и одеяния спадают с накачанного тела мужчины. А тот и не стесняется, довольно фырчит в изгиб бледной шеи, а затем кусает её, оставляя очередную "метку". След за следом, вздох наслаждения за вздохом – они помечают друг друга, как изголодавшиеся по крови гарпии. Юноша не помнит, когда осознал себя распластанным на кровати, стонущим от укусов, поцелуев и прикосновений, не знающих нежности. Ах, он же понимал, что той мнимой заботы, которую так жаждал, от Антиноя не дождаться, так почему сейчас, глядя на него снизу вверх хочется...       Телемах заставляет свои мысли замолчать единственно верным способом — поцелуем, выбивающим из его лёгких последний воздух и сознание. Одежда валяется уже где-то в стороне, а может и на полу. Всё подтянутое царское тело испещрено ныне не только следами драки, но и отметинами страсти, которую нельзя было назвать ничем большим кроме как животной сцепкой. «С Антиноем по-другому и нельзя», – мелькает последняя мысль в светлой голове, перед тем, как Телемах начинает стонать от того, как его тело изгибается в истоме удовольствия. Грязно, пошло, мокро и иногда даже больно — но разве не этого так он желал несколько месяцев к ряду? Он ведь понимал... Понимал... Мысли снова теряются в мычании, стонах и тяжелом дыхании. Мужчина, сжимая пальцы на бёдрах, втрахивает его в кровать, опустошая голову, но наполняя тело. И это болезненное блаженство ощущается водоворотом, затягивающим на самое дно.       По утру принц просыпается первым, что кажется ему даже удивительным. Рядом спит Антиной, его грузное тело поднимается и опускается в темп глубокому дыханию. Шрамы, исполосовавшие спину, светлыми линиями контрастируют на коже в первых лучах Солнца, пробивающегося в покои. Телемах оглядывает себя и внутренне ужасается тому беспорядку, в которое превратилось его тело. Укусы чередуются с синяками, а засосы стоят подле ссадин. Между ногами тянет неприятно, но истома всё ещё теплится в груди, будто уголёк, на который стоит только подуть и он разгорится ярким пламенем вновь. Завернувшись в покрывало, упавшее на пол ещё во время ночных утех, юноша пробирается к небольшому балкончику и аккуратно присаживается на гладкую прохладную поверхность перил. Рассвет утренней зари прекрасен в её самые первые минуты. Розовощёкая богиня Эос ласково улыбается миру в своём недосягаемом безмолвии. Телемах, будто околдованный этой красотой, не может отвести от неё взгляда.        Сердце бьётся ровно, почти что спокойно, когда он возвращается к постели и смотрит на массивную фигуру Антиноя. Подобная безмятежность удивительна, особенно после всего того, что произошло... Удивительно, но, наверное, он в конце концов смирился: у них нет будущего…       После царевич будет проклинать себя за те мысли ещё очень долго. Он ведь целовал, кусал и царапал Антиноя, горящего взаимным к нему желание. Иногда даже обнимал и нежился в чужих объятиях, наблюдая за очередным восхождением Солнца над небосводом, будто между ними что-то действительно было. Он, бессовестно игнорируя осуждение Афины, смотрел издали и вблизи на этого мужчину, запоминал то, чего ему никогда не следовало даже видеть. Как Антиной сладко потягивался утром и поправлял свои растрепавшиеся волосы. Как на тренировочном поле он всегда перед очередной потасовкой, осматривал пространство, чтобы потом использовать его в свою пользу. Как тренировался, обливаясь потом и натирая мазоли на ладонях. Антиной стал на удивление интересен, как только сбросил с себя малую часть чешуи нахальства и самодовольства. Он оставался тем же наглым и жестоким мужчиной, его голос звучал громче всех криков женихов, пирующих в главном зале, его удары при публичных столкновениях и перепалках всё так же были тяжелы и не стали ни на толику снисходительнее. А за закрытыми дверями спален не звучали слова прощения или мольбы об искуплении. Лишь стоны стали временным примирением меж ними. Но Телемах… Телемах даже так подпускал его к себе из раза в раз, отдавал не только тело, но и трепещущее сердце, неосознанно вручив его в эти грубые руки, которые с желанием сжимали его бёдра по ночам…       Принц хочет закричать. Броситься вперёд, спотыкаясь о собственные ноги. Но он стоит как несгибаемая скала – будто отражение того мужчины, ураганом настигнувшего дворец Итаки в этот вечер. Взгляд светлых очей Одиссеева сына скользит по кровавому зрелищу, растянувшемуся по всем комнатам, но возвращается лишь к одной, ужасающей его душу картине. Некогда пышущее жизнью тело безжизненным грузом водрузилось прямо на полу дворца. Телемах молчит, сжимая под пальцами древко копья, спокойно подходит к тому, кто был жив ещё в начале этого дня. Тот, кто несколько ночей назад целовал его и проводил кончиком носа по изгибам шеи, бормоча что-то про терпкий запах трав и моря. Тот, кто… Юноша опускается на колено, ощущая холод камня под кожей. Неужели тогда этот человек точно так же склонялся над ним? Рука немного подрагивает, когда тянется к завиткам тёмных волос. Глаза, что спрятаны под ними, лишены огня страсти и хоть малой искры жизни. Что-то надламывается внутри Телемаха с оглушающе громким дребезгом. Об этом ли чувчтве пронзающей боли звучали предостережения богини? Царевич тяжело сглатывает кровавую слюну – слишком сильно сжал челюсти, прикусив щёку. А затем чересчур нежно дотрагивается до чужих век, уже успевших немного охладеть, и прикрывает их, лишь бы этот опустошённый взгляд не отпечатался в памяти и не являлся во снах. Принц, опираясь на оружие, подымается на ноги и снова смотрит на бездыханное тело. Этот монстр не достоин ни прощальных слов, ни скорби по нему, он будет мучаться в Аиде до скончания времён, лишённый похоронных процессий и почитания посмертно. Но почему же в глазах так жжётся от непролитых слёз? От чего так болит сердце, множество раз раненное и растерзанное зверем, не знающим любви и ласки?       — Надеюсь, мы никогда больше не встретимся, Антиной, - Телемах шепчет слова едва слышимо и холодно, но в тишине его голос становится чересчур громким и пронизаным терпким отчаянием.       Он с трудом отрывает взгляд от тела и крови вокруг него, но неосознанно натыкается на распахнутые двери тронного зала. Будто околдованный и не соображающий здраво, царевич спешно проходит по коридорам, всё ближе и ближе к выходу из наполненных запахом смерти помещений. Вываливается на улицу, ощущая себя грузным мешком, наполненным потрохами, и впервые глубоко вдыхает, осознавая, что до этого едва дышал урывками. А затем поднимает глаза к залитому закатом небу. Свет Гелиоса скрывается за морем, сопровождаемый шлейфом алого цвета, похожего на кровь.

Солнце зашло за горизонт.