Без перчаток

Холодно. Так же, как и вчера, как и на прошлой неделе, как и в прошлом году. Возможно, не так холодно, как сегодня в пять утра, когда он обжегся об горячую кружку с чаем, но не так уж и тепло, когда было жаркое лето и травинки кололи бледные пальцы. Холодно. Сынмин кутается в свою вязаную кофту посильнее. Прячет руки в теплой материи. Зарывается носом в воротник, лишь бы не терять частицы тепла зазря. В конце концов, ему выходить на работу через минут десять. А на улице все еще осень. Слякоть, уныние. Пока не включившиеся батареи, об которые нельзя погреть свои вечно ледяные руки. Перчатки, которые раздражают тонкую кожу. Парень вздыхает. Смотрит вдаль, на улицу, где носились люди. У них руки в карманах, темных кожаных перчатках, либо держащие что-то по пути теплое, лишь бы отогреться. Так глупо. Никакое внешнее тепло не способно унять ту дрожь, что иногда охватывала тело. И тем, у кого никогда не было рядом подходящего человека, было тяжелее всего. Ким где-то читал об этом. Может, в фантастическом романе, где пара встретилась в кафе под смешной вывеской, а после прикосновения или по запаху поняли, что они — те самые друг у друга. Тут такого произойти не может. Прикосновения к рукам без согласия — табу. Нарушение личных границ. Холод резонирует с чужим и доводит чуть ли не до кричащей боли в кистях. Потому все их держат подальше. Мажут согревающей мазью, блокирующей рецепторы. Скрывают в варежках. Прячут в бездонных карманах. Сынмин надевает пальто и берет в руки свой излюбленный портфель. Ему идти на пары по математическому анализу, а потом в любимую кофейню за чашечкой тыквенного латте. Наконец-то сезон. Хоть что-то радует его в этой холодной жизни. По пути он заходит в маленькие будки. Такие, экспериментальные, потому что тестирование прошло не больше сотни тысяч людей, а еще эффект не такой уж и предсказуемый, но это никого не останавливает. Каждый раз он заходит внутрь и ожидает. Ждет. Надеется, что, может, хотя бы в этот раз его руки почувствуют хоть что-то, кроме холодка на кончиках пальцев? Но нет. Его как не грела бездушная металлическая пластина со специальным раствором, так и не греет теперь. Экспериментальная версия такой будки позволяет людям прикоснуться друг к другу. Воздух обработан так, что рецепторы, ощущающие холод или что-то вроде того, блокируются частично, и боли никакой нет от резонирующего эффекта. А вот что-то хорошее почувствовать можно. Сегодня никого рядом нет. Приходится вздохнуть разочарованно. Мотнуть головой и пойти дальше, в университет, но с меньшим энтузиазмом. Для человека, который никогда не «таял» день всегда выглядит вот так: немного серо, немного уныло, немного без приукрас. Например, он видит, как мать кричит на непослушного ребенка. Замечает грязную собаку, которая, привязанная, смотрит на хозяина, уплетающего вкусное лакомство. В наморднике. Бедная, даже не погавкает на нерадивого человека. Сынмин видит это всё и постепенно думает, что скоро перестанет что-то чувствовать на этот счет. Перестал бы, не будь у него друзей. Феликс встречает его у ворот университета, машет рукой в теплых перчатках. Улыбается ярко-ярко, а его веснушки стали чуть ярче после длительных летних каникул. Его персональное солнце, которое греет хоть и не физически, но морально, и от этого так или иначе становится чуточку теплее. Феликс встретил Джисона в первую же неделю после поступления. Они столкнулись нелепо в коридоре, неопытные, несмышленные, в раздевалке, пока судорожно искали согревающую барьерную мазь и перчатки. Тогда-то и ощутили этот прилив огня. Лижущие кончики пробежались от пальцев до локтя, обжигая внутренности, но ласково, чуть-чуть совсем, чтобы можно было привыкнуть. Это приятно. Сынмин верит ему на слово, не видит смысла не верить. Самому испытать это удовольствие еще не удалось. На родителей такая магическая штука не работает, сенсибилизация или черт его знает, но в любом случае он рад, что у его друзей всё хорошо. Джисон всё так же опаздывает на первую пару. Впопыхах забегает в последний момент. Кричит им что-то, прежде чем аккуратно снимает перчатку с левой руки Феликса и крепко-крепко сплетает пальцы. Счастливые такие. Сынмин им самую малость завидует. Но чуть-чуть. Потому что пока не знает, каково это. Наверное, попробуй он хоть раз ощутить огонек внутри себя, то завидовал бы сильнее. Благо, Вселенная смиловалась над ним и даже крохи не давала. Всё еще холодная парта, холодная ручка, холодная тетрадь, холодная аудитория. Всё такое живое. Часть студентов оживленно слушает лекцию преподавателя. Часть занимается своими делами. А вот Феликс и Джисон хихикают над чем-то в телефоне, всё так же крепко держась за руки. Накопительный эффект или что-то вроде того. Вроде бы уже второй год учатся, а всё никак привыкнуть не могут, что греют друг друга. Сынмин закатывает глаза для проформы, когда его пихают под ребром. Усерднее сжимает ручку и начинает писать тему в тетрадь. Дальше вторая пара, третья, четвертая. И вот Сынмин стоит всё так же в коридоре, в своем пальто, держа в руках портфель. Он стал чуть тяжелее. Ликс испек свой фирменный брауни и захотел поделиться частичкой своей доброты хотя бы так. Ему тяжелее всего. Друг был всегда тактильным, еще с Австралии, там и климат благоприятный, не так сильно сказывается на отрицательной реакции, да и друзья были, которые не согревали, но и не морозили окончательно. Объятия для него важны. Поэтому они вновь стоят посреди коридора и мешают людям ходить. — Ну всё, хватит, — бурчит недовольно Ким, делая попытку отойти. — Не-е-ет, — мотает головой Феликс, хихикая, приподнявшись на носочки. У него самого руки касаются только одежды, чтобы не спровоцировать вспышку. — Я соскучился по тебе, Минни. — Хён, — просит он Джисона, который лишь усмехается и пожимает плечами. Гад. Вот попробует только попросить списать на модуле, Сынмин так же сделает. — Мы не виделись несколько дней, Сынмин, потерпи немного. — Еще пять минуточек, — обещает Феликс, не обращая внимания на студентов, что странно смотрят на них. В обществе не совсем приняты объятия, поддержка, какой-никакой тактильный отклик. Все обычно касаются закрытых одеждой мест. Пожимают руки лишь в перчатках или после толстого слоя согревина. Улыбаются, но никогда не целуют в щеку, потому что опасно и неприятно. Интроверты рады до жути, наверное? Ким подумывает взять эту тему на диссертацию, но вот только кандидатскую по ней не защитишь, пока сам не станешь таким же. Интровертом он может и был, но никогда не ощущал ложки мёда и горячего чая. Кипяток, обжигающий губы — пожалуйста. Немного соленый раствор куриного бульона, который ему варила мама — без проблем. Но чтобы ту дрожь по коже не от очередного приступа, а от безмятежной и тихой любви, ласковых прикосновений к волосам, ко лбу — никогда. Возможно, это самую малость больно. — Ну всё-всё, а то я начинаю ревновать, — в шутку говорит Хан, но парня своего оттаскивает аккуратно, позволяя Сынмину выпутаться и прижать конечности к себе поближе. — М, мне нужен мой поцелуй, — парень вытягивает губы уточкой, вызывая тошноту у Сынмина. — Только не при мне, — он отворачивается, но слышит смех Феликса, а затем громкий, очевидно специально, чмок в губы. — Когда-нибудь вы перестанете вести себя как дети. — Нам уже по двадцать лет, Минни, не будь таким угрюмым, — улыбается лучезарно Феликс, когда его рука вновь попадает в капкан из пальцев возлюбленного. — К тому же, приходи на выходных к нам в общежитие? Я уговорю госпожу Чхвэ, она тебя знает и обязательно пустит. А мы вновь попробуем те самые кексы в духовке. — Помнится, они у нас не получились. — Это потому что Джисон под рукой мешался, — закатывает глаза Феликс, но смеется, замечая обиженное лицо своего парня. Целует еще раз, мимолетно и бесшумно. — В этот раз всё должно получиться. — Джисон не придет? Какое сча- — Я купил нормальную муку и шоколад, — перебивает их диалог Хан, закатывая глаза. — Так что в этот раз всё обязано получиться. — Конечно, — кивает Ли, прежде чем смотрит на часы. — Что ж, до завтра, Сынмин. — Пока. В кофейне много народу. Каждый желает взбодрить себя чашечкой кофе или глинтвейна безалкогольного, который стал пользоваться большим спросом. Парень мило улыбается знакомому баристе. Чонин кивает и пробивает ему «как обычно», прежде чем отходит к кофе машине. Теплая кружка. Чонин смотрит на него с оттенком слабой улыбки. Показывает знак «класс», прежде чем желает хорошего дня, а еще отписаться ему в ка-ток по поводу мема, который он скинул сегодня утром. Сам студент туда еще не заходил. Но пообещал посмотреть обязательно. С Чонином они сдружились спонтанно. Сынмин раньше был волонтером на одном мероприятии, там и познакомился с Чонином. Тот на год младше, зеленый совсем, но быстро учится. Хитрый, как лис. Проворный, когда нужно. Потому запоминается своей харизмой и этой яркой улыбкой с ласковым прищуром. Дом его встречает такой же серостью и унылостью. На самом деле, неоновые вывески перестали давно восприниматься всерьез. Пестрые цвета или что-то в этом роде. Приглушенные оттенки по душе были больше, чем все остальное. Наверное, поэтому некоторые люди считают его занудой? Родители любили читать ему сказки на ночь. Там тоже были пестрые картинки, обещания, мифические совпадения, которые никогда не расстраивали тогда, а вот теперь… теперь он не знает, что чувствовать, когда видит в своей сумке одну такую. Мама, видимо, положила, а он не заметил. Книжка желтого цвета, на ней крупными буквами написано «Одно желание», которое здесь, по мотивам всех хороших детских книг, обязательно сбудется. Глупости. Наверное. Ким не знает, но упорно видит статистику, по которой люди стали находить друг друга чуть чаще, чем обычно. Встречаемость повысилась на три-пять процентов за текущий год. И достигла отметки в семнадцать. Семнадцать процентов. Даже не одна пятая от всей возможности. В детстве мама рассказывала ему, как она встретилась с отцом. Это был пикник с друзьями, на лужайке. Тогда было лето, а не как сейчас — промозглая осень — всё было ярким, свежим, зеленым с яркими цветками одуванчика, пожелтевшего под солнышком. И пахло чудесно. Малиновой газировкой, картошкой, приготовленной на костре. Эта картинка у Сынмина ассоциируется со словом «уют» и «счастье». В те редкие дни, когда у родителей выдавался выходной, они любили все вместе ездить на пикник за городом. На красивую поляну. Конечно, уже не было той малиновой газировки, друзей, которые пихали бы в бок или кричали от холода. Но были они — семья. Ладно. Возможно, Сынмин самую малость уже по ним скучает. Отец обещал позвонить на выходных, чтобы удостовериться, что с его чадом, которому, на минуточку, уже двадцать лет, всё в порядке. Улыбка сама гаснет на губах. Пальцы упрямо сжимают корешок литературы и ставят ее на видное место. На полку. Кто его знает, почему Сынмин решил разнообразить свой -унылый- минималистичный интерьер. Теперь она выглядела как желтое пятно посреди бежевых стен и серой мебели. Ну ничего. На днях купит красивые разноцветные флажки, развесит их, чтобы сначала отпраздновать здесь день рождения Джисона, потом Феликса. А потом и свой собственный. Удивительное совпадение, что все они трое — девы. Как будто бы Вселенная изначально планировала столкнуть их лбами между собой, чтобы показать, каково это — иметь столь преданных, ярких и в то же время надежных друзей. Сынмин улыбается книге. Смотрит на нее дольше положенного, а потом мотает головой. Ему нужно сесть за эссе. За стеной, ведущей в квартиру соседей, какой-то шум. Перестройка? Очередная? Уже третья за этот год. Сынмин вздыхает тяжко, но качает головой, вновь уткнувшись в учебник по философии. Рядом телефон, облеченный в ярко-фиолетовый чехол с щенками — подарок Феликса на первый совместный день рождения. А рядом на столе стоит рамочка ярко-красного вишневого цвета, на ней приклеены самодельные из клей-пистолета сердечки, раскрашенные в белый цвет. Красивое. В рамке фотка их троих, потому что, возможно, самую малость, но Ким сентиментален. Иногда он думает о том, чтобы податься в общежитие. Там хотя бы есть Феликс. Счастливый, со своими веснушками, вечными кулинарными приключениями и вкусным брауни под боком. С ним можно было бы организовывать пижамные вечеринки. Ругаться из-за стирального порошка. Из-за сломанного душа. Спорить, кто выносит мусор на этой неделе. Жаль, что общежитие далековато от их корпуса, да и для работы, как умственной, так и физической, ему необходимы тишина и покой. Он не говорит, что Феликс прям стеснял бы его. Но делить свое личное пространство еще с двумя незнакомыми людьми не хотелось совсем, а ведь комнаты часто рассчитаны под четырех человек. Сынмин редко привязывается, но если делает это, то со всей душой и сердцем. Так что поэтому он держится всеми руками за тех двух людей, что делают его счастливыми и чуточку лучше каждый день. В его маленьком мире нет места для чудес и фантазий. Конечно, как любому нормальному человеку, ему хочется ощутить тот же прилив любви, то же жжение по венам, пока раскаленное тепло разливается по внутренностям. Вот только не случилось. Он не расстраивался, возможно, не пришло еще время. Люди начинают «таять» в разном возрасте. Кто-то находит свою персональную грелку лет так в восемнадцать, и больше не страдает от бесконечной стужи в груди. Кто-то годам к сорока, когда мир увиден, всё испробовано и хотелось лишь одного — покоя и умиротворения. Кто-то никогда не находил того, кто согреет физически. Но имел того, кто поддержит морально. Сынмин помнит слова матери, когда ему было лет девять. Он плакал тогда. Почему? Сейчас парень и сам не вспомнит. Помнится только липкие дорожки на щеках, кулаки, трущие веки до жжения, а еще успокаивающий голос матери, которая обнимала его и аккуратно прижимала к себе, делая чуточку лучше на душе. «Любовь найдет тебя, даже если ты не ищешь. Она просто будет рядом с тобой, пока ты не обратишь на нее внимание». Так что Сынмин не искал людей навязчиво. Не ходил в будки каждую неделю для очередного «знакомства» с другими, такими же потерянными лицами. Иногда лишь заглядывал, но больше из внутреннего любопытства. Теперь он просто ждал своего часа, который обязательно наступит, не может не. Потому что рядом с ним всегда будет кто-то, кто будет согревать хоть как-то. Вечер наступает стремительно. Сынмин потягивается, отодвигается от своего рабочего места, делает несколько кругов по своей комнате, немного переживает, стоит ли ему надеть мягкую куртку или всё-таки обойтись одним пальто. Прогноз погоды говорит «плюс три». Хорошо, всё-таки пальто. В руках шоппер. На нём нарисован счастливый коричневый щенок, держащий в зубах косточку. Мультяшный немного, дурашливый. Подарок Джисона. Как можно заметить, его друзья вечно пытаются привнести в его жизнь краски, как в прямом, так и переносном смысле. Ручка двери всё такая же холодная. Пальцы всё так же привычно прячутся в перчатках, подальше от навязчивых прикосновений. Нажимая на лифт, он замечает рядом с собой незнакомого доселе человека. У него темные волосы, аккуратный профиль, а еще теплая куртка на плечах. Новый? Сынмин помнит почти всех соседей по лицам, но вот этот либо не отложился в памяти, либо возник недавно. Стоит ли ему поздороваться первым? Или это будет слишком неловко? Может, просто сделать вид, что всё в порядке и ничего не происхо- — Здравствуйте, — спокойно бросает незнакомец, протягивая свою руку, бледную, без перчаток, для рукопожатия. Сынмин смотрит на нее некоторое время, будто бы переосмысливая сказанное. Этот парень… очень странный. — Здравствуйте, —просто кивает он, на руку в ответ не жмет. Не видит смысла, да и сам жест будто бы выглядит небезопасно. — Что? А, извините, — кивает парень, пряча свою руку в карман. — Недавно только переехал, и всё никак не могу отыскать перчатки. Ли Минхо. — Ким Сынмин, приятно познакомиться, — улыбается аккуратно парень, прежде чем первым заходит в лифт. Давно он не разговаривал с соседями. Обычно они заняты своими делами, не обращая ни на кого внимания. — Взаимно, — слегка улыбается на секунду Ли. Минхо ему кажется немного другим. Под растергнутыми верхними пуговицами виден ярко-зеленый вязаный свитер, на спине у него рюкзак с милым брелком-кошечкой. Рыженькая такая, плюшевая. От него пахнет чем-то мягким и едва уловимым. Не парфюмом. Это что-то другое. Минхо ему кажется интересным, интригующим, быть может? — Цены на перчатки нынче поднимаются, — вздыхает Ли, пока лифт медленно опускается с девятого этажа на первый. — Могу одолжить свои, у меня есть запасные, — аккуратно предлагает парень, внимательно оглядывая руки Ли. Неужели тому совсем не страшно выходить без них из дома? А вдруг он столкнется с кем-то на улице? А вдруг станет причиной внезапного озноба? А вдруг… — Нет нужды, я… — он делает паузу, будто бы обдумывая что-то. — Я сейчас зайду и куплю их в ближайшем магазине. Спасибо. — А, — подторможенно произносит он. — Хорошо. Они расходятся. Сынмину в сторону канцтоваров за ручкой, а еще забрать подарки для своих друзей, Минхо же идет куда-то налево, может, к магазину с одеждой, может, по своим делам? Ким смотрит ему в спине некоторое время. Походка обычная. Руки в карманах — защитный жест, чтобы не усугублять ситуацию. Вот только Ли бредет как обычно, не пряча ладони. Наоборот, оставляет их на свежем воздухе, будто бы тем нужно охладиться. Странный какой-то. Сынмин качает головой, а после всё же находит силы развернуться. Ему все еще предстоит выполнить все дела из списка. На обратном пути ему приходится завернуть в магазин одежды. Нужно купить шарф, потому что ветер в последнее время сильный, а ходить с простуженным горлом совсем не хотелось. Там он и встречает Минхо, который стоит у ящика с перчатками, выбирает скрупулезно по-дурацки яркие. Между синими и оранжевыми. Сынмин наблюдает за ним некоторое время издалека так, будто бы увидел фантастическое творение. В конце концов, что-то гудит в кончиках пальцев. Хочется подойти и спросить. Почему именно такой цвет? Почему он не смотрит на что-то более деловое, более удобное, нескользящее? Может, ему просто нравятся яркие вещи? Любит приковывать к себе взгляды людей? Шарф в руках не греет. Он цвета мокрого асфальта, оттого кажется несколько чужим. Не таким ярким, как то, что выбирает его новый сосед. Не такой теплый по ощущениям. Глаза блуждают по контейнеру. Есть вязаный бордовый шарф. Белоснежный, но такой легко запачкать. А еще зеленый. Не кислотный оттенок, а приглушенный. Чуть-чуть пастельный, но в то же время яркий. Он кажется хорошим. Пальцы касаются ткани наощупь, и она ощущается облаком в окоченевших руках. Сынмин смотрит на длину шарфа. Хорошо тянется. По ширине прекрасно будет укрывать шею, но совсем не подходит к его стилю. Совсем не подходит к его деловому пальто бежевого цвета, что на фигуре сидело идеально. Не будет ли это слишком? Слишком глупо, слишком по-детски, слишком вычурно и нелепо? Он смотрит на Минхо. На нем темная дутая куртка, в руках оранжевые перчатки, рюкзак с кошечкой-брелком. И почему-то собственный выбор перестает казаться дурацким. — Снова привет, — здоровается Минхо, заметив собеседника, стоило тому сделать несколько шагов навстречу. — Ты выбираешь перчатки полчаса, серьезно? — с толикой скептицизма поднимает брови парень. — Может, для меня это важно. — Может? — А может и нет, — пожимает спокойно плечами Минхо. — Может, я просто ждал тебя. — Меня? — удивляется парень. — А может, и нет. Минхо смеется. Звучит немного звонко, но в то же время по-доброму, без скрытой усмешки или намерения обидеть. Делает поворот и смотрит прямо в карие глаза Сынмина, напоминая кота своими повадками, те тоже делают вид, что им все равно, но раз за разом оборачиваются, чтобы посмотреть, что происходит. Это так нелепо. У Сынмина в руках яркий зеленый шарф, у Ли — оранжевые перчатки. Они стоят в магазине, не обращая внимания на посетителей, и обсуждают глупости. — Сколько тебе лет? — внезапно спрашивает Минхо, но уже повернувшись к коробке с перчатками. Выуживает оттуда белоснежные и откладывает в сторону. — Двадцать. — Мне двадцать два, так что можешь звать меня хёном, — беззаботно предлагает старший, пока сам ищет что-то в ворохе вещей. — Хорошо, хён, — соглашается Сынмин. — Разве ты не выбрал себе пару? — О, это уже не для меня. «А для кого?» — хочет уже спросить Ким, но моментально давит в себе порыв. Возможно, это совсем не его дело. Вдруг он лишний в такой интимный момент, особенно когда человек выбирает что-то на подарок другому. Брови сходятся к переносице. Нижнюю губу вновь кусают из раздумий. Он порывается уже отойти от соседа подальше, как тот внезапно выпрямляется, держа в руках подходящий вариант. Желтые, но с вышитыми лепестками ромашки на тыльной стороне. Странно, но почему-то очень мило. Они оплачивают свои покупки. Мужчина за прилавком улыбается доброжелательно, когда пробивает весь тот ворох яркий вещей, которые они умудрились отыскать на дне. Шарф стоит не так уж и дорого. Терминал пиликает, оповещая об успешной операции, пока вещи аккуратно упаковывают в пакетик. Неброский, но с красивым солнышком посередине. Такое же яркое и согревающее, как сам магазин. Они улыбаются и выходят на улицу. Смотрят друг на друга несколько секунд, прежде чем одновременно усмехаются. Минхо начинает рыться в своем пакетике, прежде чем выуживает перчатки. Те самые, желтого цвета, протягивая опешившему студенту. — Держи, это тебе, в честь новоселья, — улыбается спокойно парень. У него волосы от ветра лежат неровно, а кошачьи глаза всё равно смотрят на Сынмина. — Но… у меня уже есть перчатки? — он поднимает свободную руку, показывая всю ту же невзрачную вещь. — Они не сочетаются с твоим шарфом, глупый, — закатывает глаза собеседник. — Так что бери скорее. Сынмин аккуратно касается. Чужие ладони все еще оголены для контакта, и это так глупо, ведь на нем сейчас есть защита, барьер. Интересно, а от прикосновения с кожей Минхо у него бы тоже пошел электрический ток и мурашки? Стало бы так же больно, как было несколько раз в жизни? Смог бы он так же предложить что-то незнакомому человеку, будучи уязвимым? Он прячет подарок в карманы пальто. Кланяется в знак признательности, прежде чем Минхо поспешно извиняется, прикрывается делами и идет дальше, куда-то левее. Дом в противоположной стороне. Ким вздыхает, ощущая странную тяжесть под ребрами, затаивавшуюся ненадолго. И единственная мысль засела прочно в голове: Этот Ли Минхо какой-то странный. Он чувствует на себе эти взгляды. Пристальные, впивающиеся куда-то в затылок, в руки, прикрытые заботливо связанными желтыми перчатками, в спину. Изначально надевать их не хотелось. Изначально был простой план: поблагодарить, прийти домой, бросить в дальний ящик комода… Это так глупо. Потом взыграло любопытство попробовать. К слову, Минхо не прогадал, и перчатки хорошо сочетались с его шарфиком. Красивый зеленый цвет травы и желтого солнца. Они добавляли образу искру. Ту самую, которую, возможно, когда-то искал сам парень, но никак не мог найти. Он смотрел на эти лепестки ромашек, вышитых белыми нитками. Смотрел на свои руки, облаченные в приятную ткань. И иррационально ощущал тепло на ладонях. Психосоматика в чистом виде. Ничто не могло согреть его вечно холодные конечности. Однако выглядело это красиво. Так что он решил надеть этот наряд в понедельник, прийти в нём на первую пару и ощутить всю ту неловкость, которую он хоронил глубоко в себе несколько минут. Пока его не увидел Феликс. Тот закричал громко и так гордо, будто бы сам Сынмин — ребенок, сделавший первые шаги. Что-то одобрительное. Что-то в стиле «вау, Минни, тебе так идет этот образ». Хотя в нём поменялось буквально две детали, а всё остальное старое. — Очень красивые, хочу себе такие же, — восхищается Феликс, аккуратно касаясь ладоней своими, облаченными в белые перчатки. — Вязаные. Прелесть. Где взял? — Мне… — он отводит взгляд, не зная, стоит ли говорит это так легко и просто. Действительно, почему Минхо вообще сделал ему такой странный подарок? Новоселье? Да уж. — Мне его сосед подарил. — Который из? Госпожа Суюн больше похожа на человека старомодного. Это было бы что-то с кружевными оборками на конце, — задумчиво размышляет друг, всё так же ласково оглаживая вышитые лепестки кончиком пальца. — Нет. Это новый сосед. Приехал недавно. — Вот как. И как он? — Не знаю, не довелось с ним тесно пообщаться, — пожимает плечами Сынмин. — Но всё равно он необычный. Я бы даже сказал, странный. Ходил с голыми руками, и не думая, протянул их для рукопожатия. Ну не идиотский ли это поступок? Хотя, я ведь сам был в перчатках… — Ну, может, забыл их. Интересно только, почему он решил тебе их подарить. — С новосельем. По крайней мере, так он сказал. — Кого поздравляем? Сынмин, ты уже съехал с того района в другой? — возникает внезапно Джисон из-за спины. Хихикает, как дитё, проделавшее пакость. — Красивые перчатки, кстати. Где взял? — Ему по соседству их подарили. — Госпожа Суюн? Господин Ымин? — Нет же, — закатывает глаза Сынмин, ощущая укол раздражения оттого, что ему нужно снова повторять одно и то же. — У меня новый сосед. Со мной на одном этаже живет. Зовут Ли Минхо. — А, так вы всё-таки познакомились, — кивает Феликс. Сынмин кусает кончик языка, чтобы не сказать лишнего. На веснушчатом лице расцветает опасная, слегка лукавая улыбка, которая говорит сама за себя о намерениях ее обладателя. Ну уж нет. Никаких допросов посреди пар! Им еще сдавать этому преподавателю модуль на днях. — Ладно, уже пара скоро начнется, пойдемте, — тянет он своих друзей за рукава курток внутрь. — Даже не думай, что мы отстанем, — причитает Хан. В детском садике тема прикосновений была священа, обязательна, любима всеми детьми. И истории про зачарованный колодец с горячей водой слушали с упоением. Таким же наивным ребенком был и Сынмин. Он открывал рот в интересе, слушал воспитательницу, что говорила о далеком-далеком месте. О роднике, где плескалась вода, горячая для тех, кто всегда ощущал лёд в груди. Если испить этой целебной жидкости, то всё стало бы на свои места. Перестало бы знобить каждые несколько месяцев. Не нужны были бы перчатки для прикосновений друг к другу, к предметам. Не нужно было бы стесняться своих особенностей, страдать от одиночества. Вот только загвоздка всегда была одной и самой разрушительной: никто этот самый источник не видел. Ким понимает, что это всё метафора. Источник — любящий тебя человек, подходящий полностью. Живительная вода — любовь, которую вливал бы в тебя этот самый человек. Вот только будучи маленьким ребенком ему всегда хотелось отыскать это чудесное место. Увидеть своими глазами. Набрать целый кувшин и дать по кружке каждому, кто никогда так и не смог обрести своё теплое счастье. Позволить этим людям согреться. Жаль, что в реальности такое невозможно. Так что сейчас Сынмин сидит на лавочке в парке рядом с учебным корпусом. В руках теплая кружка кофе из кофейни неподалеку. Новое место, недавно открылось, но тыквенный латте не плохой. Главное, не ляпнуть случайно при Чонине, иначе тот расстроится. И пожизненной скидки в десять процентов на кружку не будет. Рядом ходят люди. Их мало, но они всё равно дополняют пейзаж. Ноги мерзнут на холодном ветру. Нос утыкается в зеленый шарф, пока он с удовольствием делает очередной глоток, прикрывая глаза. Желтые перчатки. Он до сих пор носит их, хотя прошло две недели. За эти две недели ему ни разу не удалось столкнуться с Минхо, вот такой вот парадокс. А сегодня он узнал, что, оказывается, тот перевелся к ним в университет на биологический факультет. Изучает зоологию тщательно и готовится в будущем стать ветеринаром или кем-то в этой области. Так странно. Он слышал всё это из уст Феликса, который сдружился со старшим при подготовке к фестивалю. А сам никогда не подходил, не интересовался лично. Будто бы между ними была какая-то грань, через которую нельзя переступать. И плевать, что они живут буквально через стенку, рядом друг с другом. Становится прохладнее. С каждым днем солнце начинает греть всё меньше, ночи удлиняются, а руки всё так же продолжают мелко дрожать по утрам в ожидании живительного тепла. Но Сынмин привык. Выпивает стабильно раз в неделю таблетку, регулярно носит перчатки и следит за сном. Озноб ловить совсем не хотелось. Рядом присаживается кто-то. Сынмин замечает краем зрения, но всё равно смотрит куда-то вдаль, надеясь выцепить маленького щеночка среди толпы людей, что пришли на него поглазеть. Доносится знакомый аромат ванильного латте. Такой его друзья не пьют. Феликс предпочитает горячий шоколад или какао. Джисон — капучино с пенкой. — Привет. — Привет. — Как дела? — Нормально. Минхо улыбается ему непринужденно. Делает глоток своего напитка, прежде чем кивает в сторону кружки, мол, что там у тебя. Сынмин переводит взгляд на бумажный стаканчик, потом на хёна, прежде чем отвечает. — Тыквенный латте. — И как? — Вкусно, — пожимает плечами студент. — А ты не пробовал общаться больше двух слов? — закатывает глаза Минхо, прежде чем делает еще один глоток. — А ты не пробовал не подходить к незнакомым людям и не задавать тупые вопросы? — фыркает Сынмин. — Эй, вообще-то я старше тебя, где твое уважение? — возмущается Минхо, но наблюдает за ним с сытой улыбкой. — И почему незнакомы? Мы буквально живем в одном доме. — Извини. Хён, — благодушно соглашается Ким, выделяя последнее слово. — Так, что ты здесь делаешь? — Учусь, ровно как и ты. Не знал? Сынмин кашляет несколько раз, прежде чем возвращается к собеседнику. Его горький американо застрял в горле. Жгло самую малость, но это все перекрывало любопытство о новом знакомом. Если честно, он думал, что Феликс просто спутал случайного человека с ним, а Минхо уже выпустился. Ну, знаете, те самые люди, которые знают как жить эту жизнь, работают, совмещая с заочной учебой, параллельно становятся лучше и мотивируют других. Конечно, уставший вид соседа не всегда этому способствовал, но… — Так что да, перед тобой будущий ветеринар, — пожимает плечами Ли. Ох, вот как. В принципе, смотря на миленький брелочек с котом, на эти яркие оранжевые перчатки, нельзя было ожидать чего-то другого. Минхо теплый, с виду. А к теплым людям всегда тянутся другие существа, особенно животные. Сынмин немного завидует. Он не уверен на все сто, но подозревает, что его внешний вид выдает за него холодного и отстраненного человека. Без какой-то изюминки. Самый просто шаблонный персонаж, который выполняет роль массовки в таком же сером мире. — Кстати, милые перчатки. Ты всё-таки решил их надеть? Сынмин смотрит на свои руки. Желтые перчатки с лепестками ромашек будто бы самую малость горели на общем сером фоне. Красивые. Ким так и не смог выбросить их или позабыть их в тумбочке. Внимание так или иначе скользило к этому второму ящику, соблазнительно выступающему маленьким краем. Так что да. Сейчас на нем эти яркие желтые пятнышки, вселяющие самую малость уверенность в себе и в эту жизнь. Но знать, что ему они понравились, этому самоуверенному соседу ни к чему. Так что Ким лишь пожимает плечами, не придавая большого значения этому замечанию. Надел и надел. Сам ведь подарил. — А ты решил сделать комплимент своему же подарку? — скептично выгнул бровь парень, допивая кофе. — Нет. Хотел сделать комплимент тебе, но вовремя передумал, — закатывает глаза Минхо, прежде чем спохватывается, посмотрев на экран телефона. — Что ж, приятно было поболтать, Ким Сынмин. Надеюсь, больше не увидимся. — Взаимно. Сынмин не понимает смысла диалога. Не понимает его окончания, ведь старший первый к нему подсел, но только лишь смотрит на скамейку, где остался знакомый брелок с котиком, который, видимо, упал, пока его обладатель быстренько собирался на пары. Руки аккуратно подбирают фигурку кота. Осматривают со всех сторон. Сынмин не вор. Но ему впервые захотелось взять что-то себе. Так что да, теперь он стоит рядом со стендом расписания и пытается понять, какая пара сейчас может идти у Минхо. Конечно, потерянную вещь можно было бы вернуть и дома, но они все никак не могли столкнуться в доме целую неделю. Сынмин не знает, что думать. Поэтому хмурит брови в попытках разобраться в этих схемах безумного ученого. Нет, в деканате точно намудрили. Зачем пары и лекции вывешивать отдельно, оставляя окна? Феликс рядом с ним стоит точно так же. За компанию. Сам не знает, что ищет его друг между этими таблицами, но оказывает немую поддержку, следя за движениями карих глаз. Парень сам не свой эти несколько дней. Нет, вы не подумайте! Он все такой же задумчивый и самую малость серьезный, но в то же время как будто бы мыслями, отчасти, находится не здесь. Что-то по миллиону раз обдумывает. Пересматривает варианты. Размышляет. И очень хотелось спросить, что это у него в руке и на уме. Вот только Феликс знает характер своего друга. Из него клещами ничего не вытянешь даже при большом желании, потому остается молчаливо ждать, пока тот захочет поделиться с ними своими думами. Еще и Джисон, как назло, остался пересдавать какую-то тему. Так бы развеселил хоть немного, вызвав ответную улыбку на тонких губах. Сынмин слишком много требует с себя иногда, и это печально. — Ясно, — задумчиво мычит студент, отодвигаясь от стенда. — Что ясно? — решается все же спросить Ли, слегка наклонив голову. — Ли Минхо сегодня дома, вот что ясно. — Ты… ты следишь за своим соседом? — не понимает парень, моргая. Кто-кто, а Сынмин никогда таким не занимался. — Нет. Мне нужно отдать ему вот это, — парень раскрывает ладонь, где покоилась глиняный брелок с кошечкой. — Он оставил ее, уверен, специально, чтобы я побегал за ним, — закатывает глаза Сынмин, хотя сам, очевидно, не верил в сказанное. Но он не будет этого делать. Нет. Он устал. Сынмин фыркает вслух, замечая на себе удавленный взгляд собеседника, пока сам придумывает, как бы обратить внимание соседа на свою потеряшку. Может, прикрепить ее на сумке примерно в таком же месте? Чтобы было на виду, чтобы можно было заполучить еще крохотный шанс на контакт. Врываться в чужую квартиру ему претило. У каждого есть свое личное пространство, и когда оно перестает быть личным — это уже тревожный звоночек. Он идет с Феликсом домой. Тому сворачивать через три пешеходных перехода, а ему прямо и прямо. Джисон любит мелкие безделушки. Феликс тоже. Он видел фотографию целой коробки с миленькими колечками, коллекцию фантиков лов ис, а еще радостные улыбки парней, которые пытались поделиться своей радостью. Сынмин скептик. Но любит своих друзей, а значит, принимает их увлечения. У него в квартире всё не так: строго на своих местах. Подушка обязательно на диване и с дивана ей нельзя уходить ни при каких обстоятельствах. Голубой плед со звездочками должен лежать исключительно в его комнате. Если холодно и хочется попасть в другую — меняем плед на тот, леопардовой расцветки. Такой и кофе залить не жалко, и грязи особо не видно. Поэтому он не знает, что ему делать с этим котом. Смотрит еще своими зелеными глазками на него, улыбается, точно прочитав его мысли и потаенные секретики. На столе она совсем не смотрится. На холодильник не повесишь. Он где-то читал, что глиняные изделия надо хранить при комнатной температуре и подальше от батарей и термостатов. Так что да. Его новый «друг» продолжал лежать в руке. Глупо как-то. Ему не нужен этот кот. Разум вопил о безумии идеи, настаивал вернуть потерянную вещь владельцу, вот только Ким почему-то противился. Хотел оставить ее себе на подольше. Словно она хранила какую-то загадку, разгадать которую было жизненно необходимо. Перчатки аккуратно снимают. Голые подушечки пальцев касаются выпирающих ушек. Проводят по объемному хвостику. Ювелирная работа. Сынмин улыбается своим мыслям, разглядывая маленькую миленькую фигурку. Ему всегда интересно, почему люди выставляют своё, родное, напоказ. Напоказ выставляют обручальные кольца поверх кожаной материи — символ привязанности к другому человеку, казалось бы, интимная вещь только на двоих. Напоказ выставляют любимые значки, а потом плачут, когда один из них отрывается от сумки и теряется в многолюдном автобусе. Джисон как-то потерял значок с Флаттершай. И долго горевал, пока Феликс не подарил ему набор с этими пони. Почему люди так делают? Сынмин понятия не имел, но возникало ощущение, что он приблизился к загадке, пока держал в руке глиняного котенка. Маленького и уютного. Хотелось такого же, но серого цвета. Чтобы смотрелось гармонично. Прицепить брелком на свой портфель, на свое пальто, лишь бы оно было где-то в поле зрения, в зоне досягаемости. Прикоснуться на мгновение, ощутить странные мурашки по коже. Но уже не от озноба, а чего-то другого. Непонятного. Ладно. Он ведь не какой-то воришка. Да и сам котенок пробыл у него уже с неделю, так что пора бы ему возвращаться в руки законного владельца. Сынмин не раздевается окончательно. Только меняет перчатки на нейтральный оттенок, чтобы было меньше вопросов. В последнее время мысли витают не возле того, что нужно, и это расстраивает. Хотелось бы ясности, уюта. Мешковатая кофта облепляет тело полностью. Мягкие штаны домашнего кроя слегка собирают краями пыль подъезда, но в данном случае ему все равно. Он надевает тапочки милого серого цвета, прежде чем выходит на площадку окончательно, набравшись сил. Делает глубокий вдох. Стук. Еще один, для достоверности, пока руки по-глупому сжимаются в кулачок, пряча сокровище в своих руках, боясь расстаться с ним слишком рано. Душа будто бы прикипела к глупой поделке. Хотелось спрятать ее в укромное место, но так делают только клептоманы, коим не являлся Сынмин. Он ждет еще пару мгновений. Уже порывается развернуться и уйти, как щелкает щеколда. На пороге появляется Минхо. Слегка растрепанный, в вязаном свитере с котиками. Хмурящий брови, но моментально расслабляющий лицо, стоит силуэту студента окончательно появится за массивной дверью. — О, привет, — прокашливается старший, прежде чем улыбается краешком губы. — Что-то случилось? — Да, — он уже готовится отдать вещь, но почему-то стопорится. Рука сжимает глиняного кота сильнее, прежде чем он вынужденно отводить взгляд. Что ж, ничего ведь не случится, если эта штука побудет с ним еще несколько дней, верно? Да и возвращать в таком амплуа не совсем приятно. Еще загордится и подумает, что они друзья. А это совсем не так! Сынмин не знает, кто они друг другу, но уверен в одном, что дружить с человеком, который подвергает себя и других опасности обморожения, не самый подходящий кандидат для знакомства и тесной связи. Даже сейчас у него руки голые, пока он открывает дверь. Беззащитные бледные запястья выглядывают из мешковатого вязаного свитера, пока пальцы аккуратно очерчивают ручку, наверняка ощущая холодок от металла. Три мордочки котов на свитере. Пластырь на одном из пальцев. Глаза мечутся, пока мозг судорожно придумывает отмазки. Еще подумает, что Сынмин хотел прийти к нему просто так! — Хотя ладно, уже не важно, — всё-таки выдыхает парень, мысленно делая удушающий прием за собственную тупость. Молодец, нечего сказать! — У тебя случайно нет соли? — Соли? — моргает еще раз парень. — Ну да, знаешь, такая белая штука, которой еду посыпают, — закатывает глаза студент, замечая легкую усмешку на чужих губах. — А-а, так это сахар. — Хён, серьезно? — вздыхает Ким, прежде чем возвращает на свое лицо всё то же скучающе недоумевающее выражение. — С каких пор ты стал готовить? Соседи рассказали мне, как однажды вы чуть не подожгли дом, — рассуждает вслух Минхо, прежде чем щеки начинают болезненно ныть. Вот же ж. Это было год назад! — А ты верь всему, что говорят, и дальше, — пожимает плечами Ким. — Если у тебя нет соли, то просто скажи. — Да есть у меня соль, — закатывает глаза Минхо. — Сейчас, подожди немного, или… не хочешь зайти внутрь? Сынмин хмурит брови. Оглядывает парня так, будто бы он сказал, что единорогов нельзя скрещивать с орангутангами. Наверное, уже стоит привыкнуть к чудаковатости нового знакомого. Ну кто будет впускать малознакомого человека в свою квартиру, в свою обитель просто так? И плевать, что они знают друг друга уже полтора месяца, а сами живут на одной лестничной площадке, так что планировка не сильно отличается. Ну и что! Вдруг вот в квартире какие-то секреты. И посторонним смотреть нельзя. Хотя, если Ли так просто впускает его в свою квартиру, наверное, секретов у него никаких нет? Фу, тогда так неинтересно. — Ладно, я понял, — хмыкает Минхо, прежде чем уходит куда-то вправо. Видимо, там находилась кухня. Возвращается парень с солонкой в виде милого желтого кота. — Держи. — У тебя какая-то фиксация на кошках? — вдруг вырывается изо рта Сынмина, но он не чувствует угрызений совести или стыда. — Просто… везде они. — Ах, это, — кивает понимающе старший. — Думаю, просто люблю животных. А ты разве нет? «Нет». Сынмин хочет произнести это вслух, маленькой скороговоркой объяснить причину, но молчаливо поджимает губы. Он не нес тепла. Не пах молоком или мелиссой. От него пахло пылью старых потертых страниц любимых книг. Пахло от него овсяной кашей и иногда горьким американо, но не любовью, никак не ей. Коты бродячие иногда щурились на него, стоило ему подойти чуть ближе. Щенки неохотно шли в руки, подставляясь под ладони в вязаных перчатках. Недоумевали. Что это такое коричневое тянется к их головам. «Да». Кричит рассудок именно так, когда он вспоминает то живое тепло, растекавшееся по венам, когда однокласснику подарили щеночка и тот привел его на прогулку. Маленький комочек счастья, иногда спотыкающийся на ровном месте, но игриво тявкающий. Виляющий хвостик. Горящие черные глазки, в которых было видно столько преданности и любви. К кому угодно, только не к Киму. Невозможно подарить тепло тому, кто не ощущал его вовсе. Сынмин относился к вечному леднику. Поэтичное описание для тех, кто сгорает непомерно. Кто вынужден носить экстренную грелку на дне сумке каждый день, а еще запасаться пачками жароповышающих таблеток, чтобы совсем не волноваться. Руки холодели со стремительной скоростью временами. Так быстро, что кончики пальцев немели и ничего не ощущали. Даже ткань варежек. Даже сами себя. Сынмин боялся коснуться этих пушистых созданий. Боялся причинить ту же боль, какую ощущал в глубине души, а потом лишь молчаливо отнекивался, даже когда бездомный котенок льнул к его ногам в поисках ласки и утешения. Сынмин не мог этого дать. Он понимал. Звонил своим знакомым, которые волонтерили в приюте. Терпеливо ждал. Узнавал, радовался, когда милейшее создание забирал кто-то более теплый, более приятный. Он похож на щенка. Старшие вечно сравнивают его с каким-нибудь лабрадором, послушно лижущим протянутые руки, не кусая. Иногда ему так говорили, когда тот был подавлен. Еще чуть-чуть, и ушки бы повесил. Возможно, это мило звучало со стороны. Вот только Сынмин лишь хмыкал безэмоционально. Умом ведь понимает, что никогда не сможет стать кем-то таким. Дружелюбным, свободным от предрассудков и стереотипов. — Не важно, — хмыкает Ким и сейчас, пока кланяется преувеличенно низко. — Спасибо большое, хён, я пойду. — Не забудь вернуть! — Обязательно забуду, — показывает язык младший, прежде чем закрывает свою дверь. В коридоре звучит смех старшего, которого за железной дверью уже не слышно. Проходит еще несколько дней. Сынмин смотрит на фигурку кота, что прожигает его своими добрыми глазками не первую неделю, смотрит на солонку в виде кота, которая ничем не прожигает, но настойчиво напоминает о своем существовании приятным цветом. Нужно всё вернуть. Отдать законному владельцу. Он не уверен, хочет ли сделать это, но логика всегда должна стоять на шаг выше, нежели чувства. Он уверен в этом. Так что он в очередной раз подготавливает себя морально. И чтобы не спасовать перед лицом соседа, аккуратно укладывает все в красивый маленький пакетик. Добавляет внутрь коробку черного чая, темный шоколад с кусочками грейпфрута, и оставшиеся потеряшки. Рука пишет записку неровным почерком. Бумагу мнут и выбрасывают. Не то. Не так. Может, обойтись без нее? Ким вздыхает в очередной раз. Оглядывается по сторонам. Всё те же серые стены. Всё та же нейтральная мебель. Ни капли творчества, ни капли глотка кислорода в этой коробке, прикрывающей его голову в переносном и буквальном смысле. Ему хочется чего-то яркого, когда смотрит на фигурку кота и на эти желтые перчатки. Они вышиты красиво. Ромашковые лепестки всё так же красиво ложились на тыльной стороне ладоней. А кончики пальцев всё так же не мерзли под теплым слоем. Глупость какая-то. Ким берет эмоции в руки. Делает шаг. Выходит из квартиры, стучит в дверь. Действия отработанные и слаженные. Вот он наклоняется, вот оставляет пакетик со сладостями и потерянными-одолженными вещами, вот он поднимается, чтобы скрыться у себя в квартире. Оставляет, возможно, легкий флер печали и желания вернуться. Но упорно закрывает входную дверь на ключ и терпеливо ждет. Щелчок двери оповещает его, что пакет увидели и забрали. Вот только в план не входил Минхо, аккуратно стучащий по металлической двери и корчащий рожицы в глазок, прекрасно зная, что за ним следят. В план не входит приглашение на приятный ужин и посиделки перед сном. Не входит, но Сынмин чувствует, что не имеет права отказаться, так что он вновь надевает свои серые тапочки, прежде чем оказывается на чужой территории. Одно и то же. Тот же уютный вид, подушки вязанные на диване, с узорами кошачьих лапок. Лавандовые шторы, закрывающие окна от непрошенных взоров. Аромат еды на кухне, куда его ведет Ли, аккуратно прижимая к себе розовый пакетик (и кто его знает, почему именно розовый. может, из-за скидки на эту упаковку?). Неловко. Он жмётся некоторое время, размышляет над оправданиями. Да и телефон как назло молчит: Феликс и Джисон направились на свое свидание в кино, пока Сынмин сидел здесь один и наблюдал за тем, как Ли что-то помешивает в свой кастрюльке, иногда покачивая бедрами. Чудаковатый какой-то. На стене видны часы. В форме апельсина. Хоть что-то, что не напоминает кота. Кружка с недовольным акулёнком, а сверху подпись «сияю, но чуть позже». Рядом чашка такая же, только уже с пингвином. «Жду своей прайм-эры». Интересные лозунги, конечно. Сынмин не знает, чем себя занять. Сам гостеприимный хозяин развлекать пустой болтовней не спешит, аккуратно помешивая блюдо и наблюдая за приготовлением. А вот карие глаза студента блуждают по помещению. Кухня чуть меньше, чем у него, но в то же время очень уютная. На столе милая скатерть с милыми вишенками. Сервиз из глины. Те крупные чашки со слегка неровными краями бежевого цвета. А еще блюдца под них такой же гаммы, но более изогнутые, будто бы специально, чтобы проливать напиток на стол. Вернувшуюся солонку ставят в центр стола. Небрежно. Минхо лишь осматривает своего гостя, прежде чем моргает несколько раз. — Извини, я редко принимаю у себя людей, — прокашливается парень. — Чай, кофе? — Чай. — Зеленый или черный? — Черный. Без сахара, — добавляет чуть погодя Ким, вынуждая открывшийся рот вновь закрыться. Улыбка сама по себе расцветает на губах. Голые руки держат спокойно чайник. Не боятся обжечься окончательно, как будто бы рецепторы Минхо совсем ничего не чувствовали. Может, он на сильных обезболивающих препаратах? Навряд ли. Вон, мизинцем слегка ударился и моментально нахмурился. Сынмин кусает губу в немой борьбе. Спросить хочется да колется. А вдруг не так поймут? А вдруг воспримут за начало конфликта? Сынмин не любил ругаться с людьми. Ему по душе сводить на нет любую такую возможность. Он любит общаться на нейтральные темы, любит подразнивать друзей, любит держать застывшую старым воском маску вежливости, лишь бы не вступать в открытую конфронтацию. Так ведь легче. Проще. Без постоянных криков, косых взглядов. Вот только голые руки, ставящие чашку с дымящимся напитком, изводили окончательно. Хотелось коснуться их, проверить, настоящие ли они? Почему такие бледные и ничем не тронутые, если парень забывает о варежках и ходит без них? Почему он рискует своим здоровьем так сильно? Почему не думает о последствиях? Был случай, когда в детстве, когда Сынмин еще был Минни, а детский сад навещала его бабушка после занятий, мальчик забыл свои варежки. Они были красивые. Зеленые. С оборками по краям и бусинками в виде тонких листков на тыльной поверхности. Дети любили всё яркое и вышитое. Любили водить пальцами другой руки по объемным камушкам и перебирать их во время нервозности. Настолько, что у одной из перчатки было оторвано несколько бусин. Имени мальчика Ким так и не вспомнил, прошло пятнадцать лет. Но помнит его покрасневшие глаза. Ругань воспитательницы, которая не успокаивала ребенка, а нагнетала, что он виноват. Виноват в потерянной второй варежке. Виноват в том, что оторвавшиеся бусинки оголили слегка детскую ладошку. Виноват в том, что не взял запасные. Запасная пара — необходимость, а не прихоть. Это знал каждый гражданин Кореи, вот только будучи маленьким ребенком разве можно помнить всё наизусть? Тогда Сынмин аккуратно отвел мальчика в сторону и поделился с ним своими варежками. Они были невзрачные, серые, с черными вставками на кончиках пальцев, утепленные чуть сильнее, чем оставшаяся часть. Теплые. Но чуть-чуть большеваты по размеру ладоней. Мальчик тогда вновь заплакал. Впервые обнял недоумевающего Сынмина, который ничего не почувствовал. Ни жара, ни холода. Ни облегчения, ни страха. Ничего. Он лишь прижимал аккуратно чужое тело к себе, дожидаясь, пока проедет короткий эпизод. Наверное, это было важно. Вот только сейчас Ким понимает, что поступил правильно. Мать тогда сделала выговор, что в первую очередь нужно думать о себе, а уже потом помогать другим. Это как с кислородной маской. Сначала взрослый надевает ее на себя, а потом уже на ребенка, чтобы помочь ему. Не наоборот. Иначе как пятилетний малыш станет помогать взрослому? Никак. Вот и Сынмину следовало убедиться, что у него все в порядке. Тогда его черные варежки с белоснежными вставками были не в лучшем состоянии. Он играл с ребятами ветками, и те слегка поцарапали ткань, оставив затяжки и мелкие прорехи. Но ведь тому мальчику было нужнее, так ведь? Единственное, что осталось в воспоминаниях, сбивчивое «спасибо» и робкая улыбка на лице сверстника. А еще взгляд его матери, что назвала Сынмина хорошим мальчиком. И вот в такой ситуации, когда варежки стали бытовой необходимостью, а не прихотью богатых, Минхо умудряется попросту игнорировать любые запреты и предостережения. Неужели ему не холодно? Неужели ему нет нужды каждую неделю держать под рукой согревающие компрессы, наматывать плотным слоем шарф вокруг тела и каждый раз сверяться с прогнозом погоды, чтобы одеться потеплее? Неужели ему хорошо и так? Сынмин мнется некоторое время. Кружка с чаем горячая даже через защитную ткань перчаток. Она кажется обжигающе горячей, такой, что способна расплавить кожу и кости под ней. Немного больно, но эта боль вторичная, по сравнению с тем, какие мурашки бегут по коже. Минхо смотрит на него пристально, пока ставит на стол коробку конфет с верхней полочки. Потом садится. У самого кружка с объемными кошачьими ушками по бокам. Непрактично ведь до ужаса — глиняные треугольнички могут попасть в глаз или задеть щеку. Но кто сказал, что Ли — олицетворение рациональности? — Можно я задам вопрос? — спрашивает Ким, чувствуя себя немного неуютно. Горло щекотало от несказанных слов, и хотелось разрешить это бремя поскорее. — Ты уже задал, — пожимает плечами парень. — Хён. — Ладно, что там у тебя? — Почему ты редко носишь перчатки? Взгляд касается ладоней. Абсолютно голые, беззащитные, аккуратные, с коротко подстриженными ногтями, без маникюра (хотя такой редко у кого увидишь), без царапок и мозолей. Пальцы обхватывали глиняную кружку, прижимались ближе к манящему источнику тепла. И становится немного завидно от того, что тому не больно. Может, Ли уже привык к такой порции тепла? Может, он ждал ее весь день, когда заваривал любимый чай, и грелся так в одиночестве? Старший лишь усмехается немного. Качает головой, мол, так и знал, что ты спросишь, а потом поднимает кошачьи глаза, вперившись аккурат в душу. Они манящие и глубокие, карие и оттого похожие на бездонное море. — Это долгая история. Тебе некомфортно? — Мне любопытно, — поправляет Сынмин, делая первый глоток напитка. Нёбо обжигается, как и язык, молящий подождать и подуть. Слишком поздно думать об ошибке. — Тогда ответишь на мой вопрос, если я дам тебе ответ? — Хорошо. — По рукам. Беззащитная ладонь протягивается через весь стол. Открытая, готовая к взаимному жесту. Сынмин хмурит непонимающе брови. Да, он видел это выражение в старых-старых книгах, описывающих мир до аномалии, мир до бесконечного холода и поиска тепла. Тогда люди скрепляли обещания на мизинчиках. Касались плеча в знак немой поддержки. Переплетали пальцы, чтобы выразить любовь и поддержку. Теперь же это размылось, спустя столько времени, и всплывало лишь в фантастических утопиях, где у главных героев всё равно. Минхо видит эту заминку. Хмыкает. Возвращает руку обратно, а после прислоняется спиной к спинке стула, создавая маленькую дистанцию, крохотную, но в которую можно было положить столько мыслей, что она бы расширилась еще больше, отдалив их друг от друга. И это, как ни странно, пугало. Не слишком ли был напорист Сынмин? Не должен ли он был промолчать в ответ? В конце концов, это дело Минхо. Оно личное, не для каждого. — Это началось с детства. Мы не так близки, чтобы я рассказывал тебе подробности, но просто случился случай, и потому я стал иногда снимать перчатки. Просто, чтобы ощутить тепло от других людей хотя бы на мгновение. — Но ты ведь никогда не знаешь наверняка, будет ли тебе тепло или холодно? — Верно. В этом и заключается сладость риска и выигрыша, понимаешь? — Не понимаю, — мотает головой Сынмин. — Разве может быть такой риск оправданный, хён? В мире много людей, а шанс найти хотя бы того, от кого не будет веять вечной мерзлотой, мал. Не доставит ли это больше неудобств и боли, чем тепла? — Не знаю, — пожимает плечами Минхо так беспечно, будто бы это совершенно его не заботило. Но Сынмин почему-то знал, что под этим машинальным действием крылось нечто большее, глубинное. — В любом случае, лучше попробовать, чем не попробовать и прожить всю жизнь в вымышленных оковах. Вдруг риск всё-таки стоит того? Вдруг человек, которого я так долго и старательно ищу, рано или поздно найдется? — Ты не знаешь этого наверняка. — Не знаю. Я и не должен знать, на самом деле. На всё воля Судьбы или чего-то еще, в зависимости от твоей философии жизни. Самое главное: я сделаю всё, что от меня требуется. Остальное уже как пойдет. — Это беспечно и безрассудно, — всё же не соглашается Сынмин, хмуря брови. Чай начинает слегка горчить на языке от невысказанных мыслей. — К тому же, боль причиняется не только тебе, но и другим людям. — Не все люди готовы ждать момента, Сынмин, — улыбается Минхо, и от этой крошечной улыбки внутри натягивается, как струна, неизвестное, выпуская весь воздух. — Иногда они тоже хотят обрести что-то, похожее на тепло и заботу. Потому также пытаются, даже если это очень больно, сложно и невыносимо. Сынмин долго молчит. Впервые ему казалось, что холод исходил не снаружи, а изнутри, от этих мыслей, что теперь давили на его черепную коробку и вынуждали думать-думать-думать о словах собеседника. Чай остывает тонкой пленкой. Пар уже перестал идти, а руки упрямо приклеились к фарфору, боясь остаться без намека на душевную заботу. — А если вдруг не получится? — практически шёпотом говорит он, не поднимая взгляда со стола. Смотреть на Минхо теперь стало совсем тяжко, как и говорить вслух свои странные мысли. Минхо слегка улыбается. — Тогда я узнаю каково это — попытаться. Возможно, ему не стоило заводить этот разговор? Мозг любит прокручивать полученную информацию во сне. Сынмин где-то читал об этом в интернете. Он спит, не совсем отчетливо это осознавая, пока руки перед глазами кажутся такими родными и понятными. Длинные чуть узловатые пальцы. Бледная кожа. Аккуратно подстриженные ногти, без заусенцев, без острых краев. Они были скрыты всё под теми же желтыми перчатками, украшенными намёками на ромашки. Что-то странное толкает его в спину. Он стоит на улице. Мороз слегка кусает за нос и щёки, чуть-чуть колет уши, неприкрытые волосами, а еще пытается забраться под подол мягкого пальто. Его ноги вязнут в маленьком сугробе, а перед глазами дверь. Большая и массивная. Ручка позолоченная. Он касается ее и не может толком ухватиться — вязаный трикотаж скользит ужасно. Пальцы раз за разом слетают с петель, пока ноги постепенно замерзали из-за холодного воздуха. Собственная грудь странно сжимается, будто бы в поисках кислорода. Сынмин привык, но рядом с ним нет привычной сумки, нет привычных таблеток для повышения температуры, нет пластырей на лоб и портативной грелки, с помощью которых можно облегчить приступ. Есть лишь большой массивный дом. Через замерзшие окна которого был виден камин, мягкий ковер и свет. Единственное спасение от очередного озноба. Сынмин пытается подпереть локтем ручку, но та не поддается вновь. Соскальзывает вновь и не цепляется совершенно. Нос начинает покалывать, как и щёки. Наверняка он весь красный. И тогда он решается на безрассудный, дурацкий самый поступок в своей жизни. Руки на холоде, как ни странно, не мерзнут. Перчатки пытаются запихнуть быстренько в карман, пока свободная рука тянется к железной ручке, ощущая отголоски покалывания. Приятного. Тепло распространяется по кончиками пальцев до запястья, обжигая самую малость. Перчатки выпадают из карманов, пока Сынмин смотрит на ручку двери поражено, увидев будто бы невообразимое. Его ладонь, вечно холодная, всегда страдающая от кусачего мороза, от окоченеия, особенно по ночам, прямо сейчас пульсировала от притока крови. Он буквально ощущал, как расширялись кровеносные сосуды. Чувствовал слегка болезненную пульсацию в руке. В том, как она сильнее цеплялась за ручку, прежде чем окончательно открыть дверь. Он делает шаг внутрь, закрывая массивную заслонку, прежде чем просыпается. Сынмин вздрагивает и смотрит в потолок. Влажный след на висках и ком в горле ясно дают ему понять, что от этой глупой, странной, абсурдной мысли, вложенной ему случайно чужими руками, словами Минхо и его мягким голосом, никогда просто так не отделаться. Он будет думать об этом. Долго-долго. Это первый раз, когда Сынмин смотрит на потолок дольше пяти минут, в попытках прокрутить сон еще раз, повторно. Это первый раз, когда Сынмин смотрит на пару вязанных перчаток с укором, будто бы те что-то долгое время скрывали от него. Проходит еще несколько недель с их последнего разговора. Сынмин не считает, не отмечает галочками красным карандашиком в календаре. Он просто знает. Он видит это в листьях, в том, как скапливаются лужи в проплешинах на асфальте, в том, как становится холоднее в пальто с каждым днем и зябко без любимого вязаного шарфика и милых желтых перчаток. В том, как Феликс и Джисон в третий раз вытаскивают его на прогулку. Смеются и обнимаются постоянно, держатся за руки, вынуждая закатывать глаза и с маленькой долькой зависти смотреть на красивые аккуратные бледные пальцы, сцепленные в крепкий замок. Мило. Сынмин надеется, чтобы у него была возможность ощутить это хотя бы на секунду. Просто понять, каково это — иметь человека, который будет греть холодными вечерами, укутывая в свои объятия и теплый плед. Каково это: иметь возможность изучить каждую морщинку и трещинку на чужом лице? Каково это: держаться за руки в кровати и подолгу не отпускать без преград, просто так, по наитию души, без глупых реверансов с надеванием и снятием перчаток. Ощущение, будто бы от него что-то скрывают, нарастает с каждым днем. В том, как он раз за разом поднимается с кровати, моментально меняя ночные перчатки на повседневные. В том, как в очередной раз чистит зубы и смотрит на уставшее лицо, а еще на руки в бордовом цвете и бледно-зеленом. В последнее время его слишком сильно тянет на яркие вещи. Недавно совсем прикупил статуэтку с милым мухомором, которая теперь гордо украшает его стол. Миниатюрная глиняная фигурка. Вылепленная добрыми руками такая же улыбка на лице маленького персонажа. На столе планшет, книги, ноутбук. Бесконечные записи и конспекты. Стопка бумаг, перечеркнутых наполовину черной ручкой, а еще скомканные неправильные формулы, место которым на помойке, далеко от приличных людей. Лектор на экране вещает что-то про статистику, пока глаза устало пробегаются по слайду. Надо бы поставить на паузу и переписать. Вдруг пригодится? Ким не уверен, но всё-таки следует внутреннему зову и переписывает определение и виды экстенсивных показателей. Сейчас раннее утро. Время около восьми. Он специально встал пораньше, чтобы закончить с учебными делами и оставшийся день ничего не делать, желательно, лежать на кровати и листать что-то для чтения. Может, углубиться в математику? Улучшить навыки в шахматах? Прочитать ту статью, которую он отложил на днях? Таймер показывает, что он занимается около двух часов. Не много, но и не мало будто бы для такого времени. Неожиданный стук касается слуха. Вынуждает нахмуриться и помотать головой. Соседи, видимо, постепенно просыпаются. Госпожа Юн любит с утра громыхать чем-то на своем этаже, вне зависимости от того, будний день или выходной, как и сейчас. Но тут какой-то другой звук. Что-то непонятное. Будто бы происходит на улице, но слишком близко к самому парню. Сынмин ставит в очередной раз голос диктора на паузу. Поднимается из-за стола, потягивается лишний раз, оправдывая себя, прежде чем оставляет таймер отсчитывать секунды, а сам идет к окну. Оно зашторено. Солнце встает поздновато для поздней осени, так что он предпочитает приглушенный мягкий свет ламп. На подоконнике со стороны улицы сидит кот. Рыженький, но на мордочке милое белое пятнышко. Зеленые глаза смотрят пристально на Кима так, будто бы знают его давным-давно. — Ну привет? — он знает, что говорить через стекло очень глупая затея, да и к тому же с животным, но ничего поделать не может. Кот продолжает сидеть на том же месте. Лишь слегка наклоняет голову вбок, будто бы пытаясь понять человека. — Забрать тебя, что ли? — размышляет парень, поглядывая на окно. Он еще не успел повесить сюда защиту от комаров с лета, ведь был у родителей. Сейчас это казалось самым мудрым решением, так что он аккуратно открывает окно настежь, чтобы не спугнуть милое создание. — Привет, — снова здоровается парень, улыбаясь. — Пойдешь ко мне? — он аккуратно улыбается, прежде чем протягивает ладошку. Кот смотрит на него несколько секунд неотрывно. С места не двигается. Лишь машет хвостом лениво, прежде чем тот обвивает бледные лапки. — Не хочешь ко мне, да? — уточняет он, понимая, как глупо звучит его поникший голос. В принципе, удивляться тут нечему. Животные не всегда любили его, предпочитая кого-то другого. Но ведь этот кот выбрал именно его окно, значит, что-то ему здесь приглянулось? Может, шторы теплого синего оттенка? Сынмин не уверен, но кусает губу в раздумьях. — От кого ты убежал? Кот не отвечает ему. Оно и понятно. Сынмин отодвигает занавеску чуть дальше, чтобы та не мешала ему наслаждаться видом. Кот всё продолжал сидеть снаружи, не обращая внимание на открытое приглашение. — Недавно был дождь, — невзначай начинает Ким. — Может быть скользко. И холодно. Ты точно не хочешь ко мне зайти? Кот не отвечает. Но что-то улавливает ухом, раз то дергается, прежде чем он пытается встать на лапы, резко, из-за чего те начинают съезжать с подоконника. Секунда. Две. Сынмин моментально наклоняется, хватая обеими руками питомца. Крепко-крепко, чтобы тот не сорвался. Этаж невысокий, но лучше не рисковать. Незнакомый кот цепляется за него, больно царапая оголенные участки кожи, не прикрытые перчатками, пока сам студент всё-таки заносит его в дом. — Ну вот, теперь ты в безопасности, — выдыхает он, рассматривая царапины на своем предплечье. Бледные полосы постепенно наливались кровью, пока кот сел рядом с ним и продолжал неотрывно смотреть. Окно закрывают, на всякий случай. — Хэй, разве можно общаться так со своими спасителями, м? Кот не отвечает. Отходит лишь подальше, даже не оставляя мокрых и грязных следов. Видимо, он всё-таки домашний. Просто выбрался, пока хозяин отвернулся, оставив дверь или окно открытым. Хорошо. Лекция всё так же стоит на паузе. Экран ноутбука уже хочет погаснуть. В его квартире нет ничего подходящего под еду для здорового упитанного кота, так что он раздумывает пойти в магазин и купить чего-нибудь съестного. — Подождешь меня тут, хорошо? А потом мы вместе поищем твоего хозяина, — обещает Ким молчаливому гостю, что лишь улегся на полу, лениво моргая глазами. Шарфик аккуратно заматывают на шее, прежде чем руки тянутся к дверной ручке. — О, Минхо-хён, что-то случилось? Его сосед стоял в кожаной легкой куртке, кусая нижнюю губу. Его взгляд был направлен на лестничный пролет, пока нога беспокойно притоптывала на месте. Взъерошенные волосы и круги под глазами показывали, что сам парень мало спал и еще не успел собраться для столь раннего утра. Значит, случилось что-то серьезное. — Да так. Потерял кое-кого. — Кого? — недоуменно моргает Ким, пока сам натягивает перчатки посильнее. Руки начинало жечь от контакта с материалом после противоборства с котом. — Да так, — пожимает плечами парень, прежде чем переводит взгляд. — А ты куда так рано в воскресенье? — А, ко мне пришел кот, так что я сейчас покормлю его, прежде чем начну искать его хозяина и- — Кот? Рыженький такой? — прерывает его Ли, и впервые в карих глазах виднеется что-то вроде проблеска надежды. Такой яркий огонек, что невольно Сынмин застывает на месте. — Ну? — Да, рыженький. Немного своенравный, но… подожди, ты потерял кота? — Да, Суни, — выдыхает парень. — Можно я заберу его у тебя сейчас? Я его как раз хотел покормить, так что можешь зайти ко мне? — Эм… хорошо, — соглашается парень. — Сейчас я выйду с ним. Он закрывает дверь. Аккуратно снимает обувь. Проходит в спальню, где на его кровати уже восседал довольный кот, словно подслушав этот назамысловатый диалог у дверей. — Вот ты где, проказник. Почему ты заставляешь своего хозяина нервничать, м? — интересуется парень, прежде чем аккуратно берет на руки сорванца, прижимая к груди. Тот даже не вырывается. Лишь смотрит своими зелеными глазами, обдумывая что-то на своём кошачьем. — Держи, хён. Минхо стоял всё так же, но теперь расслабленнее. Он аккуратно протянул свои бледные голые руки, прежде чем прижал к груди покрепче своего питомца так, будто бы сильно испугался за него. Странно. Сынмин никогда бы, наверное, не подумал, что у такого человека, как Ли Минхо, будет домашнее животное. Будто бы это не вязалось с его образом мышления, с этим спокойствием и в то же время легкой подачей. — Спасибо, — благодарит Ли, улыбаясь уголком губ. — Зайдешь? Я как раз поставил заваривать черный чай. И Сынмин не может ответить «нет». Минхо не делает из этого трагедию, молча лишь указывает на стул, приглашая присоединиться, пока кот вальяжно проходит мимо двоих парней и моментально исчезает с поле зрения так, будто бы его здесь никогда и не было. Удивительно. Ким был здесь несколько раз. Конечно, он не гулял по квартире, как у себя дома, и не заглядывал в каждую комнату или щель, но узнать, что у его соседа есть кот, особенно в такой обстановке, достаточно необычно. В воздухе витает аромат сытного завтрака, чайник быстро вскипает. Ли уже не спрашивает пожелания своего гостя, а лишь привычным жестом заваривает черный чай без сахара, аккуратно ставя две кружки на стол. В этот раз с фразой про «прайм-эру» достается младшему. На тарелку выкладывают яичницу, половинки тостов. Одну пододвигают любезно в его сторону, вместе с вилкой и ножом, мол, кушай. Сынмин чувствует себя немного неловко. Он ничего не сделал грандиозного, чтобы его так просто обхаживали и кормили за чужой счёт. Вот только, очевидно, Минхо так не считал, присаживаясь напротив, и спокойно поедал поздний завтрак. Желудок болит, напоминав о длительном голодании. Яркий запах вкусной еды дурманит голову. Что ж, хорошо, если тот сам предлагает, то кто он такой, чтобы отказываться? Очень вкусно. Ким мычит с удовольствием, пока поедает горячее блюдо, иногда сёрбая черным чаем. У Минхо в кружке что-то, подозрительно похожее на молоко. Они сидят в тишине несколько минут, пока апельсиновые часы продолжали идти в своем неспешном темпе, предупреждая, что законный перерыв постепенно заканчивается и ему стоит вернуться к учебе. Честно, не хотелось. В последнее время ему хочется больше отдыхать, меньше выходить из дома и контактировать с людьми. Хотелось превратиться в маленький камешек и путешествовать в кармашке какого-то незаурядного человека, пересекаясь границы и страны. Лишь бы никто не трогал лишний раз. К сожалению, под конец семестра, такое маловероятно. Так что иного выбора, кроме как крепко сцепить зубы и постараться, у него больно-то и не было. Минхо, наверное, тоже тяжело? Сынмин вглядывается в знакомое лицо, пытается найти хоть один проблеск усталости от серости и унылости будних дней, мешки под глазами от бессонных ночей, вот только ничего. Идеальная кожа, идеальный внешний вид. Только маленькое пятнышко чего-то оранжевого на домашней черной футболке выдавало человечность. Так и не скажешь, что человек учится очно. — Спасибо, — благодарит он за прием пищи, аккуратно собирая тарелки. Минхо вздыхает и показывает пальцем на стул, без слов, мол, садись, чего встал. — Ты и так многое делаешь, хён, давай помогу. — Ким Сынмин, сядь на свое место, — произносит Ли, готовый драться за свою грязную тарелку. — Ты гость в моем доме, так что не можешь мыть посуду. — Ты накормил меня. — Рад, что ты заметил, но я сделал это просто так, без обязательства в виде уборки. — Я просто хочу помо-о-очь, — напевает Сынмин, приближаясь к раковине. Он ставит посуду, чувствуя затылком что-то неладное. Смех раздается в комнате, когда чужие пальцы начинают щекотать его под ребрами, вызывая смех и визги. Старший не останавливается, пока он не сдается, убирая руки от грязной посуды. — Эй, это нечестный приём! — Зато действенный. Иди сядь обратно, — ворчит парень, не замечая, как младший показывает ему язык за спиной. Легкий румянец расцветает на его бледных щеках, Ким уверен. Дыхание сбитое, но даже так он чувствует, как болят мышцы от широкой улыбки. Хочется еще немного «пыток» от Ли, но он понимает, что не может больше беспокоить его. Потому спокойно сидит на стуле, продолжая смотреть в окно. Снежинки падали за окном красиво, пока в комнате было тепло и уютно. Батареи были горячими, обжигающими холодные ладони. — Когда ты завёл кота? Я не видел его, хотя мы знакомы уже три месяца. — Еще с самого переезда. Просто Суни не слишком жалует гостей и прячется под мою кровать. — Вот как. — На самом деле, я удивлен, что он первым делом решил прийти к тебе, — внезапно говорит Ли, вытирая тарелки. — Обычно он не любит чужих от слова совсем. — Может, он просто видел меня здесь разок и понял, что я не представляю опасности? — Быть может. — Хотя, когда я его спасал от падения он знатно исцарапал мне руку… не думаю, что это от нелюбви или что-то вроде того. — Где? Минхо моментально подходит к парню и тянет руку к оголенной части кожи, ближе к царапинам, прежде чем Сынмин инстинктивно ее отдергивает, смотря исподлобья с долей обиды. Ну конечно. Этот как всегда забыл о безопасности не столько чужой, сколько своей. А если бы их сейчас охватил озноб? Что тогда? Согревин постепенно заканчивался, а были ли грелки в этой квартире — вопрос интересный. — Прости, я забыл, — извиняется Ли, прежде чем достает из кухонного ящика пару оранжевых перчаток. Тех самых, выбранных в первый день переезда. — Теперь мне можно прикоснуться к вам, ваше величество? — Так уж и быть, — закатывает глаза парень, не сдерживая улыбки. Перепалки с соседом постепенно становились его любимым занятием. Ощущение нормальности возникало каждый раз, стоило им сострить, даже не нарочно, рефлекторно, просто чтобы было. Чтобы доказать: всё в порядке, видишь, ничего не изменилось. Ли придирчиво оглядывает тонкие красные полосы и отворачивается. Он встает на носочки и достает аптечку с верхнего ящика. Там много бинтов, пластырь, йод, таблетки от кашли и чего-то еще. Выбор падает на перекись и пластыри. Ну конечно. Перепугаться из-за кота — нет, спасибо, всё в порядке. Перепугаться из-за раны на руке настолько, что подозрительно косится на бинт — да, пожалуйста, дайте двойную порцию. Сынмин закатывает глаза и ворчит, пока его ранки аккуратно обрабатывают по краям и лепят сверху пластырем. — Ведешь себя так, будто бы я подрался с медведем, а не спасал напуганного кота. — Если тебе так хочется, можешь говорить, что это шрамы от злобного медведя. Но заклеить всё равно нужно, у тебя местами кровоточит и струп легко может сорваться. Сынмин бурчит еще немного в попытках скрыть, что это мило. Забота. Обычно это он привык заботиться о своих друзьях, укутывать их в теплый плед и заваривать чай с лимоном при простуде. А тут такой пустяк. Приятно. — Вот и всё. — Спасибо, док, вы спасли мне жизнь, — язвит парень, но хихикает, когда парень лишний раз щипает его за руку. — Конечно, чтобы ты без меня делал. Ким вспоминает это еще долгое время, пока сидит у себя в квартире и смотрит на экран планшета с лекцией, поставленной на паузу. Ему не хочется признаваться в этом, вот только желание ощутить прикосновение кожа к коже, вместе с Минхо, никуда не делось. Наоборот, начало колоть где-то под ребрами странным любопытством. Интересно, не отдерни он тогда руку, они действительно промёрзли бы насквозь? Или смогли бы «оттаять»? Сынмин забывает о происшествии. Настолько, что сначала не понимает, почему у Феликса и Джисона удивленные взгляды, когда он снимает толстовку, оставаясь в одной черной футболке. Парни моментально замолкают. Разговор о каких-то леопардах и пандах прерывается. Они скользят по его рукам взглядами, вызывая недоумение. — Что такое? — Что у тебя с рукой, Минни? — решает спросить первым Феликс, озадаченно поглядывающий на пластыри, наклеенные вдоль предплечья. — А… — Ты что, с кем-то подрался? «Да, с медведем» — хмыкает Сынмин, немного морщась. Джисон говорит слишком громко и взволнованно, настолько, что на них оборачиваются другие студенты и смотрят с неприкрытым интересом на запястья парня. Впервые пластыри увидели, что ли? — Да так, кота одного спасал, а ему не особо процесс понравился, так что вот. Феликс смотрит на него и аккуратно касается ладони. У него перчатки фиолетового цвета, мягкие, шелковые, особо не греющие, но позволяющие прочувствовать чуть больше неровностей на чужой коже, нежели в вязанных или тряпичных. Подушечки аккуратно касаются выступающих краев пластырей. Джисон смотрит неотрывно. Остальные разворачиваются, предпочитая затихшим ребятам свои смартфоны. И правильно. Сынмин не знает, почему, но сегодня ему хочется немного объятий. Он знает, что в обществе так не приятно, но тяжело выдернуть из головы ласковые прикосновения старшего к ладоням, сведенные к переносице брови и морщинку между ними. Практически сработало. Не лезть, не контактировать лишний раз с тем, кто крутится в голове. Вот только судьба в последнее время всё чаще сталкивает их в коридорах, лифте, рядом с домом. Даже Суни, казалось бы, воспринял его попытку отторжения на свой счёт, раз пришел к нему в квартиру сам. — Не слишком больно? И какого кота ты спасал? — обеспокоенно спрашивает Феликс, как будто бы сам никогда не волонтерил в приютах и не знает, что коготки кошачьих редко оставляют глубокие травмы. — Соседского. Так что Минхо мне всё заклеил. — О, тот самый Ли Минхо, о котором ты боишься разговаривать, — понимающе тянет Джисон с хитрющей улыбкой, прежде чем его сердито пихает в бок Феликс, отпуская холодные руки младшего. Боли нет, тепла тоже. — А что такого я сказал? — Это дело Сынмина, и мы не можем лезть. — Он ведь сам ничего не рассказывает нам, а я просто умираю от любопытства, — жалуется Хан, укладывая подбородок на строгого соулмейта, хлопая глазами несколько раз. Запрещенный прием. Сынмин не может сдержать улыбки, когда Ли ожидаемо успокаивается и делает глубокий вдох. — Я сам ничего о нём толком не знаю, потому и не говорю. Не хочу становиться источником сплетен, — пожимает преспокойно плечами парень, когда в аудиторию заходит преподаватель. У них лекция, скучная немного про базу данных, которая ему навряд ли пригодится. — Предлагаю после пар пойти и поесть рамёна. Давно мы не сидели как в старых добрых, — заговорщически подмигивает Джисон, прежде чем берет в руки карандаш. Сидит, умный. — Я за, — соглашается спокойно Феликс. — А ты, Сынмин? — Я тоже пойду, раз вы идете. Весело. Он давно не чувствовал такую легкость на душе, когда возвращается домой, поздно вечером. Фонари слепят глаза. Рядом проезжающие машины тоже своим дальним светом в многолюдном городе. Грязный снег под ногами неприятно хлюпает. Обувь слегка скользит по земле, пока он, как маленький олененок, пытается добраться до квартиры, надеясь не упасть окончательно в лужу. Знал ведь, что дешевые угги с маркетплейсов не самый лучший вариант. Придётся доставать из шкафа нормальную обувь. И зачем он только надел их сегодня? Впервые захотел привнести красок. Угги-то желтые такие, яркие, совсем не сочетающиеся с хмурым и строгим стилем одежды парня. Может, Ким иррационально хотел еще чего-то светлого в столь мрачную погоду. Зима всё никак не приходит. Припорошит немного дороги, но после смоет дождем, будто бы извиняясь за внезапный порыв. Он соскучился. По временам, когда всей семьей они забывали про мороз и окоченевшие ладони, смеясь, лепили снеговиков или играли в снежки. Отец фыркал вечно, но строил горки, заливал водой, чтобы скользить было легче на тонкой корочке льда, а мама ругалась за оставленные затяжки на штанах. Старшая сестра бурчала, но охотно подставлялась под маленькие снежки, слепленные мальчиком наспех. Потом валила его в сугроб, вынуждая забавно кряхтеть и извиваться под чужим весом. Сейчас такого нет. Снега мало, детей на улице постепенно тоже становится с каждым годом всё меньше. Это не плохо, нет, просто грустно, что время идет так быстро а мир стремительно меняется, не застывая ни на мгновение, чтобы насладиться его прежним очарованием и красотой. Сейчас из красоты только скользящая подошва обуви, тяжелый портфель и красный нос, шмыгающий от холода. Они хорошо провели время втроём. Давненько они не выбирались в забегаловки не за едой, а за душевными разговорами, громким смехом и нелепыми шуточками. Пришлось заказать еще и по напитку, чтобы их, слишком шумных, не выгнали на мороз. Джисон корчил рожицы и рассказывал про свои одногруппников, пока Сынмин ворчал на чужую глупость, старательно прячущий улыбку за строгостью родителя. Спор о том, какой супер-герой лучше. Попытка изобразить леди Гагу со стороны Хана, очевидно, провальная. Поцелуи этих двоих украдкой, пока Ким старательно изображал стул, чтобы слиться с окружением. Бархатный смех Феликса, тыкающего в плечо. Это было так тепло, что он забыл о своём ознобе и вспомнил лишь в автобусе. Пришлось опомниться и судорожно искать таблетки. Под языком расцветал вкус граната, пока внутренняя дрожь и обморожение постепенно отступали. Ему становится немного хуже. Нужно зайти в аптеку за согревином, заодно купить пастилок от кашля с медовым вкусом: он недавно слышал легкий хрип в голосе Хана и теперь уверен, что тот приболел. Лифт едет медленно. Сынмин вздыхает тяжело, но терпеливо стоит и мнётся, наблюдая, как цифры на экране сверху постепенно уменьшаются, приближаясь к единичке. Двери открываются. В лифте оказывается Минхо, всё в той же дутой куртке. В руках у него шоппер с какой-то неестественно розовой елью на белом фоне. Шапки нет. Перчаток, ожидаемо, тоже. Удивительно. Почему у него не появляется шелушение на руках? Почему бледные руки выглядят так аристократически красиво, даже когда сжимают до побеление костяшек лямки тяжелый пакетов в руках. Сынмин чувствует себя нелепо. Зеленый шарф. Желтее перчатки и угги, чавкающие при ходьбе. Подошва вспоминает о сцеплении совсем не вовремя. — Привет, Сынмин, как ты? — улыбается ему Ли. — Привет, всё хорошо. — Рад за тебя, ну, я пойду, до встречи. Сынмин замирает. Останавливается на мгновение и смотрит на удаляющуюся спину, словно в попытках зарисовать момент или силой мысли призвать остановиться и поговорить еще немного. Силуэт соседа исчезает за дверями. Сынмин вздрагивает от внезапного хлопка, оборачиваясь. Конечно же, лифт уже уехал на девятый этаж. Ему просто любопытно. Самую малость. Много ли он теряет, когда надевает теплые и плотные перчатки, лишь бы не ощущать мороз по коже и излишнюю чувствительность болевых рецепторов. После знакомства со своим новым соседом он думает о странных вещах. О том, как бы выглядел мир без серого уныния, бесконечного холода, засевшего в костях и теплой ткани, что как преграда защищала нежную кожу. Стали бы тогда люди больше обниматься? Общаться? Держаться за руки, целовать в щеку в качестве приветствия, как было в некоторых сказках. Были бы они более счастливыми без этих «согревающих будок», регулярного приема солисила и портативных грелок, распиханных по карманам и тайным отсекам сумочек? Все с нетерпением ждут лето. Яркое, как желтое пятно на сером фоне. Оно освещает жизнь и дает стимул тянуться дальше, несмотря на вьюги и колючие снежинки. Глупо. Сынмин становится зависимым от любопытства, такого нехарактерного для него. Он ведь привык жить согласно рациональности, правилам, четко очерченному кругу обязанностей и списку дел, который составляется каждый вечер перед сном. Его маленький потрепанный дневник каждый раз пополняется от мыслей. Его страницы испещрены квадратами и кружочками рядом с пунктами. Несколько зачеркнутых слов. Одно из которых «касание». О таком не стоит думать, но не думать не получается. Поэтому Ким становится немного наглее, когда снимает перчатки на ночь, чтобы окончательно ощущать мягкость подушки под ладонями. Кончики пальцев проводят по хлопковой ткани. Уголки более толстые и ощущаются странно. Его вязанный свитер кажется более колючим, чем обычно. На старых потертых штанах есть затяжки, которые он игнорировал или не ощущал вовсе. Чашка неровная. На ней несколько точек, которые он ощущает, когда проводит краем ногтя по поверхности. Удивительно. Сынмин становится жадным. Он будто бы открывает этот дивный мир заново, но уже полноценно, не ограничивая себя в ощущениях. Кончики пальцев касаются елочных игрушек, дожидающихся своего часа. Рамочки с их общей фотографией. Она кажется наощупь не такой уж гладкой, как когда он был в перчатках. Неровные линии всё еще отдавали воспоминаниями о том, как скрупулезно лепил её Феликс на мастерклассе с Джисоном. Ему хочется трогать всё, что он видит. Когда идет по улице, ему интересно, какой наощупь ветер. Шерстка Суни, после его появления в душе появилась маленькая тоска, желание вновь заглянуть в эти наглые зеленые глаза и увидеть его кошачью надменность во всей красе. Это не нормально. Словно какая-то зависимость. Сынмин делает глубокий вдох, долго смотрит на свои желтые перчатки с ромашками и впервые не хочет их надевать. Сынмин торопится. Весь день бегает по вузу в попытках достать свой реферат, уложиться в сроки по научной работе и не схлопотать случайную «нку» перед зачётной неделей. Мир сводит его с ума. Преподаватели хмурятся на каждую его поправку. Делают замечание раз за разом, отчитывают, как нашкодившего щенка, пока парень не мог ответить тем же, пристыженно потупив взор, рассматривал помятые в уголках листы бумаги. Он старался сделать все вовремя. Сбегал даже в копицентр, лишь бы закрыть горящие дедлайны до вечера. Теперь же он вновь бежит на кафедру матанализа. Преподаватель — милая женщина, нашедшая родственную душу еще в подростковом возрасте — добра к нему и спокойно ставит зачёт по предмету, не спрашивая ничего лишнего. Славно. Хоть кто-то сжалился над его остатком нервным клеток, решив не трогать баланс. Снег сегодня выпал знатный. Город, точно столкнувшись с этим впервые, вновь выдал внезапные пробки, поломку общественного транспорта и жестоких злых людей, приходящих на работу и учебу позже обычного. Сынмин пунктуальный. Такое бьет его очень сильно под дых, лишает уверенности и вынуждает переживать-переживать целый день. Феликс заботливо уводит его на диванчик в коридоре. Перерыв длится еще минут десять. Он заботливо обнимает его за плечи, ощущая легкую ноту нервозности, которую Сынмин никак не мог скрыть в таком состоянии. Джисон не присоединяется к ним. У самого долги по физкультуре, которые приходится замаливать перед преподавателем и сдавать по несколько рефератов за занятие. — Ты справишься, мы в тебя верим, — утешает его Ликс, аккуратно предлагая сок и онигири с креветками, пока младший давится со спеху, кивая. Он знает, что всё может. Он понимает этого, вот только это не отменяет дни, когда нервы натянуты, как струны на любимой гитаре Хана, и вот-вот треснут под натиском жизненных трудностей. Ему не нужны утешения и сюсюканья. Ему не нужно, чтобы кто-то решал проблемы за него. Ему нужны родное «бро, ты самый классный чел на этом свете, конечно, ты выкарабкаешься» от Джисона и легкие объятия от Феликса, которые он получает сполна. Может, по причине этой спешки, взвинченности, он пропускает тот момент, когда первая затяжка появляется на любимых желтых перчатках, а маленькое пятно голой кожи зияет в просвете? Конечно, нет. Сынмин видел, прекрасно понимал, чем это может грозить. Он знал, что мог поправить ситуацию, прежде чем та совершится, вот только предпочел занять выжидательную позицию и пойти в гости к соседу сразу же после пар, не меняя перчаток. Они ведь его любимые. Теперь. Мозг настойчиво кричал о том, что это его шанс. Сквозь маленькую прореху почувствовать настоящий мир полностью, без ограничений, прикасаясь голой кожей к поручням автобуса, теплого стакана из кофейни, ни привлекая лишнего внимания. Так что Сынмин неосознанно ухватился за такую возможность, пообещав позже укорить себя в слабости. Минхо позвал его в гости пару дней назад. Ну, как позвал. Пригласил доесть ттокпокки, которых приготовил с лихвой и никак не успевал утилизировать до конца срока годности. Так что парень, выживающий на своих копейках, обучающийся очно в университете и параллельно снимающий квартиру, никак не мог отказаться от такого очевидного акта щедрости. Так что, закрыв миллион дел за один присест, он, довольный и уставший, едет домой, предвкушая вкусный ужин. В автобусе душно из-за обогревания. Людей много, все толкаются, стараясь попасть скорее в свою квартиру. Музыка в наушниках заглушает шум. Лоб касается холодного стекла, пока глаза невольно закрываются от накатившей усталости и осознания, что ехать еще минут двадцать. На Минхо уютная черная толстовка. В ногах путается Суни, неожиданно вышедший поприветствовать внезапного гостя. Пахнет в квартире вкусно, нос жадно вдыхает аромат, пока уши непроизвольно краснеют от такого жеста. — Привет, проходи. Я все разогрел. Снежинки тают в тепле квартиры. Её нельзя окончательно прочувствовать всем телом, так что парень снимает верхнюю одежду и вешает на знакомую вешалку. Тапочки с щенятами уже ждут его рядом с ковриком. Он шаркает в сторону кухни, где уже всё готово. Суни поедает свой корм и смотрит несколько минут на потерянного студента, исчезая в другой комнате. — А где новогоднее настроение? Лучшая защита — это нападение. Сынмин уверен в этом, потому, чтобы перебороть неловкость, тыкает в самое очевидное, пока старший заваривает им чай. Он даже не оборачивается, продолжая напевать незамысловатую мелодию под нос. — Дома забыл, а что такое? — Нет, ничего. Просто впервые вижу человека, который не украшает квартиру за месяц до Нового года. — Хочешь помочь мне? — выгибает бровь в вопросе старший, пока ставит две кружки на стол. Две тарелки с ттокпокки приземляются рядом. — Может быть. — Может быть? — А может, и нет. Минхо смеется, вспомнив этот момент. Он был не так давно, прошло-то примерно месяца два-три, но младший всегда удивлял его способностью запоминать мелкие детали. Он скучал по тихим вечерам в компании приятных людей. Конечно, были Чан и Чанбин, которых он ценил всем сердцем. Вот только добираться тем до его скромного дома долго, из-за чего в гости друг к другу они не ходили никогда. Сынмин смешно ест горячее блюдо. Дует и смотрит на него в ожидании. Как щеночек. Минхо улыбается, внезапно понимая, что действительно соскучился по младшему. Они редко виделись из-за большой нагрузки на учебе, из-за чего случайные встречи сократились до минимума, соседские беседы до коротких «привет» и «пока», пока глаза жадно цеплялись за знакомое пальто. Рядом с ним тепло. Им не нужно говорить, чтобы запомнить тягучую тишину, потому что она приятна ушам. Им не нужно улыбаться друг другу, чтобы понять, что между ними всё в порядке. Они могут спокойно сосуществовать рядом. Минхо впервые понимает, как давно хотел такого человеческого тепла, тихого и неуловимого, но ощутимого на площади тихой кухоньки за совместным ужином. Сынмин тоже думает о чём-то. Это видно по тому, как он водит палочку по тарелке, собирая сырный соус, глазами не наблюдая за движением. Интересно, какие мысли наполняют его голову? Видимо, тяжелые, раз он случайно роняет ложку, лежащую на столе, вздрогнув от резкого прыжка Суни с подоконника. — Извини, я сейчас подниму, — Не стоит, я сейчас. Ким спускается со стула, присаживаясь на корточки. Минхо делает то же самое, скорее рефлекторно, нежели специально. Они тянут руки одновременно, так и не решив, к чьей половине прибор ближе. Их ладони соприкасаются неожиданно. И внутри всё взрывается, будто бы фейерверк. Его душа натурально плачет от столь долгожданного, неожиданного и трепетного тепла, лижущего ладони приятными языками света, пробирающегося по кончикам пальцев. Этот свет, как патока, течет по венам, наполняя тело легкостью. Пальцы невольно сжимаются сильнее в надежде ухватить кусочек побольше, не отпускать никогда-никогда, в страхе, что никогда больше не испытают они это удовольствие. Теперь он понимал, почему Феликс и Джисон не отлипают друг от друга. Теперь он понимает, почему ему так сладостно на душе от одного только дыхания рядом. Теперь он понимает, почему стоило пытаться и верить в лучшее. Он боится поднимать взгляд на виновника его торжества. Боится обознаться и утонуть в своих сомнениях, как в зыбучих песках. Он смотрит на бледную ладонь, голую, беззащитную. Так нежно сжимающую его холодные, некогда промерзшие пальцы, скрытые под плотной тканью перчаток, что теперь покалывали от любви и всей той теплоты, что клубилась в этом ненавязчивом, случайном прикосновении. Воля случая. Не сложись всё так, не урони он эту дурацкую ложку, зашей он то маленькое пятнышко на перчатке, стало бы всё так, как теперь? Сынмин не уверен и не хочет думать о плохом. Он хочет думать лишь о том, как ему становится тепло. Как ежится и постепенно покрывается мурашками от внезапного прилива жара, что согревал конечности. Он теперь дышал. Чувствовал себя свободнее рядом с тем, кого ему подготовила судьба. Он чувствовал себя свободнее рядом с Минхо, в которого влюбился еще до всей этой истории с прикосновениями, до всех этих гляделок. Он влюбился просто в человека, который вселял в него надежду. Он влюбился в того, кто всегда был рядом. И теперь внезапно узнает, как хорошо подгадала судьба, направив его в крепкие руки и не менее крепкие объятия. Первым отмирает Минхо. Он всё-таки поднимает свободной рукой ложку и кладет ее на стол. Они такие глупые. Сидят на корточках под кухонным столом и смотрят друг на друга так, будто бы видят впервые эти знакомые до боли черты лица. Эти губы, распахнутые в немом удивлении. Знакомая родинка на крыле носа. Трещинки на губах от холодных ветров от морозов, что стучали в окно. Хотелось нанести бальзам и скрыть эти маленькие полоски, выбивающиеся ярко на слизистой губ. Сынмин не знает, что должен говорить. Он так много представлял этот момент в детстве, потом отчаялся и перестал даже заикаться о том, чтобы когда-то почувствовать то тепло, всю ту любовь, которую ему дарил, казалось бы, незнакомый человек. Ли Минхо не незнакомец. И все это прекрасно понимают. Тишина оглушает. Ноги постепенно затекают, а мышцы ноют от неудобного положения, когда причина такой пытки давно устранена: ложка на столе. Блестит своим слабым светом от лампы наверняка. Жаль, что сейчас это не видно. Сынмину хочется снять перчатки. Хочется сдернуть их и позволить тому необъятному огню обхватить всё его тело, сжечь дотла и вновь возродить, превратив в красивую живую душу, а не мраморную статую, которой он был столько лет. Минхо будто бы читает его мысли. Сам отпускает руку и смотрит с намеком на перчатки. Они всё те же самые. С ромашками. Глуповатые на первый взгляд, но хранящие так много тайн и молчания. Именно поэтому Сынмин не мог не надеть их, даже с маленьким дефектом. Именно благодаря ним, они нашли друг друга. Как в первый раз, так и теперь, сидя под столом в маленькой уютной кухне в квартире старшего. Тряпичная ткань падает на пол безвольным куском. Сынмин смотрит на свою ладонь. Пытается заметить изменения, которые претерпевало его изнуренное бесконечным холодом тела, но не замечает ничего. Ни шрамов, ни красных пятен от ожогов. Он видит всю ту же руку, какую наблюдал каждое утро, прежде чем надеть перчатки, каждую ночь, когда снимал их в попытках унять внутреннюю дрожь. Кончик указательного пальца аккуратно касается тыльной стороны ладони старшего. Минхо вздрагивает. Дрожь не от испуга или боли. У него будто бы на секунду смеются плечи, прежде чем маленький разряд тока бежит по пальцу и расходится веером по пальцам. Фаланги гнутся чуть увереннее, жаждут прикоснуться к источнику огня. Тепло. На душе так спокойно вдруг становится. Мысли испаряются из головы и о приближающихся экзаменах, и зачетах. Весь мир сузился до двух маленьких точек, что сидели рядом, на расстоянии десяти сантиметров друг от друга и ждали следующего хода оппонента. Ли не улыбается. Он с замиранием сердца и пристальным вниманием следит за чужими действиями. Сынмин аккуратно кладет средний палец рядом, на ту же костяшку сжатого кулака. Тепло. Наверное, к такому легко привыкнуть. К ощущению безопасности, когда тело моментально расслабляется. Рука окончательно накрывает чужую. Ли ласково касается ямочки между большим и указательным пальцем, поглаживая голый участок кожи. Приятно. И в комнате больше не холодно, и свитер больше не колется. И всё становится чуточку лучше, когда другую руку так же аккуратно берут в маленькую ловушку, передавая волнами всё то, что когда-то копилось в них годами, аккумулировалось и теперь нашло выход в странном ритуале их соития. Можно ли сойти с ума от счастья? Сынмин не уверен, но подозревает такое, когда поднимает взгляд. У Минхо глаза остекленевшие от слез. Ким сам не лучше. Он чувствует, как что-то холодное течет вниз по щеке, щекоча и раздражая нежную кожу. — Ну, вот мы и встретились, — шепчет проникновенно старший, едва открывая губы. Удивление хорошо накрыло их двоих, да так сильно, что Сынмин не может найти себе сил просто кивнуть в ответ. Ему хочется сказать так много. О том, как он скучал всё это время по нему, как не спал ночами придумывая сюрреалистические идеи, где они всегда были вместе и занимались чем-то серьезным и не очень. О том, как сильно он порой завидовал Феликсу и Джисону и как сильно ненавидел себя за бесконечный холод, отпугивающий потенциального соулмейта. Вот только с Минхо такое не прокатило. Он нашел его сам. Подобрал, как маленького неумытого, но слегка испуганного щенка, и постепенно прививал любовь к этому миру, к теплым вязаным ярким шарфам и варежкам с причудливыми узорами. Как же хотелось заплакать от радости. Как же сильно хотелось поблагодарить его за всё то, что он сделал. — Ты молодец, Сынмин-а, — хвалит его старший, аккуратно притягивая к себе и позволяя усесться на коленях. Он чуть не ударяется затылком об стол, но старший вовремя это замечает, перемещая их подальше от мебели. — Ты достойно держался всё это время. Отпусти себя, пожалуйста. Хён удержит. Сынмин слушается беспрекословно. Не может не. Он утыкается носом в любимый изгиб плеча и невольно плачет, содрогаясь от бесконечной доброты собеседника, от того, как хорошо смотрятся их руки вместе, с переплетенными крепко-накрепко пальцами. Он чувствует так хорошо эмоции старшего, что это становится чем-то страшным и пугающим. Всеобъемлющая любовь клубилась в чужой груди и с каждым вздохом росла всё больше. Она поглощала каждую клеточку тела и постепенно передавалась контактом и самому парню, прижавшемуся ближе. Ему было холодно пять минут назад. Теперь же он пачкал чужую толстовку своими слезами и чувствовал пьянящее чувство благодарности ко всему живому в этом мире и не менее громкую любовь, пробегающую по венам. У него опухшее лицо от слез и покрасневшие глаза. Минхо выглядит не лучше, но он крепко держит его, не позволяя утонуть в ворохе ощущение окончательно. Улыбка вымученная, уставшая, но не менее счастливая. Они так долго ждали этого. Предчувствовали счастливый финал, переставали верить и вновь вставали на ноги, чтобы продолжить холодный промерзлый день, что совсем позабыли о том, как это восхитительно: иметь человека, который будет согревать тебя не только словесно, но и физически. Сынмин по уши влюблен. Он был и раньше в легком флере этого окрыляющего чувства. Теперь же оно затопило его полностью, словно он выиграл миллион в лотерее, а на деле главный приз оказался ценнее, весомее. Взаимность. Это единственно, о чём может думать Сынмин, как его руку аккуратно разжимают, а освободившаяся ладонь ласково стирает соленые и липкие дорожки с покрасневших щек. На «просто знакомых» так не смотрят. Взгляд у Минхо нежный. Пронзительный и в то же время ласковый, будто бы он всю жизнь думал о том, как помочь своему соседу, как облегчить его бремя и как сделать его немного счастливее. Прикосновения не обжигают. Не отталкивают. Они согревают широкими мазками скулы и щеки, вынуждая улыбнуться пошире от повторных мурашек. — Теперь мы в порядке, — шепчет Ли, аккуратно прислоняясь своими лбом ко лбу младшего. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — голос слегка охрипший от длительного молчания и безмолвных слов, вот только никого это не коробит. Сынмин боится прикрыть глаза, боится потерять эту прекрасную картинку. Хочет отпечатать ее на обратной стороне век и смотреть перед сном. Сохранить момент в маленькую коробочку и спрятать ту в укромное местечко, чтобы любоваться подальше от посторонних взглядов. — Я надеялся на это, — шепчет он заполошно, боясь сорваться и не договорить. Слова клубятся в груди, раздражают горло, и ему приходится сделать глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Ну, что, может, мы с тобой будем чуть больше, чем просто знакомые. — Я так сильно влип в тебя еще когда увидел в магазине с перчатками, Сынмин. Неужели ты думал, что я бы сдался и не попытался еще несколько раз? — улыбается озорно старший, и на дне карих глазах он видит эти задорные огоньки, подпаляющие его изнутри. — Я чувствовал это. — Как? — Не знаю. Просто по первому взгляду на тебя, по первой твоей реакции на мою странность, понял, что, возможно, моя родственная душа не такая уж и эфемерная, как пытаются доказать в умных книжках. — Я… ты мне понравился задолго до этого, — честно признается Сынмин. Его не смущает, что он сидит на чужих коленях, что они на голом полу, а старшему наверняка неудобно держать столь тяжелый вес на себе. Они лишь делят одно дыхание на двоих. Живут моментом и стараются поддержать тлеющие угли так, чтобы они разгорелись еще ярче. — Ты был слишком добр ко мне, а еще… не знаю почему, но не выходил из моей головы. Только не сильно обольщайся, — бурчит под конец Сынмин, прежде чем ощущает влажный теплый след на своей щеке. Минхо отстраняется от него с лукавой чеширской улыбкой. Беззаботно пожимает плечами, как будто бы не поцеловал только что своего соулмейта, чуть промазав мимо губ. Свободная ладонь аккуратно прижимается к пояснице, двигая ближе. Между ними ни сантиметра лишнего. И это так интимно, но совсем не пошло, что Ким вновь расслабляется под успокаивающими прикосновениями. — Я знал, что ты всё время что-то скрывал, щенок, — хмыкает Ли. — Но не волнуйся, я буду любить тебя в любом случае. Ким расслабляется окончательно, выдыхая всё то напряжение, что копилось в нем эти несколько мгновений. Он смеется, слабо, но так счастливо, когда в очередной раз бодает лбом чужое плечо, получая в ответ игривый тычок под ребрами. Он расслабляется, потому что знает, что Минхо его удержит. В квартире тепло. Они прижимаются телами на одной узкой кровати в попытках добрать тепла, которого недоставало столько лет. Минхо аккуратно зарывается пальцами в каштановые волосы. Массирует, как маленького щеночка. Целует в макушку, пока ноги под одеялом невольно сплетаются вместе. Сынмин сопит ему в плечо. После слёз тому хотелось лишь одного: спать и быть рядом с хёном. Отказать парню, чьи глаза светились от счастья и пролитых слез, было преступлением. Так что вечер постепенно сменялся ночью. Они были вдвоем. Часы мерно тикали на стене, как в старые-добрые, пока коты лазали в другой комнате, решив не мешать двум новообретенным людям. Каштановые волосы мягкие наощупь. Горячее дыхание согревает кожу и, может быть, самую малость, но младший пускает на него слюни во сне. Ли не чувствует отторжение. Каким бы брезгливым он не был, сейчас счастье слишком переполняло его. Еще в первый раз, когда он увидел эти карие глаза и строгий наряд в однотонных цветах, он понял, что это мило. Мило то, как неловко улыбался парень в ответ на комплименты. Мило, как он смущался лишний раз, как пытался перебороть робость своими язвительными комментариями, подлезая под руку, как настырный щенок, требуя внимания и ворча от него одновременно. Рядом с ним было спокойно. Стабильно. Телефон загорается в полной темноте, вырезая маленький кусочек их мира. Пишет Чанбин. Интересуется, куда он пропал и придет ли на тренировку сегодня вообще. Ли не уверен в своих действиях, потому медлит. Внутри клубится бесконечная радость и желание рассказать всему миру о его маленьком сокровище, что так уютно посапывало в его объятиях, полностью расслабившись. Руки обвили его туловище, как коалы свое дерево. Даже во сне Сынмин забавно морщил нос и выдыхал местами резко. Хочется сфотографировать его и отправить другу, с хвастливой надписью написать «мой», а потом выключить телефон, не дожидаясь ответа и шквала негодования. Но они взрослые люди, думающие о личных границах, так что лаконичное «нет» — единственное, что показывает его участие в диалоге. Телефон возвращается на прикроватную тумбочку. Рука — в волосы соулмейта. Минхо впервые за этот вечер полноценно выдыхает, прикрывая глаза. Он улавливает треск часов, далекое мурчание котов, которые топают рядом с дверью, но не смеют зайти внутрь, точно понимая что-то про себя. Он улавливает легкий аромат ментолового шампуня со своих волос. Улавливает аромат выпечки с одежды Сынмина. Тяжесть одеяла, что укрывало их двоих, вызывая потливость. Вот только убирать его никто не спешит. Он долго искал свою родственную душу. Натыкался на холодный озноб, неприятные мурашки по коже и безразличие в глубоких глазах. Ладони переставали греться даже от батареи. Становилось тошно с каждым днем сильнее, как бы сильно он не хотел скрывать это за маской счастливого парня. Отчаиваться было рано. Он принимал ошибки как данность и просто двигался дальше, пока не решил сменить вуз, факультет, переехать в квартиру поближе к спальному району. Пока не встретил того, кто навсегда теперь изменит его жизнь. Минхо был уверен в этом и нисколько не боялся грядущих перемен. Сколько проходит времени, никто не знает. Он просто смотрит в окно, где летали хлопья снега под уличным светом фонаря. Слышал краем уха разговоры на улице. Вслушивался в мерное дыхание парня подле, вбирая каждой клеточной кожи эту красивую композицию. Телефон больше не шумел. Лаконичные ответы всегда давали понять, что он не в духе распространяться о своей жизни. Чанбин это знает. Возможно, завтра утром его гаджет будет разрываться от уведомлений, но не сейчас, не в его редкую минуту спокойствия. Сынмин начинает ворочаться чуть позже, когда дремота постепенно обвивала свои конечности вокруг старшего, уповая усыпить его быстрее. Он причмокивает губами. Моргает отстраненно, смотрит на плечо, где теперь красовалось маленькое темное пятно. Милый. Минхо больше не скрывает своей улыбки. Щелчок. Младший внезапно поднимается с его груди, опираясь руками по бокам и нависая над сонным лицом хозяина квартиры. Моргает еще несколько раз. На его лице красивая маска удивления и в то же время спокойствия. Пальцы продолжали касаться самыми кончиками оголенного предплечья, передавая приятные импульсы. — Всё хорошо? — интересуется вежливо парень, подмечая, как очаровательно чуть припухшее ото сна и слез лицо младшего, и каким мягким казались его черты теперь, после всего того, что произошло между ними. — Да. Я, честно, думал, что мне это приснилось. — То-то я думаю, ты меня совсем обслюнявил, как щеночек, — хмыкает старший, замечая, как легкий оттенок покрывает уши собеседника. Сынмин взгляд не отводит, но украдкой поглядывает на пятнышко. — Не обольщайся. Я просто представил на месте тебя корн-дог. — И как, было вкусно? — Не знаю, не пробовал ведь. Минхо кашляет от неожиданности, прежде чем слышит мелодичный смех парня. Подлец. Оказывается, не только он тут умеет вставлять случайные фразочки и смущать людей своими репликами. Ну посмотрим еще, кто кого. — Ложись обратно, — говорит старший. — Хорошо. Тишина. Сынмин прикрывает глаза, устроившись удобно на груди. Стук сердца. Он равномерный, тягучий и плавный, не обеспокоенный никакими заботами, никакими делами и проблемами, которые поджидают их на выходе из комнаты, их уютного мира. Одеяло возвращают на место, укрывая спину сверху. Жарко. Очень жарко, но это лучше, чем холод, чем то морозное одиночество и отшельничество. Сынмин не может пожаловаться на судьбу. Он ей искренне благодарен. Старший выводит незамысловатые узоры на его спине руками, а единственное, что хочется сделать ему вновь — это заплакать. Но больше не от тяжести мыслей, не от груза бесконечных ожиданий. Ему хотелось просто порадоваться за себя. Искренне. Хотя бы раз в жизни отпустить всё то, что когда-то копилось его в руках, как несколько часов назад, там, на кухне, когда хён принимал к себе поближе и успокаивающе мурчал какие-то утешения, пока голос слегка подрагивал. Они оба предпочитали не замечать этого, упиваясь близостью. Их первым совместным моментом без страха. Его не волновало ничего. Не беспокоил сам факт того, что он когда-то был одинок и нелюдимым. Бесконечное умиротворение разливалось по его уставшему телу. Минхо действительно держал его всё это время, не отпуская ни на секунду, прижимая к себе и грея добротой. Горло царапает. Странно так. Хочется сказать так много, но в то же время ничего не приходит на ум. Старший тоже не спешит подбирать слова, он лишь задумчиво водит пальцами по его спине поверх одеяла. Возможно, это напоминает о доме. О материнской любви, когда он поет тебе колыбельную перед сном, а ты лежишь на кровати и понимаешь, что ничего плохого и страшного в этом мире нет, пока рядом с тобой находится близкий человек. Возможно, это одно из тех чувств, которые он постоянно заталкивал подальше, лишь бы не вспоминать и не жалеть, что время идёт так быстро, а теперь он совсем один. Кто они теперь друг другу? Ким боится спросить, хотя рационально понимает, что это важная часть и ее не избежать, как сильно этого не желал разум и тело. Воспоминание о поцелуе всё еще свежо в памяти. Хочется вновь стать чуточку ближе, ощутить эти размытые границы, эту огромную любовь. Сынмин прикрывает глаза, прислушиваясь к грохоту за ребрами. Минхо спокоен. Он задумчив, может, самую малость отстранен, но никак не взбудоражен. Как будто бы недостающий кусочек пазла сразу встал на место, а полноценная картинка удивила его, угомонив клубок мыслей. Сынмин хочет так же. Не может не, потому решается первым, сделав глубокий вдох, задав важный вопрос. — Минхо, кто мы теперь друг другу? — А чего ты хочешь? — Я первый спросил, — бурчит недовольно Сынмин, порываясь подняться и посмотреть в глаза этому наглому хёну, вот только руки прижимают его ближе, не позволяя взбунтоваться окончательно. — Мы соулмейты, мы связаны, мы любим друг друга, — перечисляет будничным тоном старший, как будто бы такое происходит повсеместно в их жизни. Много раз и теперь нечему удивляться. — И я очень сильно хочу поцеловать тебя. Есть еще что добавить? — Что ты такой медленный тормоз, потому что я тоже этого хочу, — ворчит и кусает в ответ парень, когда его макушки ласково касаются, оставляя легкий флер ментолового шампуня. Пахнет вкусно. — И это всё? Где обещанные признания в любви, долгожданные объятия? — Какой капризуля, — мягко журит его старший, хотя сам смеется. Сынмин позволяет себе улыбнуться, краешком губ, чтобы не было заметно. — Мы сейчас чем занимаемся, по-твоему? — Лежим. — Правильно, лежим в руках друг друга. Чем тебе не романтика и долгожданные объятия? — Всё равно, не увиливай от моего вопроса, хён, — ему не хочется ныть и канючить, как это делал Джисон рядом с Феликсом, но подле Минхо слишком уютно и безопасно, чтобы воспротивиться случайному порыву. — Мы теперь встречаемся? — Я хочу, а ты? — Я тоже. — Тогда встречаемся, — кивает согласно Ли. Вот так просто? Сынмин невольно поднимается на локтях и смотрит на причудливую улыбку собеседника. И всё? Не будет никакой драмы, никаких выяснений отношений, бумажной бюрократии и разглагольствований «стоит ли» и «не надо ли»? Разве можно так упростить столь сложный этап? Бред. Сынмин хочет сказать это вслух, вот только его щек аккуратно касаются чужие горячие ладони, мягко оглаживающе скулы. Минхо так сильно влюблен в него. Не могло остаться никаких сомнений после одного ответного взгляда в эти шоколадные глубокие омуты, всего того, что сделал для него старший. Сынмин глуп. И он понимает это ровно тогда, когда его глупость неожиданным образом растворяется в лёгком поцелуе, позволяя быть свободным от предрассудков. — Ты в порядке? — шепчет он, отстраняясь на мгновение. Сынмин открывает глаза, которые наверняка опухли ото сна, и начинает понемногу злиться на излишнюю мягкость. Но не может. На него смотрят, как на самое ценное, что только есть во всём мире, и это прибавляет мурашек по коже. — Да. Легкая улыбка, оголяющая передние зубы, говорит больше слов.

***

Сынмин просыпается утром от чего-то тяжелого на своей груди. Вначале он думает, что задыхается. Нервно выдыхает и открывает глаза, замечая рыжего кота, что смотрел на него с толикой любопытства. Рядом пустая часть кровати, одеяло полностью укрывает его тело, вынуждая поежиться от приближающегося холодка. Улыбка невольно расцветает на губах, пока он смотрит на маленького нарушителя спокойствия. — Привет, как твои дела? Суни молчит, прежде чем поднимается и начинает топать своими маленькими лапками по груди поверх одеяла, точно в попытках нащупать мышцы своего подопытного. Сынмин смеется. Грудная клетка дрожит, из-за чего кот спрыгивает на пол. Смотрит на него пристально несколько секунд, прежде чем показательно отворачивается и уходит из комнаты. Маленький проказник всё никак не мог привыкнуть, что Сынмин может остаться ночевать в комнате хёна, особенно после тяжелого дня или зачета, который высосал все силы. Они притираются еще некоторое время. Хотя рядом со старшим кот мгновенно преображается и становится покладистой лапочкой, которая даже не брезгует присесть рядом с незнакомым человеком. Смешной. На нём футболка Минхо бледно-зеленого цвета. Слегка потертая от длительной носки, но широкая и комфортная, мягкая. Её Сынмин забрал примерно через неделю после начала отношений, когда вновь случайно уснул на чужой груди, внимаемый шепоту и бурчанию своего парня, читавшего новеллу. Ворчание успокаивало его лучше любого снотворного. Иногда он сквозь дремоту чувствовал горячую руку, что гладила шею и иногда касалась оголенных участков лопаток, не заходя дальше. Это был скорее бессознательный жест. Желание почувствовать под собой тепло любимого человека и успокоить бушующие мысли. Они стали больше обниматься. По утрам, когда шли на пары в университет, вне зависимости от того, помятые они или нет, в дутых куртках, с мешками под глазами или нет. Оказывается, Минхо тоже не идеален. Иногда забывает взять с собой поесть, так что в сумке всегда находится запасной дополнительный батончик, которые больше не скармливался Джисону, а переходил из рук в руки старшего, стеснительно улыбающегося на такой милый жест. Иногда может проморгать остановку, а потом брести хвостиком за Сынмином, который держит его за руку слишком крепко для обычных отношений. Без перчаток. Перчатки, кстати, рядом с ним оказались не нужны. Он ощущал всё то тепло в достатке и больше никогда не надевал их, если в поле зрения оказывался возлюбленный. Возлюбленный. Они ведь действительно, в самом деле, как взрослые люди, находились в романтических отношениях, желали друг другу спокойной ночи и иногда даже недолго дулись на игнор в соцсетях. Недолго, потому что оба взрослые. Понимают, что не всё в этом мире случается по их хотению и велению. Сынмин встает с кровати и моментально прячет босые ноги в тапочки. Раньше он никогда бы себе такого не позволил. Вот только статистика, собранная самим парнем за текущую неделю, показывает, что голыми ступнями легче всего отогреваться от кусачего мороза, особенно когда Минхо ноет о холодных пальцах ног и нарочно щекотал его под ребрами, вызывая мурашки по коже. Тапочки с щенячьими ушками. Он шаркает ногами, пока плетется на кухню, где уже был Ли. Рядом с ним на полу восседал Суни, очевидно, успевший нажаловаться на нерадивого человека, что так жестко поступил с ним, столкнув с кровати. Будь у того возможность, обязательно так бы и передал. — Доброе утро, — приветствует его старший, продолжая переворачивать блины на сковородке. На столе уже стояли чашки с чаем, от которых исходил пар. — Доброе. Сынмин сонный и очень уязвимый в таком состоянии. Его нельзя беспокоить, нельзя тыкать иголками дикобраза, а еще игнорировать (ничего из этого Ли никогда не делал). Потому Сынмина нельзя винить, когда он шаркает тапочками и встает позади парня, вжимаясь лицом в стык плеча и шеи, вдыхая запах кожи и персикового геля для душа. Руки аккуратно обвивают торс. Волосы наверняка щекочут оголенную кожу. Губы мажут случайно, пока голова устраивается поудобнее в теплом местечке. — Всё в порядке? — спрашивает Минхо, и это его самый любимый вопрос. Не обходится ни один день без этой фразы по внутреннему счетчику младшего. Он мычит вяло, прижимаясь еще ближе, чтобы добрать остатки того тепла, которые унес с собой хозяин квартиры, решив встать пораньше. Конечно, встал он, чтобы приготовить что-то съестное своему не-гостю, но суть ведь от этого не меняется. Что-то теплое и пушистое касается ног. Сынмин замирает, боясь подвинуться, понимая, что это Суни. Он трется о него, обвивает голень хвостом, прежде чем мяукает, привлекая внимание. Приходится оторваться от теплого человека и присесть на корточки рядом с питомцем. Тот смотрит на него всё с тем же знакомым прищуром, однако не уходит. Сидит некоторое время, прежде чем делает пару шажочков вперед и ластится мордочкой об открытую коленку младшего. Внезапный вдох. Не выпускать воздух, не двигаться, не спугнуть. Рука висит в воздухе от явного желания пригладить пушистые ушки и шёрстку, но он молчит. Стоически терпит эту своеобразную пытку, улавливая смех краем уха. — Вас нужно сфоткать и подписать: грозный Ким Сынмин пугается безобидного кота. — Тш-ш, — шипит он на старшего, боясь, что тот спугнет момент. — Погладь его, он ведь не просто так возле тебя сегодня крутится. Сынмин смотрит с неуверенностью на соулмейта. Потом на кота. Тот продолжал свое излияние любви, не обращая внимания на глупых людей. Что ж, он попробует, один раз, а даже если его рука пострадает вновь и будет испещрена ранками, то рядом есть тот, кто ему поможет. Рука аккуратно ложится на пушистую голову питомца. Тот замирает на несколько секунд. Смотрит своими красивыми глазками прямо в душу парня, вызывая волну умиления и какого-то агрессивного желания затискать такого хорошенького мальчика. Но он этого не делает. Лишь чешет рядом с ушком, переходит с головы на спинку, пока сам Суни подставляется под его прикосновения, выгибает спинку, чтобы получить больше ласки. Удивительно. Сынмин чувствует, как щиплет глаза, но стойко сдерживается, шмыгая носом и продолжая гладить питомца, учуявшего смену настроения. Суни смотрит на него своими широкими омутами, прежде чем касается аккуратно лапкой кромки шорт, будто бы интересуясь, всё ли в порядке. Они так с Минхо похожи. В какой-то мере. Ли наблюдает за ними с легкой улыбкой. Готовит завтрак и выдыхает, когда Суни окончательно снимает колючие шипы и позволяет себе немного ласки в сторону малознакомого человека. Интересно, могут ли животные тоже оттаивать? Если так, то кот определено сделал это, раз залезает следом на колени парня, стоит тому усесться на стуле. Подогнув под себя лапки, он мурчал, пригревшись рядом с теплым человеком. — Только не затопи мне кухню слезами, — морщится Ли, лишь бы скрыть дурацкую улыбку в глазах. — А так хотелось, — показывает язык Ким, притихнув. Суни зевает, широко раскрыв рот, мяукает и окончательно замолкает, устроившись поудобнее. Зеленая футболка будет вся в кошачьих волосах. Сынмин будет бурчать, собирая шерсть специальным роликом, а кот показательно дуться в ответ на причитания человека. Вот только это всё будет потом, минут через сорок. А пока они втроем на уютной кухне, где тишина, покой и бесконечное тепло, разделенное на троих, вкусный завтрак и поцелуй в щеку для хорошего начала дня. Сынмин жмурится, чувствуя, как что-то в груди расцветает крупными лепестками, щекоча ребра и вызывая улыбку на лице. Он уверен, что этому есть название. «Любовь».