Net léift, mee éiwegkeet

Тишина началась на следующий день после их ночного столкновения. Она была другой. Не напряжённой, не заряженной. Она была пустой. Как будто Чонгук просто выключил рубильник. Он перестал приходить на общие завтраки. Госпожа Ли, избегая взгляда Юнги, сообщала, что «господин Чонгук уже уехал в офис» или «завтракает в кабинете». Встречи по филиппинскому проекту он вёл с холодной, безупречной эффективностью, глядя не на Юнги, а куда-то в пространство за его плечом. Он отвечал на его вопросы односложно, не вступал в полемику, не оспаривал его расчёты. Он просто… принимал к сведению. Как будто Юнги был не партнёром, а одним из многих менеджеров. Сначала Юнги воспринял это как новую тактику. Очередной ход в их вечной игре. Он отвечал тем же — ледяной профессиональностью, погружался в работу с удвоенной силой, доводя каждую деталь до идеала, чтобы не дать Чонгуку ни малейшего повода для критики. Но критика не последовала. Никакой реакции вообще. Его блестящие решения, его рискованные, но просчитанные ходы встречали лишь кивок и сухое: «Утверждено. Делайте». Это сводило с ума сильнее любой ярости. Вечерами Чонгук задерживался в офисе до поздней ночи. Юнги, возвращаясь в пентхаус, находил его кабинет пустым, но с работающим компьютером и остывшей чашкой кофе — признаки недавнего присутствия. Они разминулись на считанные минуты. Это не могло быть случайностью. Однажды ночью, около двух, Юнги, мучимый бессонницей, вышел на кухню за водой. И услышал звук — глухой, приглушённый смех. Женский смех. Он замер, словно лёд пролился по позвоночнику. Звук доносился из кабинета Чонгука. Дверь была приоткрыта. Он подошёл на цыпочках. В щель он увидел Чонгука, сидящего за столом. На большом экране телеконференции была включена камера. На экране — молодая, эффектная женщина с каштановыми волосами. Она улыбалась, что-то оживлённо рассказывала. Чонгук слушал, откинувшись в кресле, с тем самым выражением лёгкой, заинтересованной улыбки, которую Юнги видел у него на переговорах. Но сейчас это было не на переговорах. Было два часа ночи. Юнги не расслышал слов. Он видел только её оживлённое лицо, её жесты, и то, как Чонгук смотрел на неё. Не так, как смотрел на него — с вызовом, с яростью, с одержимостью. Смотрел… спокойно. Нормально. Как на приятного собеседника. Кровь ударила в виски. Ревность, острая, ядовитая, слепая, впилась когтями в его внутренности. Он отшатнулся от двери, как от раскалённого железа, и почти побежал обратно в свою комнату. Он стоял посреди темноты, дыша как загнанный зверь, и его трясло. От гнева. От унижения. От панического страха, который он отказывался признавать. Кто она? Новая игрушка? Коллега? Партнёр? Почему он с ней в два часа ночи? Почему он смеётся? Разум пытался успокоить: деловая встреча, разница в часовых поясах, ничего особенного. Но сердце, искалеченное и запутанное, кричало о предательстве. Чонгук отдалился, чтобы быть с кем-то другим? Чтобы найти того, кто не будет ненавидеть его, бросать вызов, сжигать блокноты? Того, кто будет… проще? На следующее утро за завтраком Юнги был похож на натянутую струну. Когда Чонгук, наконец, появился — бледный, с тёмными кругами под глазами, но безупречный в своём тёмно-сером костюме, — Юнги не выдержал. — Поздняя ночь? — спросил он, и его голос прозвучал неестественно высоко. — Рабочий созвон с сингапурским офисом, — равнодушно ответил Чонгук, наливая кофе. — У них был день. — Судя по смеху, работа была очень весёлой. Чонгук медленно поставил кофейник. Его взгляд, наконец, упал на Юнги. Но это был не тот взгляд, которого Юнги жаждал — не вспышка гнева, не вызов. Это была усталая пустота. — Джина Пак, она глава азиатского департамента по слиянию. У неё своеобразное чувство юмора. Это всё. — В два часа ночи? — язвительно протянул Юнги. — Деловой мир не спит, Юнги. Ты должен бы это знать. — Чонгук отхлебнул кофе и взял планшет, явно давая понять, что разговор окончен. Это было хуже, чем если бы он кричал. Это было полное, тотальное безразличие. Юнги почувствовал, как его собственная ярость, не найдя отклика, превращается в что-то жалкое и беспомощное. Он попытался привлечь внимание. Стал чаще появляться в общих пространствах, когда там был Чонгук. Надевал ту рубашку, которая, как он знал, нравилась Чонгуку (тот однажды в порыве страсти снял её, сказав сквозь зубы: «Чёрт, ты в этом невыносимо красив»). Он громче спорил на совещаниях, провоцируя. Ничего. Стена молчания оставалась непробиваемой. Однажды вечером, отчаявшись, он пришёл в кабинет Чонгука без повода. Тот работал, не поднимая головы. — Что? — спросил Чонгук, не отрываясь от документов. — Нам нужно поговорить. — Говори. Я слушаю. — Не так! — взорвался Юнги. — Ты что, совсем перестал меня видеть? Я для тебя теперь что, мебель?! Чонгук наконец отложил ручку. Он смотрел на него, и в его глазах не было ничего. Ничего. — Что ты хочешь услышать, Юнги? Похвалу? Признание? Ты всё делаешь прекрасно. Ты идеальный стратег. Контракт идёт по плану. Что ещё? — Я хочу… — Юнги запнулся. Чего он хотел? Чтобы тот снова схватил его за горло? Затолкал в стену? Признался в своём безумии? — Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, что меня не существует! — Но ты существуешь. И отлично справляешься. Без моих указаний. Без моего… участия. Разве не к этому ты стремился? Независимость? — Чонгук встал и подошёл к окну. — Ты получил её. Наслаждайся. Отчаяние охватило Юнги. Он подошёл к нему сзади, не решаясь прикоснуться. — Это из-за той ночи? Из-за того, что я сказал? Что я ненавижу тебя? Чонгук вздрогнул, но не обернулся. — Нет. Это из-за того, что ты был прав. Я превратил тебя в монстра. В своего двойника. И теперь я вижу в тебе всё, что ненавижу в себе. И всё, чему завидую. Это трудно выносить. Проще… дистанцироваться. — А эта женщина? Джина Пак? — Спросил Юнги, и ненавидел себя за эту дрожь в голосе. — Какое тебе дело, Юнги? — Чонгук обернулся, и в его глазах впервые за дни мелькнула искра — не гнева, а горького разочарования. — Ты же ненавидишь меня. Ты каждый день, каждым взглядом, каждым жестом напоминаешь мне об этом. Так какая разница, с кем я общаюсь? С кем провожу ночи? Твоя ненависть даёт тебе моральное право на ревность? Нет. Она даёт тебе только право уйти. Слова повисли в воздухе, острые и смертельные. — Уйти? — прошептал Юнги. — Да. — Чонгук сделал шаг вперёд, и теперь его лицо было близко. Он говорил тихо, но каждое слово било по наковальне. — Ты так яростно цепляешься за свою ненависть, как будто это единственное, что у тебя есть. Хорошо. Пусть будет так. Но я устал быть объектом этой ненависти. Устал от этой вечной войны. Так что вот что: контракт мы пересмотрим. Ты получишь долю в филиппинском проекте, достаточно большую, чтобы восстановить статус семьи Мин. Тебе дадут новые документы. Ты будешь свободен. Можешь уйти. Сегодня. Сейчас. Никто не остановит. Он говорил это, глядя ему прямо в глаза, и в его взгляде не было вызова. Была усталость. И что-то похожее на… прощание. Юнги почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это был не тест. Это была капитуляция. Чонгук отпускал его. Давал то, чего он, казалось, хотел с первого дня — свободу. И от этой свободы стало невыносимо страшно. — Зачем? — выдохнул Юнги. — Почему сейчас? — Потому что я не могу больше, — просто сказал Чонгук. Его голос надломился. — Я не могу каждый день видеть, как ты меня ненавидишь, и знать, что вложил эту ненависть в тебя сам. Я не могу спать, зная, что ты лежишь в соседней комнате и мечтаешь о моём крахе. Я устал ломать тебя и видеть, как ты собираешься заново, становясь только сильнее. Это… исчерпывает. Так что уходи. Пока я ещё могу тебя отпустить. Он отвернулся, словно не в силах больше смотреть на него. — Документы будут готовы завтра утром. Госпожа Ли поможет со сбором вещей. Я не буду здесь. Чтобы не усложнять. И он ушёл. Снова в свой кабинет. Хлопнула дверь. Юнги остался один посреди огромной, пустой гостиной, и его мир, построенный на ненависти, борьбе и этой больной привязанности, рухнул в одно мгновение. Он не пошёл за ним. Он не мог. Его ноги были как из свинца. Он опустился на диван, уставившись в пространство. Свобода. Она была так близко. Он мог взять её. Восстановить имя Мин. Уйти. Начать всё заново. Без цепей, без унижений, без этой ежедневной битвы. Но мысль об этом вызывала не облегчение, а паническую, всепоглощающую пустоту. Что он будет делать без этого вызова? Без этого напряжения, которое заряжало его каждое утро? Без этих острых, режущих взглядов? Без Чонгука? Даже если этот Чонгук был его мучителем, тюремщиком, самым большим врагом… он также был единственным человеком, который видел его настоящим. Который не боялся его. Который боролся с ним на равных. Который… нуждался в нём, пусть и в своей извращённой манере. Он провёл всю ночь без сна, сидя в темноте. Он перебирал в памяти всё: первую брачную ночь, полную боли и унижения; взгляд Чонгука, когда он защитил его от Чхве; тот поцелуй на террасе после ужина с Танакой; момент, когда он принял ключ; их яростные споры и ещё более яростные примирения. Это была не любовь. Это было что-то более тёмное, более сложное и более прочное. Утром на столе в его кабинете действительно лежала толстая папка с документами. Контракты о выходе из брака с минимальными финансовыми потерями для семьи Чон (скорее, с доходами для него), предложения о доле в бизнесе, новые паспорта на имя Мин Юнги. Всё было чисто, юридически безупречно. Работа проделана за одну ночь. Чонгук не спал, оформляя ему свободу. Госпожа Ли стояла в дверях, её лицо было печальным. — Молодой господин… машина готова. Куда прикажете везти вещи. Юнги не ответил. Он взял папку, листая страницы. Всё было здесь. Каждый путь к отступлению был проложен. Оставалось только подписать. Он сел за стол, взял ручку. Она была тяжёлой, как гиря. Он поднёс её к бумаге… и замер. Его рука дрожала. Перед глазами встало лицо Чонгука — не надменное, не жестокое, а то, усталое и пустое, каким он видел его вчера. «Я не могу больше». Он швырнул ручку об стену. Она отскочила с глухим стуком. — Никуда я не поеду, — сказал он, не глядя на госпожу Ли. — Но, господин… документы… —К чёрту документы! — Он встал, схватил папку и с силой швырнул её в камин, который был холодным и пустым. — Сожги их. Или выбрось. Не важно. Я не ухожу. Он вышел из кабинета, прошёл через весь дом и распахнул дверь кабинета Чонгука без стука. Тот сидел за столом, глядя в окно. На столе перед ним стоял нетронутый бокал виски. Он не обернулся. — Я передумал, — сказал Юнги, его голос звучал хрипло от бессонницы, но твёрдо. — Я не ухожу. Чонгук медленно повернулся. Его лицо было серым, глаза — пустыми. — Почему? Чтобы продолжать меня ненавидеть? Чтобы мучить нас обоих? — Да! — крикнул Юнги. — Да, чтобы ненавидеть! Чтобы мучить! Чтобы бороться! Потому что это всё, что у нас есть! И это… это лучше, чем ничего! Лучше, чем эта пустота, в которую ты превратил всё! Он подошёл к столу, упёрся в него руками, наклонившись так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Ты думаешь, ты один устал? Я тоже устал! Я устал ненавидеть тебя каждую секунду! Но я также устал… бояться, что этой ненависти не станет! Что останется только… это! Пустота! Ты отнял у меня всё, Чонгук! Мою семью, мою фамилию, мою независимость! Ты не можешь просто выбросить меня, как использованную вещь, когда тебе надоест играть! Ты создал меня заново! Так будь добр, неси ответственность за своё творение до конца! Слёзы, которых он не позволил себе всю ночь, наконец хлынули. Они были тихими, без рыданий, просто текли по щекам, оставляя солёные следы. Он не вытирал их. — Я не знаю, что я чувствую к тебе. Ненависть? Да. Желание? Иногда. Зависимость? Почти наверняка. Но я знаю одно: я не могу уйти. Потому что где бы я ни был, я буду искать твой взгляд в толпе. Ждать твоего вызова. Скучать по этой войне. И я предпочитаю быть здесь, в аду, где ты есть, чем в раю, где тебя нет. Он выдохнул, его тело обмякло от изнеможения. — Так что делай что хочешь. Игнорируй меня. Найди себе другую игрушку. Уйди с головой в работу. Но не предлагай мне уйти. Потому что это единственное, чего я не приму. Никогда. Он повернулся и пошёл к двери. Его шаги были неуверенными. — Юнги, — тихо позвал его Чонгук. Юнги остановился,но не обернулся. — Что? — Подойди сюда. Юнги обернулся. Чонгук смотрел на него, и в его глазах наконец-то появилось что-то живое. Боль. Раскаяние. И что-то похожее на… облегчение. — Подойди. Пожалуйста. Юнги медленно вернулся к столу. Чонгук встал, обошёл его и остановился перед ним. Он поднял руку, коснулся мокрой от слёз щеки Юнги большим пальцем. — Я боялся, — прошептал он. — Боялся, что ты уйдёшь. И поэтому решил отпустить первым. Чтобы это не выглядело как поражение. Чтобы это был мой выбор. Но это была ложь. Я не хотел тебя отпускать. Я просто… не знал, как ещё остановить эту боль. — Какая боль? — тихо спросил Юнги. — Боль от того, что ты рядом, но ненавидишь меня. Боль от того, что я вложил в тебя всю свою одержимость, а в ответ получил только отвращение. Боль от того, что я, кажется… — он замолчал, с трудом подбирая слова, — что я, кажется, нуждаюсь в тебе больше, чем ты во мне. И это унизительно. Юнги закрыл глаза, чувствуя прикосновение его пальца. Оно было тёплым. Настоящим. — Я не ненавижу тебя, — сказал он, и это была самая трудная правда, которую он когда-либо произносил. — Я ненавижу то, что ты со мной сделал. Ненавижу себя за то, что позволил. Но тебя… тебя я не могу ненавидеть до конца. Потому что ты — часть меня теперь. Самая тёмная, самая опасная, но самая… живая часть. Чонгук притянул его к себе, обнял. Это не было объятием страсти или доминирования. Это было объятие утопающего, который нащупал другую руку в ледяной воде. Юнги уткнулся лицом в его плечо, и его тело сотрясали беззвучные рыдания — от усталости, от страха, от облегчения. — Я не уйду, — пробормотал он в ткань его пиджака. — Не заставляй меня снова выбирать. — Хорошо, — прошептал Чонгук в его волосы, его голос дрожал. — Хорошо. Оставайся. Ненавидь меня. Делай что хочешь. Но оставайся. Они стояли так долго, пока первые лучи солнца не осветили комнату. Стена молчания была сломана. Не любовью. Не примирением. Но взаимной потребностью двух сломленных людей, которые поняли, что их раны подходят друг к другу, как части разбитого зеркала, и только вместе они могут составить хоть какое-то целое, пусть и искажённое, пусть и режущее краями. Чонгук не вернулся к своей прежней тактике. Он перестал игнорировать. Но их взаимодействие изменилось. Стало менее яростным, более… осторожным. Как будто они оба, наконец увидев глубину своей зависимости друг от друга, испугались её и теперь ступали по тонкому льду, боясь провалиться в пучину чувств, которые не могли назвать. А папка с документами о свободе так и сгорела дотла в холодном камине через несколько дней, когда Юнги, наконец, разжёг огонь. Он смотрел, как пламя пожирает бумагу, превращая её в пепел, и чувствовал, что сжигает последний мост к иллюзии, что у него когда-то был выбор. Он был пленником. Добровольным пленником. И его тюремщик был таким же заложником, как и он. И эта тюрьма, выстроенная из ненависти, зависимости и взаимной потребности, стала единственным домом, который они оба признавали.