AM I NOT WANTED?

В больнице пахло антисептиком и едва уловимым сладковатым запахом детского сиропа от кашля. С самого утра у Шаоюй была высокая температура, его кожа покраснела, а глаза остекленели, но он всё равно пришёл на прививку Арахиса, потому что Хуа Юн не хотел оставлять его одного. Энигма всё это время сидел, прижав Шаоюй к себе, одной рукой медленно поглаживая его по плечу, и говорил тихим успокаивающим голосом всякий раз, когда Шаоюй вздрагивал. Арахис наблюдал за ними, сидя на стуле рядом и нервно болтая ногами. Его окликнули. Он выпятил грудь и направился в комнату, как воин, идущий на битву, хотя уже вцепился в руку Шаоюй. Хуа Юн попытался мягко потянуть его за собой, но Арахис отказался и прошептал, что Шаою должен остаться. Шаоюй улыбнулся сквозь пелену лихорадки и погладил ребёнка по щеке, пообещав, что не сдвинется с места, пока Арахис не вернётся. Прививка прошла быстро. Было больно, как от ожога. Арахис зашипел, выругался себе под нос и попытался сделать вид, что ничего не произошло. Но едва медсестра приложила ватку к его руке, как он вышел из кабинета и забрался прямо на колени к Шаоюй, уткнувшись лицом ему в шею, потому что только там боль утихала. Хуа Юн слегка улыбнулся, самодовольно и в то же время нежно, как будто ему нравилась эта тайная слабость его мужа и их ребёнка. Он наклонился и прошептал что-то на ухо Шаоюй, от чего тот легонько шлёпнул его, пробормотав что-то о том, что дети смотрят. Это знакомое чувство уюта окутало их троих даже в стерильной палате. Но уют никогда не длится вечно. Когда Арахис подошёл к торговому автомату, чтобы купить себе шоколадку, он услышал голоса неподалёку. Две медсестры шли по коридору и перешёптывались. – Это Альфа, который чуть не умер при родах. Сильная кровопотеря. Его едва спасли. – А этот ребёнок — сын Энигмы. Говорят, Энигма сошёл с ума в отделении неотложной помощи. Сказал, что умрёт вместе с ним. Арахис замер. Его пальцы сжали шоколад. К ним присоединился ещё один голос. Голос пожилого врача. Арахис незаметно съёжился. – Шэнь Вэньлан заботился о ребёнке все эти три года. Все знают почему. Хуа Юн не мог даже смотреть на малыша, не вспоминая о пережитой травме. Должно быть, им обоим было тяжело. Персонал отошёл в сторону. Их голоса стихли. Арахис вернулся к Шаоюй и Хуа Юну. Шаоюй, который дышал слишком часто, с ещё горячими от лихорадки щеками, который всегда ему улыбался, который всегда целовал его в лоб, когда он разбивал коленку, который укрывал его по ночам. А потом его взгляд переместился на Хуа Юна. Его папа Хуа Юн был высоким. Сильным. Невероятно заботливым. Всегда прикасался к Шаоюй. Никогда не прикасался к Арахису, разве что для того, чтобы увести его от неприятностей. Арахис опустил голову. Его маленькие ручки сплелись вместе. Так это было правдой. Из-за него папе Шаоюй стало плохо. Он чуть не убил его. Если бы он не родился ... Возможно, Шаоюй никогда бы не страдал. Возможно, Хуа Юн не выглядел бы таким сердитым все время. Может быть, Хуа Юн не стал бы избегать объятий так, как он обнимал Шаоюя. Может быть, без него все было бы лучше. Его горло болезненно сжалось. Он не плакал. Он никогда не плакал. Но он почувствовал, как что-то тяжёлое легло ему на грудь. Как будто кто-то положил ему на сердце камень и велел улыбаться, как будто всё в порядке. – Арахис, — позвал тихий голос. Шаоюй. Арахис быстро моргнул и подбежал к нему. Шаоюй протянул руку и притянул его к себе. Он прижался пылающей щекой к волосам Арахиса. – Ты сегодня отлично справился, — слабо прошептал Шаоюй. – Ты был таким храбрым. Арахис подавил всхлип. – Да. Я был в порядке. Шаоюй слабо улыбнулся. – Хороший мальчик. Арахис прижался к теплому боку Шаоюя, нежно обхватив его руками и боясь сжать слишком сильно, чтобы не сломать. В груди у него защемило от мысли, что он чуть не лишился этого тепла, даже не успев его ощутить. Хуа Юн положил руку на колено Шаоюя и нежно погладил его. Его голос звучал строго, но срывающимся от волнения. – Тебе не стоило приходить сегодня. Я мог бы справиться с ним один. Шаоюй медленно покачал головой. – Нет. Арахис был напуган. Я не мог позволить ему прийти одному. Арахис почувствовал на себе взгляд Хуа Юна. Впервые Арахис не оглянулся. Вместо этого он опустил взгляд на свои ботинки. Хуа Юн нахмурился. – Тебе больно? Арахис покачал головой. Шаою тихо всхлипнул и закрыл глаза. — Юн... может, пойдём домой, малыш? У меня голова кружится. Хуа Юн тут же поднял его на руки, держа так, словно тот был сделан из чего-то хрупкого. Он всем телом прижался к Шаоюй, защищая его, и от него исходил густой аромат беспокойства. Арахис наблюдал за ними. В его маленькой груди образовалась странная пустота. Они идеально подходили друг другу. Как будто весь мир принадлежал только им, а Арахис был всего лишь ошибкой, которая чуть всё не разрушила. Хуа Юн не заметил, что мальчик молчит. Шаоюй, пребывавший в полубессознательном состоянии, не заметил, как пальцы Арахиса впились в его собственный рукав. Арахис тихо шёл позади них, когда они направлялись к машине. В нескольких шагах от них. Он чувствовал, что заслужил быть там. Его сердце шептало ужасную правду, которую он был слишком юн, чтобы понять в полной мере. Папа Шаоюй чуть не умер из-за меня. И Хуа Юн никогда меня за это не простит.

***

На следующее утро мир продолжал жить своей жизнью, как будто ничего не произошло, но Арахису казалось, что кто-то украл у него все краски. По дороге в школу было тихо. Леле всё пытался заговорить с ним, толкал его в плечо, показывал наклейку, которую получил от Гао Ту, но Арахис только кивал, ничего не говоря. Его лицо оставалось бесстрастным, а взгляд — тусклым. Он не дразнил. Он не смеялся. Он не взъерошивал волосы с напускной драматичностью. Он даже не называл Хуа Юна по имени тем дерзким тоном, который всегда использовал. Он просто молчал. Леле быстро растерялся. Орешек никогда не затыкался. Он был само воплощение шума. Если Орешек молчал, значит, что-то было не так. Что-то ужасно не так. На перемене учитель тоже это заметил. Арахис сидел в дальнем конце скамейки, обхватив руками колени и опустив голову. Ни споров, ни побегов, ни хвастовства, ни угроз жениться на Леле — ничего. Весь класс уставился на него, потому что Арахис был тихим, как падающий сверху дождь. Неестественно. Неправильно. Но Арахис только крепче обхватил колени руками. Мир вокруг него казался далёким. Дети кричали, учителя называли его по имени, Леле снова и снова шептал его имя, но всё это было как в тумане. Его разум блуждал, и он не мог это контролировать. Слова, которые он подслушал в больнице, эхом отдавались в его голове. Папа Шаоюй чуть не умер Хуа Юн сказал, что умрёт вместе с ним. Он не мог смотреть на ребёнка. Шэнь Вэньлан заботился о нём, потому что Хуа Юн не мог. Каждое воспоминание ранило всё больнее. Перед глазами всё поплыло, и он крепко зажмурился, пытаясь унять острое давление в груди. Когда прозвенел последний звонок, Леле подбежал к нему, потянув за рукав. Его глаза были полны беспокойства и блестели. Но Арахис лишь слегка улыбнулся и сказал, что с ним всё в порядке. Он повторил это, когда учитель спросил его. Он сказал это ещё раз, когда водитель автобуса обеспокоенно посмотрел на него. С каждым разом его голос звучал всё тише. Когда они вернулись домой, Шаоюй спал на диване, всё ещё восстанавливаясь. Хуа Юн сидел рядом с ним и тихо работал за планшетом, свободной рукой нежно поглаживая Шаоюй по волосам. В тот момент, когда Орешек увидел их, у него перехватило дыхание. Он застыл в дверях, и что-то внутри него сжалось так сильно, что это было похоже на физическую боль. Он отступил назад, прежде чем кто-то из взрослых успел заметить выражение его лица. Никто не заметил. Никто его не остановил. Орешек бесшумно прошёл по коридору и проскользнул в свою комнату. Он закрыл дверь и запер её. Ноги его подкосились, и он сполз по двери, пока не сел на пол, прижавшись спиной к дереву. Только тогда упала первая слеза. Это потрясло его. Он был Арахисом. Он плакал, может быть, раз в год. Он был шумным, яростным, драматичным. Дети плакали. Арахис — нет. Он был храбрым мальчиком Шаоюйя. Он был нарушителем спокойствия Хуа Юна. Он был ребёнком, который, по всеобщему мнению, тоже должен был вырасти в Энигму. Он не должен был сломаться. Но он сломался. Он закрыл рот обеими руками, и из его груди вырвались рыдания. Его маленькое тело дрожало так сильно, что деревянный пол сотрясался от его движений. Он свернулся калачиком, прижался лбом к коленям и тяжело, прерывисто задышал. Сначала он старался вести себя тихо. Он не хотел, чтобы Шаоюй услышал. Он не хотел, чтобы пришёл Хуа Юн. Он не хотел снова стать обузой. Но чем больше он об этом думал, тем громче становились его рыдания, пока их не заглушили рукава, которые он прижимал ко рту. Он чуть не умер Он умрёт вместе с ним Он не мог смотреть на ребёнка Орешек так сильно зажмурился, что перед глазами потемнело. Он впился ногтями в свои руки и свернулся калачиком, словно так мог удержать себя в руках, когда казалось, что всё внутри него разваливается на части. Он прошептал что-то себе в рукав, слова прозвучали неразборчиво. – Это моя вина… Из-за меня папа заболел… Хуа Юн ненавидит меня… он так сильно меня ненавидит… Я не должен был здесь находиться… Я не должен был… Я всё сделал неправильно… Я всё сделал… У него так сильно болело в груди, что он прижал маленький кулачок к сердцу, пытаясь унять боль. Но от этого стало только хуже. Каждый вдох обжигал. Каждое воспоминание причиняло боль. Он должен был быть сильным. Он должен был быть весёлым. Он должен был быть грозным. Он должен был защищать Леле. Но сейчас он был всего лишь испуганным маленьким мальчиком, который тонул в чувствах, слишком сильных для него. Он плакал до боли в горле и опухших глаз. Он плакал, пока не стало не хватать воздуха. Он плакал, пока не начал дрожать от изнеможения. Он не знал, сколько времени провёл в таком состоянии. Минуты. Часы. Всё казалось одинаковым. В комнате было тихо. Дом не подозревал, что за одной из закрытых дверей бушует буря. Орешек медленно поднял голову и вытер глаза дрожащими пальцами. Но слёзы продолжали литься. Он снова свернулся калачиком, прижался ухом к колену и тихо прошептал: – Прости… Прости… Я не хотел никого обидеть… Слова эхом разнеслись по пустой комнате. И впервые с самого рождения Орешек заплакал, не сдерживаясь. Он плакал, как ребёнок, который наконец понял, что ему страшно. Он плакал, как мальчик, который считал себя ненужным. Он плакал, как тот, кто не знает, как попросить о любви. Он плакал до тех пор, пока в нём не осталось ничего, кроме тихих прерывистых вздохов и одиноких ударов его маленького сердца, пытающегося сохранить целостность.

***

Шаоюй заметил неладное. В тот вечер в квартире было на удивление тихо. Шаоюй дремал на диване после того, как принял жаропонижающее. Его голова покоилась на подушке, от которой всё ещё слабо пахло ароматом Хуа Юна. Он плыл в лёгкой дымке, то погружаясь в сон, то выныривая из него, и чувствовал, как комната тихо наполняется знакомыми уютными звуками. Обычно к этому времени в комнату врывался Арахис со своим обычным хаосом. Он всегда так делал. Ему всегда было что сказать, что показать или кого подразнить. Но сегодня – ничего. Ни маленьких шажков по коридору. Ни криков, обращённых к Хуа Юну. Ни внезапной тяжести ребёнка, забравшегося к нему на колени. Ни хихиканья, ни, к его ужасу, даже ни единого шалостного поступкаВпервые за много лет в доме воцарилась тишина. Полная тишина. Шаою медленно протёр глаза и сел. Его тело отяжелело от лихорадки, но тишина давила на него сильнее, чем боль в мышцах. Он снова прислушался. Ничего. Слабое беспокойство сдавило его грудь. Арахис никогда не молчал так долго. Даже когда он болел, он всегда приходил к Шаою, чтобы привлечь его внимание, получить ласку или просто похвастаться чем-то детским и нелепым. Мальчику нравилось, когда его обнимали. Ему нравилось цепляться за рубашку Шаоюйя, как крошечному осьминогу. Ему нравилось словесно перепалкиваться с Хуа Юном просто ради самого процесса. Но сегодня он даже не заглянул в комнату. Шаою медленно поднялся, опираясь на стену, когда у него задрожали колени. Из-за жара в голове коридор слегка расплывался перед ним, но он всё равно пошёл. Одна рука скользнула вдоль стены, направляя его к комнате Орешка. Приближаясь к двери, он почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он тихо постучал. Ответа не последовало. Он толкнул дверь. Арахис лежал, свернувшись калачиком, на своей маленькой кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Он крепко прижимал колени к груди, словно пытаясь защититься от чего-то невидимого. Его лицо было обращено к стене, подальше от двери, а крошечные плечи дрожали в тусклом свете, проникавшем из коридора. Шаою подошёл ближе, чувствуя, как болезненно колотится его сердце. Арахис никогда не спал в такое время. И он никогда не спал так тихо. Его дыхание было неровным, тихим и прерывистым. Когда Шаою протянул руку и легонько коснулся его макушки, мальчик вздрогнул. От одной этой мысли у Шаою упало сердце. Он тут же сел на край кровати, не обращая внимания на то, как из-за лихорадки ноет всё тело. Его голос был тихим, но настойчивым. – Эй… нарушитель спокойствия. Что это? Почему ты так рано лёг спать? Арахис не повернулся.Вместо этого он свернулся ещё сильнее.Из его груди вырвался тихий звук, не то слово, не то всхлип. Выражение лица Шаою изменилось. Его взгляд смягчился от беспокойства, а рука слегка дрогнула, когда он убирал волосы Орешка со лба. – Арахис, — прошептал он срывающимся от нежности голосом. — Посмотри на меня. Арахис покачал головой — едва заметное отчаянное движение. Его крошечные пальчики вцепились в одеяло, костяшки побелели. Он ещё глубже зарылся лицом в подушку, прячась. Шаоюй наклонился ближе, забыв о своей лихорадке. – Что-то случилось в школе? Кто-то тебя обидел? Ты плохо себя чувствуешь? У Орешка перехватило дыхание. Послышался тихий всхлип. Он пытался не плакать, но у него ничего не получалось. Шаою увидел на подушке едва заметные, но всё же следы от слёз. – Арахис… милый, ты никогда от меня не прячешься. Иди сюда. Его голос стал мягким и ласковым, как всегда, когда Арахис разбивал коленку или ему снился кошмар. Арахис снова захныкал. Звук был тихим, прерывистым и полным страха, который он не мог выразить словами. Он зажмурился, словно надеясь, что Шаоюй исчезнет, лишь бы не видеть его таким. Шаою медленно и осторожно протянул руку и приподнял одеяло. И его сердце слегка дрогнуло. Лицо Орешка покраснело от слёз. Его ресницы слиплись от засохших слёз. Он выглядел измученным, напуганным и очень маленьким. Он выглядел младше, чем когда-либо за последние годы. – Малыш… – Шаою выдохнул, не в силах сдержаться. Он нежно погладил Арахиса по щеке. – Почему ты плачешь? Что случилось? Арахис снова покачал головой. Его губы задрожали. Он прошептал так тихо, что Шаою едва расслышал его. – Я не хочу, чтобы тебе снова было больно. Шаою замер. Орешек закрыл лицо обеими руками, его плечи дрожали. – Однажды я тебя заразил. Я не хочу, чтобы тебе снова было больно из-за меня. Они сказали, что ты чуть не умер из-за меня. У Шаою перехватило дыхание. Он резко поднял голову. – Что… Пинат заплакал ещё сильнее, его голос дрожал от чувства вины. – Хуа Юн сказал, что умрёт вместе с тобой и оставит меня одного… потому что из-за меня всё пошло наперекосяк. Из-за меня ты чуть не умер. Из-за меня он страдал. Из-за меня все грустили. Я не должен был рождаться. Сердце Шаою разрывалось от боли. Он, не раздумывая, посадил Арахиса к себе на колени, не обращая внимания на боль в мышцах и жар, разливающийся по венам. Ребёнок тут же прижался к нему и зарылся лицом в его грудь. – Нет, — яростно прошептал Шаоюй, крепко прижимая его к себе и положив руку ему на затылок. — Нет. Никогда так не говори. Никогда. Ни разу. Никогда. Арахис сильно задрожал в его руках, вцепившись в рубашку Шаою, словно тонул. Шаоюй крепче обнял его, и его собственные глаза наполнились слезами. – Ты не сделал меня больным. Ты не сделал меня несчастным. Ты не заставил меня страдать. Ты мой ребёнок. Я выбираю тебя каждый день. Я хотел тебя. Я хочу тебя сейчас. Я люблю тебя. Пинат зарыдала ещё сильнее. – Но Хуа Юн сказал… Шаою закрыл глаза. – Он говорил со страхом. Он не хотел этого. Он боялся потерять меня. Он не винил тебя. Он был сломлен. Ты никогда не был причиной этого. Орешек икнула у него на руках. — Ты… ты уверен? Шаою крепко поцеловал мальчика в лоб. – Я уверен. Я люблю тебя. Хуа Юн любит тебя. Ты наш ребёнок. Всё, что ты слышал, — неправда. Ты нужен нам. Арахис молча прижался к нему, заливая слезами рубашку Шаою. Шаою медленно покачивал его на руках, несмотря на боль во всём теле.Он держал ребёнка так, словно тот был самым ценным, что у него есть. Потому что так оно и было. Потому что так было всегда. Потому что Арахису нужно было знать, что его любят. И Шаою снова прошептал, тихо, но уверенно: – Ты наш сын. Ты не ошибка. Ты никогда не причинял боль. Это ты его вылечил. Он нежно укачивал его. Ребёнок плакал до тех пор, пока на его щеках не появились пятна, а нос не заложило. Он сжимал маленькими пальчиками рубашку Шаоюйя, словно боялся, что его отберут. Арахис медленно поднял голову, его голос звучал хрипло. – Папа… почему Хуа Юн так меня дразнит? Шаою моргнул. – Что ты имеешь в виду? Орешек сглотнул. Его глаза снова наполнились слезами, но он заставил себя произнести дрожащим голосом: – Он называет меня сопляком. Он говорит, что я — его головная боль. Он говорит, что я создаю проблемы. Папа Вэньлан вырастил меня, потому что Хуа Юн не хотел меня. Шаою замер. Что-то холодное и острое кольнуло его в грудь.Он оттянул Арахиса назад, чтобы лучше видеть его лицо. – Кто тебе это сказал? Орешек шмыгнул носом. – Некоторые медсестры в коридоре. Они сказали, что Хуа Юн всегда оставляет меня с папой Вэньланом, потому что я ему не нравлюсь. А потом… потом я услышал, что он сказал врачу. Что он скорее умрёт вместе с тобой, чем оставит меня. Шаою резко вдохнул, широко раскрыв глаза. – Арахис. Нет. Послушай меня. Но ребёнок вздрогнул и закрыл уши руками, качая головой. – Он сегодня на меня накричал. Он сказал, чтобы я не надоедал. Он никогда меня не обнимает. Он никогда меня не прижимает к себе. Он обнимает только тебя. Он любит тебя больше всего на свете, но не меня. Я ему не нужен. Я никогда ему не был нужен. Сердце Шаоюй разбилось вдребезги. Он снова крепко прижал ребёнка к груди, ощущая, как дрожит его тело. – Арахис. Мой малыш. Всё это неправда. У мальчика перехватило дыхание. – Тогда почему… почему он никогда не смотрит на меня первым? Почему он всегда злится на меня? Почему он обнимает только тебя? Почему он никогда не выбирает меня? Шаою почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Он нежно обхватил лицо Арахиса руками. – Ты его ребёнок. Он любит тебя. Он просто глупый собственник. Он проявляет свою любовь глупо и неуклюже. Но это не потому, что ты ему не нужен. Арахис покачал головой. – Он меня ненавидит. Голос Шаою дрогнул. – Это не так. Арахис снова всхлипнул. – Так. Я знаю. Шаоюй поцеловал его в макушку. Затем он глубоко вздохнул и дрожащими пальцами потянулся за телефоном. Он не колебался. Он нажал кнопку вызова. Хуа Юн ответил после первого гудка. – Шэн? Ты в порядке? Зачем ты мне звонишь? Разве ты не должен отдыхать? – Иди в комнату Арахиса, — сказал Шаоюй холодным и дрожащим голосом. — Сейчас же. Повисла пауза. Затем в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь открылась. Хуа Юн вошёл в комнату, растерянно хмурясь, но его лицо исказилось от ужаса, когда он увидел Арахиса, свернувшегося калачиком на коленях у Шаою, с покрасневшим лицом и дрожащего. Выражение лица Хуа Юна мгновенно смягчилось. – Что случилось? Арахис вздрогнул от его голоса и ещё глубже уткнулся лицом в грудь Шаоюйя. Хуа Юн замер. Шаоюй медленно погладил Арахиса по спине и посмотрел на Хуа Юна серьёзным взглядом, который тот редко видел. – Он что-то услышал в больнице. Глаза Хуа Юна расширились. – Что он услышал? Арахис тихо заскулил, ещё сильнее забившись в угол, и Шаоюй вздохнул. – Он думает, что он тебе не нужен. Он думает, что из-за него мне плохо. Он думает, что ты любишь только меня, а не его. Медсёстры говорили о том, что я был беременен. Хуа Юн открыл рот, но не смог произнести ни слова. Его горло беззвучно двигалось. Шаоюй тихо добавил: – Он думает, что ты его ненавидишь. Голос Арахиса доносился из-под рубашки Шаою. – Так и есть. – Нет, — выдохнул Хуа Юн, медленно подходя ближе. — Это не так. Арахис заплакал ещё сильнее. Шаою бросил на Хуа Юна острый взгляд. Взгляд, который говорил: «Исправь это сейчас же». Хуа Юн сглотнул, опустился на колени рядом с кроватью и осторожно протянул дрожащую руку. – Арахис. Посмотри на меня. Мальчик не пошевелился. Хуа Юн попытался снова, и его голос задрожал так, как никто никогда не слышал. – Арахис, пожалуйста, посмотри на меня. Медленно, нерешительно ребёнок повернул голову. Его глаза были опухшими и влажными, полными страха и отчаяния. Хуа Юн почувствовал, как что-то внутри него надломилось. – Я не ненавижу тебя, — сказал Хуа Юн хриплым от волнения голосом. – Я никогда тебя не ненавидел. Ни единого дня. Арахис прошептал: – Тогда почему ты обнимаешь только папу? Почему ты кричишь на меня? Почему ты никогда меня не обнимаешь? Хуа Юн с трудом выдохнул. – Потому что я боюсь. Арахис моргнул. – Боишься меня? – Нет, — быстро ответил Хуа Юн, качая головой. — Боюсь самого себя. Шаою удивился, но промолчал, позволив Хуа Юну договорить. – Когда твой папа умирал в той комнате, рожая тебя, — тихо сказал Хуа Юн, — я думал, что потеряю всё, что люблю. Я умолял врача забрать меня с собой, если он умрёт. Я не мог представить, что буду растить тебя без него. Я даже не мог ясно мыслить. А когда он выжил, когда ты выжил…– Его голос дрогнул. – Я боялся подойти слишком близко. Боялся, что, если что-то случится снова, я не справлюсь. Поэтому я обнимал его сильнее. Держал его сильнее. Смотрел на него сильнее. И я забыл показать тебе, что тоже тебя люблю. Губы Арахиса задрожали, его маленькое сердечко сжалось. – Но ты всегда меня ругаешь. Шаою на мгновение закрыл глаза, стараясь не заплакать. Хуа Юн тяжело вздохнул, его голос звучал хрипло. – Иди сюда. Арахис покачал головой. – Ты, сопляк, — вздохнул Хуа Юн. — Иди сюда. Когда мальчик наконец повернулся, Хуа Юн без колебаний подхватил его на руки и крепко прижал к груди. – Послушай меня. Я могу кричать, могу дразнить, но я люблю тебя больше всего на свете. Ты меня слышишь? Арахис шмыгнул носом, уткнувшись ему в плечо. – Даже больше, чем папу? – Это другая любовь, — сказал Хуа Юн, с трудом сглотнув. — Папа — причина, по которой я дышу. Ты — причина, по которой я живу. Арахис растерянно моргнул. – Это одно и то же. Хуа Юн тихо рассмеялся и поцеловал его в макушку. – Может быть, и так. Шаоюй придвинулся ближе и положил голову на плечо Хуа Юна. – Ты ужасно выражаешься, но каким-то образом заставляешь слова работать. – Только когда это важно, — пробормотал Хуа Юн, поглаживая Арахиса по спине, пока тот не успокоился. – Обещай, что в следующий раз не уйдёшь, — прошептал Арахис. – Даже если я плохой. – Ты никогда не бываешь плохим, — тут же сказал Хуа Юн. – Просто шумный. А иногда слишком умный, что не идёт тебе на пользу. Но никогда не плохой. Арахис наконец устало и нежно улыбнулся. – Можно я сегодня посплю с тобой? Хуа Юн поцеловал его в лоб. – Тебе даже не нужно спрашивать. Да, но только я могу обнимать мистера Шэна. Арахис дуется, а Шаою хлопает Хуа Юна по плечу, тот вздыхает и говорит: – Хорошо.

***

Позже той же ночью Арахис лежал между ними, прижимаясь маленькими ручками к рубашке Шаоюйя, и дышал медленно и ровно. Хуа Юн положил руку на них обоих и медленно водил большим пальцем по спине Арахиса. Шаоюй тихо прошептал: – Ты его сегодня сильно напугал. – Я знаю, — пробормотал Хуа Юн. – Я всё исправлю. Шаою слабо улыбнулся. – Ты уже всё исправил. Впервые за долгое время маленькое сердечко Арахиса перестало болеть. Он был дома, в безопасности, между двумя людьми, которые любили его больше всего на свете, даже если иногда забывали об этом сказать.