Он ненавидит его.

Гринберг пыхтит, выгибая спину и упираясь локтями в рабочий стол тренера, чьи руки сейчас жалко хватали его за волосы и бедра, стараясь ограничить движения нижнего. Роберт двигается ребко и размашисто, вгоняя член до упора и выбивая из парнишки под ним стоны. Ему даже с растяжкой возиться не пришлось — юноша только на одно и надеялся, верно угадав в какой день ему нужно прийти подготовленным, однако не учёл, что тот был толще, чем Гринберг, возможно, себе представлял. Грубо шлепнув — настолько, что в этом явно просматривалось что-то личное, — донельзя пошло оттопыренную ягодицу, Финсток протянул руку вверх к приглашающе-раскрытым губам и просунул между них сразу два пальца, вокруг которых тут же закружил умелый язык. Юноша был непозволительно хорош в работе ртом, от чего хотелось придушить его. Но не игриво, в порыве страсти, а грубо, обеими руками, чтобы заткнуть его стоны и скулеж. Схватить за горло обеими руками, пока он не посинеет и окончательно не заткнется. Но вместо этого лишь продолжил тянуть его за патлы и вбивать в поверхность стола, добавляя каплю — или несколько — неудобства тем, что член Гринберга был прижат между столом и его же ногами, которые стояли прямо на сто-восемьдесят градусов без возможности согнуть их. Но юноша и не жаловался.