Досадное упущение

Аластор отчаянно пытается не встречаться с ним взглядом. Вокс замечает это не сразу. Опьянённый и окрылённый неожиданной, но такой сладкой победой, он сосредотачивает всё своё внимание на том, чтобы выставить всю эту ситуацию в самом выгодном для себя свете. Это триумф, которого он так долго ждал. Это месть, которая наконец свершилась. Это возбуждение, которое резко сменяется привычной усталостью, стоит ему оказаться в своей башне. И именно там, где нет лишних глаз и ушей, нет лишних свидетелей (Ви, конечно, не считаются, к тому же у них своих забот по горло), нет ничего и никого, кроме них с Аластором, Вокс наконец замечает. Первая мысль, которая хоть как-то оправдывает его – это не больше, чем гордость. Никому не нравится быть униженным, особенно публично. Никому не нравится падать с пьедестала. Аластор сегодня получил и то, и другое – абсолютно заслуженно, по мнению Вокса, но… Аластор плюнул что-то едкое Валу, и они раз двадцать убили друг друга взглядами, пока Вокс организовывал прямой эфир для всего ада. Разговор с Вельвет оказался продуктивнее хотя бы потому, что обошёлся без взаимных оскорблений. И с неё Аластор взгляда тоже не сводил. Но стоит пересечься их взглядам, Аластор тут же отворачивается. Раз за разом. Не нравится смотреть на того, кого считал надоедливой мошкой, но оказался им повержен? Не нравится смотреть на того, кого отверг по причине зашкаливающего самомнения? Не нравится смотреть… на него? Вокс понимает. Это давно не новость – Аластор, может, никогда и не ненавидел его, но совершенно точно презирал. К сожалению, они оба никогда не давали чёткое определение тому, за что именно. За слабость и неуверенность? Аластор мог думать так сколько угодно, но правдой это было едва ли на пару процентов. За то, что он полагается на других? Хотя всего наполовину, всё же правда. Но, эй, блядь, Ал вообще видел, на каком уровне Ви? Презирать силу было бы слишком даже для такого горделивого придурка. За желание быть его другом? Ой, иди ты нахуй, Ал. Слово за слово – и вот они уже ругаются не только в его голове. Недолго, но яростно, искренне, стараясь надавить посильнее, уколоть побольнее, раздавить и размазать. …искренность. Ал презирает его за искренность. Вокс усаживается в кресло, закидывает ноги на стол, поджигает кончик сигареты, и его немигающий взгляд, поблуждав по комнате, останавливается на единственном красном пятне в давящей синеве вокруг. Вокс смотрит сквозь него, не желая замечать детали, но чувствительные сенсоры улавливают короткое, резкое движение. Ал отвернулся. Это ударило больнее, чем Ал смог бы ударить физически. Воксу хотелось бы сказать, что он растерял все свои тёплые чувства, что он больше не способен симпатизировать кому-либо хоть сколько-то глубоко и искренне, что все его стремления сводятся к одной-единственной цели – стать богом в Аду, но, в отличие от Ала, он искренен хотя бы с собой. Его неловкая отвергнутая влюблённость прошла с ним через несколько десятилетий, мутировала в невнятную и почти неконтролируемую одержимость, истязала его давно неживое сердце тоской, когда Ал исчез со всех радаров, и сейчас, стоило им оказаться здесь, в таком виде, в такой ситуации, Вокса просто раздирает на части. Спрятавшаяся в ворохе неотложных дел, тысячах бессонных ночей с Валентино и без него, непрерывном потоке информации со всех уголков Ада, искалеченная и грубо заштопанная, его влюблённость… просто жива. Прямо как Ал с его раной, которая так и не затянулась. Вокс фокусирует взгляд. Тот сейчас хуже побитой собаки – такой беспомощный, бессильный. Вопреки привычкам, желания избавиться от чего-то настолько жалкого при взгляде на Ала нет. Только желание мучить дальше, истязать, чтобы точно знать, где эта граница, за которой от натянутой улыбки остаётся только звериный оскал. Чтобы точно знать, на какой отметке прочности у него больше не будет сил отводить взгляд или закрывать глаза. Чтобы точно знать, что Ал, если вдруг выживет, запомнит его навсегда и будет содрогаться от одной мысли о нём. Чтобы… — Электричество намного эффективнее в прожигании дырок, чем пристальный взгляд, — неожиданно говорит Аластор. Равнодушно так, устало, совершенно незаинтересованно. Всё ещё не глядя на него. — Пробую новые методы, — отзывается Вокс утомлённо и не узнаёт свой голос. Он, вообще-то, собирался рявкнуть, чтоб Ал пасть прикрыл, что он не в тех условиях, чтобы мозгоёбством заниматься. Что-то не то. Не так. Здесь, с ним, с Аластором, со всем Адом что-то не то. Вокс перетекает на стол короткой вспышкой. Разглядывает Ала вблизи, сверху вниз, подтягивает его кресло проводами поближе, ставит ногу на край, почти пнув по бедру, и с тихой, злой радостью отмечает, что Ал слишком сосредоточен на своём нежелании на него смотреть. Настолько, что даже не дёргается, когда к нему прикасаются. Радость перерастает в восторг, когда Вокс протягивает руку, чтобы в очередной раз повернуть лицо Ала к себе, и тот, заметив это движение, поворачивается сам. В глаза, правда, так и не смотрит. Гипноза боится? Так они оба знают, что он не действует. Вокс ведёт пальцами по линии челюсти Ала – медленно, ощутимо надавливая. Он мог бы оставить несколько синяков, если бы захотел. Он мог бы опустить руку чуть ниже, царапнуть металлом по ткани, чтобы оголить шею, и потом царапнуть ещё раз, впиваясь когтями по самые кончики пальцев. Он мог бы разодрать швы на его груди снова и оставить так. Он мог бы разодрать его всего, исполосовать на свой вкус, оставив ему пару десятков незаживающих шрамов, которые потом напоминали бы о нём. Вместо этого его когти до смешного аккуратно гладят лицо того, кто на него даже не смотрит. Эту свою часть, одержимую трепетной любовью к Алу, Вокс ненавидит. Другую свою часть, которая тащит Ала в спальню, где у них с Валентино пройдёт очередная бессонная громкая ночь, Вокс презирает даже больше, чем Ал – предыдущую. Вал ожидаемо бесится поначалу, но потом находит забавным потерянный вид Аластора, которому явно было тошно даже думать об их игрищах, не говоря уж о том, чтобы непосредственно присутствовать и наблюдать. Настолько забавным, что он отпускает несколько грязных «комплиментов» в сторону Аластора в процессе. Настолько забавным, что после он шутит, мол, да потрахайтесь уже, вы, два еблана, очень сладкая парочка, я б с вами фильм снял. Ал весь съёживается от отвращения. Вокс оставляет Вала наедине с собой – досыпать пару часов до рассвета, а сам привычно устраивается в кресле. Ала забирает с собой, но позволяет ему откатиться в самый дальний угол и, пусть беспокойно, но тоже подремать. Вал, конечно, не в курсе. Он считает, что Вокс… слишком чувствителен к давнему отказу в партнёрстве, обижен, а теперь ликует, издеваясь над Аластором самыми неожиданными способами. Конечно, он не в курсе, что всё это – не просто способ отомстить, не просто закрытие маленького старенького гештальта, не просто… личное. Он не в курсе, и пусть так остаётся. Вокс принимается за работу, изредка поглядывая в угол, откуда видны лишь смутные очертания, которые его воображение услужливо дорисовывает до узнаваемого образа. Вокс с удовольствием взял бы выходной, чтобы лишний раз полюбоваться, но слишком… слишком много дел накопилось только за вчера. Он мечется от одной задачи к другой – это не сложно, просто долго, нудно и совершенно неинтересно. Не столько потому, что местами работа происходит ради работы, сколько потому, что у него перед глазами лицо Ала, который, услышав ту шутку про их секс, впервые взглянул на Вокса сам. Не было ни единого выражения эмоций на его лице, не за что было уцепиться, кроме этого фальшивого равнодушия. Он просто… проверял реакцию Вокса на это. Похоже, эта тема всё ещё беспокоит его достаточно сильно, чтобы он мог просто отказаться от возможности убедиться, что ему не грозит эта мерзость. Вокс на мгновение задумывается, что у него есть отличный рычаг давления, но быстро отметает эту мысль. Сексуальное насилие никогда не было на вершине списка его интересов (кроме, может быть, во время некоторых ночей с Валом, и то – это было вполне взаимно), и Ал после подобного надругательства над собой совершенно точно не пойдёт на контакт. Он и сейчас не идёт, но что-то… такое же неясное, как и раньше, похожее на хрупкое подобие дружбы, подпорченное годами взаимно-невзаимной неприязни и однобоких суждений, между ними сейчас есть. Вокс ощущает себя полным дураком, но даже эту крупицу – то, что Ал всё же находит в себе желание и силы брякнуть какую-нибудь злящую его и Ви ерунду, что он хочет что-то знать даже ценой собственного достоинства, что реагирует на него, – он не хочет терять. И это ожидаемо приводит к тому, что Ал начинает использовать это против него. Мелкие, незначительные подколки сменяются откровенными провокациями, и, ей-богу, лучше бы Ал соблазнял телом – Вокс и глазом не моргнул бы, слишком глубоко пустила корни мысль, что в этом смысле ему ничего и никогда не светит, что никакие больные фантазии и мучительные эротические сны не способны это изменить. Но Ал не был бы собой, если бы творил такие глупости. Он достаточно прямолинеен, он не особенно скрывает, что это манипуляция, и Вокс со смесью восторга и ужаса понимает, что даже с учётом контракта, поставившего Ала в крайне невыгодное положение, этот поганец всё ещё рискует проверять чужие границы. Его, Вокса, границы. Вокс ненавидит себя за то, что ведётся. Отношения с остальными Ви ухудшаются так стремительно, что он не успевает оценить риски даже в краткосрочной перспективе. Он просто знает, что это не кончится ничем хорошим. Может быть, они наконец устанут от его диктаторских замашек, посмеются над ним и уйдут. Прямо как Ал тогда. …это, блядь, бесит. Ал не выходит из мыслей ни на мгновение. Этот поганец точно ведёт какую-то двойную игру. Хотя победа всё ещё кажется сладкой и воодушевляющей, заменяя сон и кофе, Вокс не считает, – и никогда не считал! – что Ал безрассудный еблан, а этот дар небес пал к его ногам просто так. Но дальше неопределённых «неизвестных целей» мысль не идёт, и Вокс только больше раздражается, срываясь на персонал, шлюх Вала, на него самого, и даже Вельвет получает свою незаслуженную, но очень бодрящую порцию пренебрежения и ярости. Манипуляции так хорошо читаются, что самому тошно. Ал почти что верёвки из него вьёт – ну, или провода, если вдаваться в подробности. Но каждое его слово… Вокс почти готов обменять свою душу на то, чтобы Ал был рядом и говорил с ним, смотрел на него, не презирал его. Поэтому на каждую брошенную в его адрес иголку реагирует словно вспыхнувшая спичка - раскаляется сам и поджигает всё вокруг. И это работает. Ал больше не отводит взгляд, не выглядит несчастным, и его улыбка чуть-чуть напоминает ту, которую Вокс запомнил в те времена, когда считал его другом. Он с тяжестью на сердце оставляет Ала на попечение остальных Ви, когда ему необходимо присутствовать где-то ещё. У него нет ни капли сомнений в том, что Ал с лёгкостью настроит Ви против него. Не хочется признавать, но – опять же, Вокс честен с собой – он сам виноват в том, что ради чуть более личных разговоров, ради более мягкой улыбки Ала, ради его внимания сам херит всё, что так долго строил. К его неудовольствию, Ал слишком хороший манипулятор, и ситуация накаляется слишком быстро. Вокс едва ли контролирует, что несёт, – в кои-то веки он не лебезит, не смягчает слова, не прячет своё истинное пренебрежительное отношение – и Вал запускает в него бокалом с остатками мартини. Экран трескается вместе с его терпением. Вокс чинит повреждённые микросхемы, возвращает отвалившиеся шлейфы на место и меняет треснувшее стекло на целое с помощью своих сил с пугающей скоростью – и, судя по изменившемуся лицу Вельвет, та ожидает от него выволочки за выходку Вала. Стоит признать, это было частым делом, но сейчас у Вокса уже нет настроения на ругань и демонстрацию раздутого эго. Он хочет прибить Ала. Или поцеловать, чтобы хоть как-то компенсировать все те разрушения, который этот придурок устроил. — Свободны, — рычит Вокс, переведя взгляд с Вельвет на спину уходящего Валентино. Они будут злиться. О, или нет, они уже злятся, но впервые у него нет никакого желания даже думать о том, чтобы эту злость унять, погасить не успевший разгореться огонь сразу, задушить гнев в зародыше, хоть на мгновение примириться со всеми их сволочными характерами. Они друг друга стоят. Аластора приходится оставлять наедине с самим собой, чтобы эта бомба не рванула раньше времени. Времени катастрофически не хватает. Планы требуют очередных бессонных ночей. Презентовать Аду пушку для нагибания ангелов, вынести к хуям их хвалёные золотые врата (и, возможно, Святого Петра вместе с ними; Вокс очень надеется, что попал)? Легко. Захватить самого короля Ада? Как нехуй делать. Переносить общество Ала без отвлечения на него? Миссия, блядь, будет провалена. Он и без того сумел задеть все его больные места. Даже истеричку принцессу пришлось пригласить на вечеринку по поводу грядущего захвата Рая. Кстати, о вечеринке. Она довольно ожидаемо оборачивается катастрофой. В общем-то, Вокс подозревал, что Ал сдался ему не просто так. Конечно, у этого прохвоста был план. Единственное, чего Вокс не ожидал – так это того, что план практически полностью основывался не столько на хитровыебанности Ала, сколько на чувствах самого Вокса. То, что Ал использовал его эго ради того, чтобы освободиться от каких-то своих цепей, Вокса не волновало вообще. То, что он знал о его привычках, помнил о них и использовал против него самого, чтобы разрушить основу их контракта – вот это ударило сильно. Даже то, что рейтинги взлетели почти до самых Небес, насмешливо постучав в пустоту на месте райских врат, его не успокоило. Ещё тогда, когда Вокс считал их друзьями, он знал, что Ал ненавидит чужие прикосновения. Но по какой-то причине… Винсенту он позволял немного больше, чем остальным. И это маленькое потакание его глупой привычке из жизни до Ада сослужило очень плохую службу. Винсент оказался влюблён и раздавлен. Ал всё это время ненавидел и его прикосновения тоже. И сейчас, когда он говорит это, взбешённый, едва контролирующий себя, тыча когтем в экран, Вокс чувствует себя в сотню раз хуже, чем семьдесят лет назад. Это хуже, чем его нелепая болезненная смерть. Это хуже, чем многочисленные травмы после стычек с другими оверлордами. Это хуже, чем травмы от ударов самого Аластора. Он мог, блядь, просто не притворяться. Он мог, блядь, просто сказать: Винсент, не надо меня трогать, мне это не нравится. Он мог… но вместо этого улыбался. Благодаря словам Морнингстар – в кои-то веки не бесполезной – у Вокса теперь есть невероятная сила. И желание захватить Рай меркнет перед желанием стереть с лица Аластора его блядскую улыбку. Их бой переносится на улицы Пентаграммы. Вокс выплёскивает всю накопившуюся и переполнившую его боль в каждый удар; если бы эта жалкая пародия на оленя не была такой быстрой, на одного оверлорда в Аду стало бы меньше. И не будь Аластор такой кровожадной тварью, не имей он столько опыта в бою, он никогда не смог бы придавить Вокса к асфальту. К сожалению Вокса, Ал всё ещё кровожадная тварь. Они одни – даже камер вокруг не ощущается, большую часть электроники поблизости они разнесли. Аластор заносит над ним когтистую руку, и Вокс в отчаянной попытке не проиграть хотя бы в этот раз зовёт к себе любимца с кучей зубов. Аластор ударяет в асфальт рядом с экраном и, судя по звуку, ломает пару когтей. У него странное выражение лица – с таким обнимают давно потерянных и неожиданно вернувшихся родственников, а не убивают давнего ненавистного врага. — Мне жаль, — говорит Аластор, и его голос впервые за долгое время полностью лишён фона из помех. Вокс больше не верит ни единому его слову. К его очередному сожалению, примчавшийся на помощь Шоквейв не успевает откусить Аластору голову, чтобы тот наконец заткнулся и перестал скалиться, зато в яростной погоне очень неудачно отбрасывает Вокса обратно к месту проведения вечеринки. Тем лучше, думает Вокс, окончательно разъярённый. Что это было? Нежный взгляд и почти извинения? Господи, блядь, Боже, иди ты уже нахуй, Ал! Его разрывает на части. Из-за него, из-за этого скалящего зубы куска дерьма он просто взял и проебал всё? Всё ради его внимания, ради его улыбки – и, блядь, да, он её увидел! Умереть от счастья? Хуй там! Вокс собирался использовать ангельскую пушку, чтобы разъебать небеса, но теперь ему хочется в первую очередь разобраться с Аластором, чтобы убедиться, что он уж точно на эти самые небеса никогда не попадёт, а сгинет навек под залпом ангельской силы. Первые заряды проходят мимо и, кажется, какой-то небольшой кусок Пентаграммы, попавшей под луч, аннигилируется. Вокс целится куда старательнее, чем когда бил по вратам Рая, с особой злостью фокусируя прицел на Аласторе. По нему, угодившему в зубы Шоквейва, попасть несложно, но даже здесь Воксу не везёт – ангелочек спасает этого придурка. Она вообще в курсе, блядь, что просрала своё умилительное белое крылышко ради спасения серийного убийцы? Или у них в Раю даже таких любят?! Вокс наводит пушку на рухнувшего Аластора. А там три, блядь, по цене одного. Принцесска, из-за которой всё это дерьмо случилось, ангелочек, которой следовало сидеть в своих уютных небесах, и сам виновник отсутствия торжества. Попытка Кармиллы остановить его словами о том, что рванёт половина Пентаграммы, если он выстрелит ещё раз, просто смехотворна. Почему это должно его волновать? Аластор растоптал его чувства и смешал их с грязью дважды. И если первый раз Вокс пережил хоть как-то, переболел, спрятал глубоко в себе, то второй девать было уже некуда. В его искорёженном, израненном сердце, которое так и не вышло вылечить ни у кучи шлюх, ни у Вала, уже не было места для того, чтобы сдержать боль. Почему его должен волновать хоть кто-то ещё, если единственный, кто ему правда был нужен, выбрал поступить как ёбаный мудак? Поэтому его вообще не волнует, что случится с Адом, если взрыв сотрёт улыбку Ала с его ебучего лица, и Вокс выплёвывает каждое слово, не сводя с него взгляда. Команду на выстрел, правда, отправить не успевает. Потому что Аластор, съёжившийся, окровавленный, с трудом поднимает голову. — Это всё, чего ты хочешь? Аластор смотрит на него – в глаза, не прячась, и его блядская натянутая улыбка, донельзя фальшивая и ненавистная, исчезает. Мышцы на его лице слегка дёргаются, отвыкшие от естественного, расслабленного состояния. Вокс может убеждать себя в том, что ему всё равно, сколько угодно, но это не становится правдой в мгновение ока. Потому что Ал не избегает его взгляда, не улыбается, и что-то он, помнится, говорил о том, что ему жаль. Потому что Вокс из металла едва ли наполовину – и его сердце всё ещё немного живое. Он ненавидит ту часть себя, которая хочет убить Ала, но ещё больше ненавидит ту, которая отчаянно трепыхается, желая ему верить. Вокс неосознанно снижает мощность в пушке – медленно, чтобы в самом деле не рванула на месте, и в этот момент его сбивают с ног… по какой-то причине двое разных существ и в двух разных направлениях. Поэтому сначала Вокс впечатывается боком экрана в асфальт, а потом ещё раз, тоже с асфальт, но уже задней частью. Пластик – хуйня полнейшая, трескается даже проще, чем стекло. Когда он открывает глаза, Аластор сидит у него на коленях, а Вельвет трёт шею, от которой медленно отползают зеленоватые тени. — Какого хуя? — устало интересуется Вокс. Всё слишком давно вышло из-под контроля, но он только сейчас смог это наконец принять. Аластор открывает рот, чтобы ответить, но вместо этого сначала оглядывается. Пушка взрываться вроде не собирается. Оверлорды и грешники попроще, собравшиеся здесь, за происходящим наблюдают даже более заинтересованно, чем за сносом райских врат. Телефоны достают, придурки. Вокс раздражённо гасит всю электронику вокруг, едва не зацепив себя. — Давай в башню, — вздыхает Вельвет, и Ал вместо того, чтобы ожидаемо ответить ей что-нибудь колкое, кивает. Тьма поглощает Вокса на несколько секунд, и, когда она рассеивается, он обнаруживает себя в башне. За своим столом. Вал уходит за спину, к панорамному окну. Бормочет что-то на испанском, шумно выдыхает розовый дым. Вельвет стоит сбоку, опираясь на стол, и с весьма замученным видом листает новости. Аластор… Ал сидит на столе прямо перед ним. — Признаю, друзья существуют даже в Аду, — начинает Ал устало. На его лице нет привычного оскала, а голос почти не скрыт помехами, и это слишком непривычно видеть и слышать. — Ты был слишком подходящим, Винсент, и я не мог… не сделать всё то, что сделал. Иначе сидеть бы мне на цепи ещё бог знает сколько. Старое имя царапает слух, но Вокс не перебивает. Он явно что-то упустил. Только он что-то упустил, судя по Ви, у которых даже вопросов никаких не возникает к этой… исповеди. Поэтому Вокс лишь демонстрирует выгнутую бровь на дисплее и внимательно слушает. — Мой отказ не был… — Ал мнётся, подбирая слова, но ни на мгновение не отводит взгляд, — самоцелью. Мне нужен был сильный оверлорд, который сможет превзойти меня каким-то неочевидным способом, и ты был идеален. Я растил эту ненависть в тебе несколько десятков лет, и… хотелось бы сказать: поверь мне, хотя это будет сложно. Но это было только ради этого момента. Ал поглаживает шею пальцами. Вокс не видит исчезнувших оков чужого контракта, но явственно ощущает, как собственная шея начинает зудеть под тяжестью и давлением несуществующего ошейника. Контракты с душами оставляют довольно мерзкие ощущения. Ему хватило ума не проверять на себе, но несколько грешников под гипнозом поведали примерно об одном и том же, и Вокс окончательно уверился в том, что ни за какую силу свою душу не отдаст. — И они знали, — не спрашивает Вокс. — Про его намерения – да! — выплёвывает Вал где-то за спиной, и Вокс всё же оглядывается на него. Тот злой пиздец, даже больше, чем когда запустил в него бокалом. — Про то, что ты собираешься взорвать половину Ада к хуям из-за него – нет! Вокс поворачивается обратно к Алу. Он морщится и трёт щёки, явно не в силах избавиться от боли в спазмированных мышцах. — Ты чуть не убил нас всех из-за своей гейской драмы, — Вельвет разваливается на его кровати, раскинув руки в стороны. — Аластор, а тебе надо почаще мне верить. Если бы Вокс мог поперхнуться воздухом, именно это сейчас и произошло бы. Но он лишь с небольшой заминкой переводит взгляд на Вельвет. — Что ты ему сказала? — Что у тебя розовые сопли вместо мозгов где-то с тех самых пор, когда вы разбежались. — И? — И он мне не поверил! — взрывается Вельвет, подскакивая на кровати, и запускает в Вокса подушкой. Ал ловит её прямо перед экраном и бросает обратно. Нервы сегодня у всех не в порядке. Вокс растерянно отворачивается, разглядывая колени Ала и стол, на который лениво капает кровь с пожёванной Шоквейвом руки. На ране уже есть зелёные стежки, но, конечно, это довольно ненадёжное решение. В этих нелепых отвлечённых размышлениях процесс анализа информации наконец выходит из состояния «не отвечает», и до Вокса неожиданно доходит. Он-то всегда считал, что Ал понял и некоторую двусмысленность его предложения, и именно по этой причине отказ был… настолько унизительным. А он даже… не догадывался? — Реально олень, — ворчит Вал, подтверждая его мысли, и ещё шумнее выдыхает. Датчики Вокса улавливают значительное превышение уровня присутствия его ебучей наркоты. Он смотрит на Ала, который неодобрительно косится в сторону огромного облака розовой дряни. — Да, у меня есть проблемы с доверием, — помехи коротко шипят, когда Ал закатывает глаза, покосившись на Валентино. На его лице мелькает оскал, который он тут же прячет. — У кого в Аду их нет? Вал подходит сзади, складывает руки: верхнюю пару на спинку стула, нижнюю – на плечи Вокса. — Не смей, — предостерегающе шипит Вокс, чувствуя, как экран покрывается помехами. Но вот бы Вал его слушал после этого всего. — Так чё, логичная развязка этой гейской драмы в виде страстных потрахушек будет? — спрашивает он, и Вокс едва сдерживает желание треснуть ему как следует. — Обещаю не снимать. Но подглядывать буду. И выдыхает дым поверх экрана Вокса прямо в лицо Ала. Датчики шкалят от переизбытка наркотика – что-то вроде афродизиака, уникальный состав, даже Вокса в своё время заставивший замереть в неверии. Мощная штука, к которой у него с Вельвет давно выработался иммунитет. А вот Ал… А вот Ал отворачивается и оглушительно чихает. — Приму за «да», — ласково сообщает Валентино, и Вельвет покатывается со смеху. Блядский цирк, ёбаные кони. Почему крышей поехал только он, но как ебанутые ведут себя все остальные? — Нет, — отрезает Ал. Валентино начинает ругаться по-испански (Вокс клянётся себе хотя бы матерные выражения выучить), а его курительная трубка оказывается в пальцах Ала, поданная безмолвной тенью. Он успевает поднести её в губам, намереваясь сделать затяжку. — Нихуя себе! — доносится со стороны кровати, и Вокс отмечает, что на возглас Вельвет они отвлеклись все втроём. Даже Ал, строящий из себя саму невозмутимость. Вокс подключается к телефону Вельвет быстрее, чем она успевает объяснить, какое там «нихуя себе» в этот раз (явно же не пушка взорвалась), выводит изображение на широкую голограмму между ними и замирает. В башне Ви всегда было полно электроники, а экранов – так вообще хоть каждый день разбивай. Вокс никогда не скупился на оборудование рабочих мест достаточным (бесконечным) количеством экранов самых разных размеров, форм и функционала. Его спальня, самым дурным образом совмещённая с кабинетом, была исключением. Ему не требовались никакие дополнительные девайсы: всё происходило в голове, информация обрабатывалась задолго до того, как он мог увидеть её непосредственно глазами. Но в последний десяток минут он не обращался к сети, потому что прямо перед ним сидел кое-кто поважнее, чем любые новости. — Змей?.. — недоумённо моргает Вокс, пока Ал вертит курительную трубку между пальцами, молча разглядывая вещающего прямо из райских облаков Сэра Пентиуса. Вокс знает его имя только потому, что змей услужливо представился и начал нести какую-то чушь про то, что он добрый парень. Ебать, думает Вокс. ЕБАТЬ, думает Вокс громче. Он мельком пробегается взглядом по внутреннему окну со списком подключений и с удивлением обнаруживает, что это, в отличие от большинства их пропагандистских видосиков, даже не монтаж. Прямой эфир с райских каналов – и безмозглый змей, который вроде как сдох во время битвы с ангелами, вот прям там, в Раю, врата в который недавно оказались разнесены. Вещает, блядь, что у него всё неплохо, жаль только, что приспособы для геноцида наверху не одобряются. Истеричка Морнингстар (младшая) была права. Истеричка Морнингстар (старший), наверное, уже выбрался из ловушки. Ох, пиздец, какой же пиздец. Беглая проверка рейтингов показывает нихуёвый такой спад. Это не переиграть. Это не отменить. Не стереть. Нет, это можно стереть, да что толку?.. Вокс ещё до выстрела по вратам Рая понимал, что или всё, или ничего. Он шёл ва-банк, зная, что получится, потому что у него было всё для того, чтобы получилось. Он не учёл только Ала, который с лёгкостью надломил его уверенность и доломал остатки желания стать богом в Раю. Потому что на самом деле, всё, чего хотел Вокс – это Ала рядом. Но, конечно, ситуация, в которой это должно было произойти, в его мечтах была не настолько унылой. — Дорогуша, — зовёт Ал, снова тыча когтем в экран – в этот раз аккуратнее, просто чтобы привлечь внимание, и Вокс с трудом выскальзывает из тревожных мыслей. — Я… я просто… — начинает Вокс, с ужасом чувствуя, как Вал убирает руки и отходит. Он похоронил репутацию: и свою, и Ви, и Вокстека, и вообще всего, с чем был связан. Даже иронично, что ещё совсем недавно Вокс предъявлял обоим Ви за неприглядные публичные выходки, а теперь вон какой пиздец. Если они не возненавидят его, это будет охуеть каким везением. — Вокс, — Ал снова тычет когтем, уже настойчивее, и его голос нетерпеливо шипит радиопомехами. Вокс фокусирует взгляд, чтобы сразу отвлечься – увидеть, как тень возвращает трубку Валу, элегантным движением вкладывая её между протянутыми пальцами. Лицо Вала выглядит размытым, словно Вокс смотрит издалека на гипсовую маску под лампой с хреновым индексом цветопередачи. Все детали сливаются в невнятное волнистое месиво. А потом Ал наклоняется к нему, и у Вокса уже не выходит отвести от него взгляд. Потому что Ал протягивает руки, устраивая пальцы по обе стороны экрана, заменившего голову, так нежно, словно это самая хрупкая в мире вещь, которую он когда-либо держал. От серийного убийцы и самовлюблённого мудака по совместительству такой нежности не ожидаешь ни при каких обстоятельствах. Но… но. Вокс понятия не имеет, какое выражение лица держится сейчас у него на экране. Надеется только, что не слишком жалкое – хватило того злодейского монолога, когда он решил просто сдаться и, кажется, успел поплакать на глазах у всего, сука, Ада. — Даже если я считаю тебя отчасти жалким по той причине, что ты делаешь всё с чужой помощью, — начинает Ал, и эти слова не делают ситуацию лучше. Но его пальцы мягко поглаживают гладкий пластик, в который заключён дисплей, и Вокс не находит в себе сил хоть как-то Ала заткнуть. — Я… достаточно высоко оцениваю то, что у тебя в итоге получается. В кои-то веки лицо у Ала совершенно расслабленное. Ни следа улыбки на губах. А вот глаза улыбаются. — Даже если это проёбанное начало войны с Раем? — спрашивает Вокс, пытаясь сморгнуть слёзы. Настоящие, солёные, откуда только они в этой электронной коробке, в которую превратилась его голова?.. — М-м, да, дорогуша, это позор, — Ал не маскирует смешок, но и привычного оскала на его лице не появляется. — Но твоя одержимость властью вынудила ангелов действовать, и теперь мы знаем, что… — Ал начинает загибать пальцы, так и не убрав руки с экрана. — Искупление всё же есть, у ангелов больше нет причин устраивать Истребления, король Ада ведётся на любую хрень, если та связана с Чарли, ты и правда мной одержим… и что одна похотливая моль хочет посмотреть, как мы трахаемся. Вокс кивает на первые три утверждения, закатывает глаза на четвёртое и смеётся над пятым. Вал, успевший развалиться на коленях Вельвет, издаёт громкое оскорблённое стрекотание, селя сомнения в том, не кузнечик ли он вместо моли, и ворчит не менее громко: — Вы, может, перестанете взглядами ебаться, и продефи-сука-лируете сюда? Я хочу поближе посмотреть. Тень Аластора демонстрирует ему средний палец. — Ты разберёшься с этой суматохой, — говорит Ал. — А я завершу... пару маленьких дел. И вернусь сюда. Договорились? Этот раз обходится без сделки. Ал, конечно, прохвост и лжец, но звучит достаточно… искренне. Да и глупо опять пытаться ограничить его ошейником с коротким поводком. Вокс кивает, и Ал, махнув рукой на прощание, исчезает в тенях. Вокс не двигается, невидящим взглядом смотря на кровь, оставшуюся на столе – единственное физическое подтверждение того, что Ал только что был здесь. Он думает, что просто привык ненавидеть ту часть себя, которая одержима этой трепетной любовью к Аластору. Потому что Ал, очевидно, любить не в состоянии. Не хочет или не умеет? Да какая уже разница. Воксу – никакой. Пока Ал будет рядом хотя бы иногда, пока он будет называть его дорогушей или хотя бы другом, пока будет находить шутки Вала про их секс по-глупому забавными, а не отвращающими, Вокс готов закопать свою ненависть поглубже. И вместо этого дорожить той частью себя, которая однажды в Ала влюбилась.