Хэнси: всё, что я чувствую.

             Вечер был тёплым. Пэнси, как всегда, выглядела безукоризненно: чёрное платье мягко обтягивало фигуру, алые губы бросались в глаза, аккуратный пальчик с тем же оттенком лака медленно водил по меню. Она была спокойна, чуть улыбалась, будто наслаждалась каждым мгновением. Официант терпеливо ждал. — Мне, пожалуйста, стейк филе-миньон средней прожарки, крем-суп из белых грибов, бокал красного сухого и… — она неспешно перевернула страницу, — чизкейк с маракуйей. Гарри автоматически начал считать стоимость каждого блюда. Это уже стало его рефлексом. Он промолчал: любое замечание о тратах немедленно обернулось бы ссорой. Официант кивнул, записал заказ и повернулся к Гарри. — Салат «Цезарь» и воду без газа, — коротко сказал он. Пэнси едва заметно поджала губы — он понял, что она уже мысленно ждёт его комментария о её заказе. Но Гарри не хотел портить вечер. Тем более, она уговаривала его прийти сюда несколько дней. — О чём ты хотела поговорить? — спросил он и, по привычке, коснулся в кармане удостоверения лейтенанта полиции. Он терял его уже не раз, и в участке ему это регулярно припоминали. Пэнси мягко улыбнулась и взяла его за руку. Непривычный жест. Последнее время между ними было слишком много напряжения — его работа, деньги, бесконечные ссоры. — Я поссорилась со всеми своими родственниками три года назад, когда вышла за тебя, — начала она спокойно. — И сегодня пришло письмо от адвоката. Отец вычеркнул меня из завещания. Гарри уже заранее готовился к истерике или к очередным обвинениям в свой адрес. Но Пэнси сидела удивительно тихо. Это сбивало с толку. — Мне очень жаль… — удручено проговорил он. И правда чувствовал вину — она отказалась от своей роскошной жизни ради него. — Не думаю, что он всерьёз. Он успокоится и… Она перебила его: — Ох, я так не думаю, — Пэнси вздохнула, но почти сразу мягко улыбнулась. — Я ни секунды не жалела, что выбрала тебя. Он любил её именно такой: тёплой, спокойной, нежной. Той, какой она бывала редко, особенно в последнее время. Пэнси вновь сжала его пальцы. — Мы так давно вместе… и у меня, кроме тебя, никого нет. Я думала… может, нам пора завести ребёнка? Гарри опешил. Не потому что не хотел ребёнка — наоборот. Он всегда мечтал о большой семье. Выросший в приёмном доме, он почти не знал настоящей родительской ласки и всю жизнь стремился создать ту домашнюю теплоту, которой ему так не хватало. Пэнси выжидающе смотрела на него и, кажется, заметила замешательство. — Прости… я напугала тебя? — её глаза, большие и трепетные, как у Бэмби, всегда разоружали его. — Нет, — выдохнул он. — Ты же знаешь, я всегда хотел семью. Просто… это так неожиданно. Пэнси попыталась убрать руку, но Гарри мягко удержал её ладонь. Они какое-то время посидели в тишине. — Но ты ведь каждый день говоришь, что нам не хватает денег, — осторожно начал он. — Ты понимаешь, что с ребёнком трат станет больше? Пэнси хлопнула ресницами и чуть наклонила голов. — Дорогой, — она давно его так не называла. — Если мы будем ждать, пока ты разбогатеешь, я состарюсь, и мы никогда не дождёмся идеального момента. — Она тихо хихикнула. Это было совсем не в её стиле, и именно поэтому его тронуло. Может, ей действительно надоели ссоры. Может, ребёнок и правда покажется ей шагом к спокойствию, общему будущему, чем-то, что снова свяжет их крепко и по-настоящему. Гарри громко вдохнул и кивнул. — Хорошо… давай попробуем. Он и правда не представлял никого другого в роли матери своих детей — только её, Пэнси Паркинсон, самую любимую женщину на свете. Им принесли еду. Над столом сразу поднялся аромат горячего мяса и сливочного супа. Пэнси подняла бокал, медленно отпила вино, и на тонком стекле остался чёткий след её красной помады. — Только нам нужно сдать все анализы перед этим, — сказала она так буднично, будто речь шла о покупке хлеба. — Я уже нашла клинику. Ты же понимаешь, как это важно. Гарри кивнул, придвинув к себе тарелку с «Цезарем». — Конечно, сдадим. Он вернулся заполночь. Гарри взял несколько дополнительных смен подряд, и теперь мышцы ныли, а шаги давались с трудом. Завтра снова вставать в шесть утра. Он открыл холодильник и нашёл там только засохшую пиццу. Пэнси в тонкой ночнушке, едва прикрывающей бёдра, вышла из темноты коридора, щурясь от света кухни. — Будешь чай? — спросила она сонно. Гарри кивнул, пережёвывая черствую пиццу. Он не стал говорить о том, что Пэнси снова ничего не приготовила. Они как будто только-только вышли на ровную линию в отношениях, и ссориться ему совсем не хотелось. Она подошла сзади и крепко обняла его за пояс. От её тёплых рук, от знакомого запаха — вся тяжесть дня будто отступила. — У меня плохие новости, — услышал он у самого уха. — Пришли результаты анализов. Гарри обернулся. В её глазах действительно плескалась тревога. — Анализ на секвенирование митохондриальной ДНК показал, что у меня есть мутация, — сказала она, глядя прямо ему в лицо. Он моргнул, ничего не понимая. Пэнси заметила это сразу. — Короче, митохондрии передаются только от матери ребёнку. А у меня… они неправильные, — сказала она так, словно говорила с дурачком. Гарри опустился на стул у барной стойки. В груди медленно поднимались тревога. — И что теперь? — хрипло спросил он. — В Японии есть лаборатория, которая лечит такие мутации, — Пэнси вздохнула. — Но это очень дорого. Баснословно дорого. Камень внутри стал ещё тяжелее. — Сколько нужно? — тихо спросил он. — Лечение поэтапное. Мне придётся часто летать туда. Для начала… тридцать тысяч долларов. Потом — ещё больше. Это была сумма, которую он не мог представить даже в самых смелых расчётах. Гарри встал и обнял её так крепко, как только мог. — Я возьму кредит, — сказал он. — А дальше… что-нибудь решим. Пэнси подняла на него свои большие глаза, блестящие от слёз, и мягко улыбнулась. — Я знала, что не ошиблась, когда выбрала тебя. Он ловил себя на мысли, что в последние недели между ними бегали искры. Такие же как и в начале: мимолетные прикосновения на кухне, заинтересованный взгляд через стол, шутка, от которой она громко смеялась. Он почти поверил, что они возвращаются к тому, что когда-то было. К страсти, желанию и взаимности. Но стоило им переступить порог спальни, как эта иллюзия рассыпалась в прах. Её поцелуи были кратким, а её тело под его ладонями оставалось напряженным и отстранённым. Всё произошло быстро (как и всегда в последнее время), в полной темноте, под аккомпанемент его собственного тяжелого дыхания и ее тихих, иногда наигранных стонов. Он старался, пытался вспомнить моменты из былой страсти, чтобы пробудить в ней хоть искру, но её холодность была оглушительной. Спустя несколько минут она безразлично отстранилась и ушла в ванную, оставив его одного в постели с гнетущим чувством отвращения к самому себе. Пэнси с утра рылась в шкафу, пока наконец не вытащила купальник — тот самый, в котором они отдыхали в Лос-Анджелесе на медовом месяце. — Зачем тебе купальник? — Гарри улыбнулся, прислонившись к дверному косяку. — Буду ходить в бассейн при больнице, — сообщила она, будто это само собой разумеется. — Он же оздоравливающий. Она говорила с таким воодушевлением, что Гарри не нашёл в себе сил разрушать её радость. Видеть её наконец счастливой, оживлённой — это стоило всего. Всю неделю она только и делала, что готовилась к поездке в Японию, тщательно собирала вещи. Рассказывала ему куда именно хочет там сходить. Даже вчерашний секс… был неожиданно живым, меньше похожим на их обычный удручающий секс. Гарри воспринял это как хороший знак. Он просто смотрел, как она красит губы, оценивает купальник в зеркале, и ему хотелось верить, что всё действительно налаживается. Следующий месяц они почти не общались. Пэнси оправдывала это дорогим тарифом на звонки и ограничивалась короткими сообщениями: «потребовались новые процедуры, нужны деньги. Целую»; «сегодня весь день на лечении, могу не ответить, прости». Гарри пришлось взять ещё один кредит — уже под залог квартиры, чтобы закрыть предыдущий и снова отправить ей деньги. Он чувствовал, что что-то идёт не так, но гнал эту мысль прочь. Ради ребёнка… ради шанса на нормальную семью. Сегодня в его участок заглянула школьная подруга Гермиона. После смены они сели в небольшом кафе напротив участка, вспоминали школу, смеялись над школьными приколами. И вдруг она спросила: — Пэнси… она что, помирилась с родителями? Гарри моргнул. Не понял. — Нет. Почему ты так решила? Гермиона удивлённо подняла брови. — Ну не знаю… может, тебя повысили? Или она работу нашла? Её шквал вопросов только усилил тревогу в Гарри. Он посмотрел на неё серьёзно — взглядом, в котором читалось «объясняй сейчас же». Гермиона вздохнула, достала телефон. Она открыла Instagram, нашла профиль Пэнси, открыла её истории и повернула экран к нему. Гарри взял телефон Гермионы и начал листать истории одну за другой: сначала — шумный бар с неоновой подсвесткой, где Пэнси в белом топе смеётся, звенит бокалом и прижимается к Тео (кажется это ее друг из дорогущей академии, в которую ее отправили родители). Следом — фото у огромного бирюзового бассейна, на котором она сидит на краю в новом брендовом купальнике, а рядом ее подруга Дафна, раскинувшись на шезлонге с шампанским. Затем — видео с яхты, где ветер треплет её волосы, она визжит от смеха, а Тео ныряет в воду под крики друзей. Дальше— короткий ролик из дорогущего бутика, где Пэнси вертится перед зеркалом в красном платье с ценником, равным его зарплате за месяц. И последнее — свежая история с пляжа на Миконосе: солнце, коктейли, музыка, Пэнси в соломенной шляпе подмигивает в камеру, а сзади появляются Тео и какой-то парень, поднимая бокалы в тост. Гарри будто провалился внутрь себя: сначала пришло холодное непонимание, а затем — резкая боль, от которой перехватило дыхание. Всё, что было у него в жизни вдруг оказалось ложью.