Утопленник.

Теплая, граничащая с обжигающей, вода струилась о крепкую, подтянутую спину, что была безжалостно исписана шрамами от горе художника. Рваные, глубокие и яркие рубцы ложились и накладывались друг на друга, теряя заостренную форму в переплетении боли.    Голова упиралась в, казалось сейчас, узкую кабинку душа, а с губ срывалось медленное, размеренное дыхание, будто заранее педантично выверенное. Ладони слабо упирались рядом, заставляя тело подогнуться, словно вода придавала совсем реальной, ярко ощутимой тяжести. Для Жана, пожалуй, это так и было.  Его пронизывало напряжение, сколько бы Моро пресловуто не считал, ища в знакомых языках и числах разум. Все было одно. Все имело ассоциацию.  Японский — Король.  Английский — Грэйсон.  Французский — Элоди.  Каждый слог сходил со рта отчаянно, будто он признавался в самом тяжелом, постыдном и сокрытом в глубине распаханной душонки.  Один — вновь Король.  Два — разбитая голова, что он поранил не сумев успеть сгруппироваться.  Три — его жалкий номер.  Четыре — количество раз, сколько он падал с лестницы в угоду Рико.  Пять — уйма раз, когда его передавали по кругу, словно дешевую куклу.  Шесть — сломанные пальцы для пущего веселья Короля.  А дальше было хуже. Его голова болела, от поглощающих ее мыслей, воспоминаний и фантомных вспышек боли, что кусала мышцы и кости так резко, словно Жан был исполосован одними сквозными ранами.    Он не заметил, как вода похолодела. Моро крупно вздрогнул, ладонь потянулась к переключателю, опираясь на стену, и соскользнула. Слабость. Отвратительная, пробивающая насквозь немощность, понимание, как дрожат руки, скользя по влажной стенке, ощущение рябящей беглости взгляда, мечущегося с капли на каплю в узорчатом кафеле пола, и тянущая тошнота, собравшаяся внизу желудка, готовая вытравить из него не только желчь, но и будто сами органы.   Дыхание сбивается, вздохи походят на исступлённые хрипы. Дрожь ползет по телу липким ужасом, поступающего кошмара. Голова качается в незримом, но упертом отрицании, стоит перед глазами щелкнуть яркой вспышке морока прошлого.    До Жана доносится отчетливый, глухой стук, а с колен медленно, еле заметно поступает тягучее раздражение. Он не видит ничего, глаза застилает непомерный ужас. Моро даже не чувствует, как припадает к полу, сваливаясь на него в невольном послаблении.    Он не слышит, как его окрикивают с кухни, как поначалу мерные шаги срываются почти на бег, как стук в дверь скрывается за толщей льющейся воды, как та распахивается и как громко дышит предстающий человек, метая взгляд в беспокойстве.    Жан лишь видит нависающую тень, и собственный голос, изредка тянущийся в унизительных мольбах, скрывается на всхлип. Он пришел за ним. Король вернулся за своей игрушкой. Рико утащит его с собой на тот свет.    Но вместо цепких, пренебрежительно неприятных пальцев Мориямы на плечо укладывается теплая ладонь. Она неуверенно, на пробу, растирает заледеневшую кожу. Жан слышит, как отдаленно знакомый голос, почти не различимый среди, падающих на пол, капель, бормочет что-то под нос в привычной манере, кажется, отчитывая водопровод в доме.    Он не поднимает глаз, но все же завидная двойка на скуле мельтешит рядом. Кевин раздет. Конечно. Он бездумно скинул одежду, понимая, что нужен тут, здесь и сейчас. Речи оставить, покинуть вновь, и не было. Дэй не позволил бы себе это снова. Не смог бы больше смотреть в выцветшую серость глаз, что ждали. Всегда ждали его трусливую тушу.    Он, естественно, быстро промок. Рельефное тело картинно переливается в влаге воды и света ванной, отчего Жан невольно хмурится, пусть и выглядя все еще слишком потерянно. Ладони Кевина пробегают по нему и дергают на себя менее резко, чем могло бы быть. Моро, не силившийся подняться, лишь переворачивается, упираясь в стену спиной и все еще сидя. Дэй без раздумий усаживается ему на бедра, заглядывая Жану в глаза, когда тот неловко охает и дергается, понимая странность ситуации. Разум, затерявшийся в астрале бездыханных потерь и горечи жизни, вернулся к телу, заставляя руки Моро неуклюже искать себе место, подобно взгляду. Кевин решает за него. Накрывает своими крупными ладонями чужие, притягивая те к собственным бокам, а после перемещает ловкие пальцы на щеки Жана, отчего металл бьется о чистый изумруд.    Моро жалеет, что все еще жив. Не умер в одном из ночных развлечений Рико, не помог заполнить свои легкие водой, не стал еле зримым призраком.  Он видел эти глаза четко, даже слишком, чтобы хоть на миг усомниться в нереальности происходящего. Кевин никогда он смотрел так влюбленно-преданно во снах. Разум Жана безжалостно утоплен в лесу острого взгляда, что подделать не мог ни единый кошмар.    Жан рад, что утонул именно в них.      Тело бьет новая волна дрожи, пусть и кардинально другая. Горячая, пылкая, стыдливая. Француз мычит что-то не разборчивое, упираясь головой в плечо:  — Кевин, — ударение падает на последний слог, и, Жан уверен, глаза напротив загораются чуть ярче.  — Что? — негромко спрашивает он, будто не знает. Жан готов заскрипеть зубами от толики злобы и почти слышит этот фантомный звук. — Я хочу... — тянет Моро. — Хочешь чего? — по тону становится ясно, что Кевин понимает, о чем речь. И всё равно измывается. — Пожалуйста, Кев, — слишком жалко звучит в ответ.  — Ты уверен? — и это делает в тысячу раз хуже. Лучше бы было больно. Умопомрачительно больно. Страшно. Тошно. Ужасно. Лучше бы эти руки — слишком родные, слишком тёплые, даже если вода была на несколько градусов холоднее, слишком любящие — были тем, что причиняли боль. А не то, что приходило ему в кошмарах и мерещилось в отголосках теней. — Эй.  Моро сдавленно качает головой, словно заведомо отрицая слова Кевина. Какими бы они не были — для Жана они уже становились слишком невыносимыми. — Ты лучший. Ты прекрасный. Ты достоин этого, — шептал Дэй, склоняясь к его уху, отодвигая бренный мир на второй план. Губы ощущаются эфемерным касанием, что вот-вот растворится, смоется под напором воды. Жан верил Кевину беспрекословно. Хотел верить, но, когда от слов поджимались пальцы на ногах, хотелось лишь заткнуть Дэя.    Пальцы Моро зарываются в мокрые, потемневшие от воды пряди волос на чужом затылке, Дэй наклоняется к нему и впечатывается губами в губы. Поцелуй смазанный, слабый, можно было бы назвать его невинным, но Жан жмется, будто моля еще и еще, заставляя Кевина разомкнуть рот шире, позволяя превратить это в настоящий французский поцелуй.    Стоит Дэй с чмоком податься назад, как неровные пальцы с пущей силой оплетают талию, боязливо страшась ухода. Но Кевин не уйдет. Он останется тут и будет рядом так долго, как позволит ему сам Жан.    — Кевин, — начинает француз, — пожалуйста.   Дэй не заставит его просить в третий раз. Он приподнимается с чужих бедер, ощущая, как невольно Моро сжимает его ладонями. Тянется к собственным домашним штанам, что смятой кучей лежат на полу с футболкой, и рыщет в поиске карманов.    Жан, казалось, перестаёт все чувствовать на долгое мгновенье, но дальше нет ничего, кроме одного — ощущений.    Тело француза пропитывают чувства, когда шершавые, явно раскрасневшиеся губы Кевина оставили два аккуратных поцелуя на веках Жана, позволяя тому закрыть их и отдать контроль. Позволить сделать то, что была запрещено — передать крестовину марионетки жизни в чужие ладони. И решение это было его собственное, не подверженное нападкам Короля, что выдрал путы правления силой, не выбранное ему его родителями в уплату долга и не ставшее приговором на смертном одре. Это стало жизнью. Причиной сейчас ощущать себя в воде почти расслабленно, позволять не думать о тенях прошлого, что ложатся на тело участливым напоминанием, а создать нечто новое, то, что заставит видеть в пугающем совершенное иное — хорошее.    Хорошее это было не про Жана, никогда не относилось к нему ни в единой мере и ни в едином отрывке жизни. Не тогда, когда тебя выдирают из семьи, подобия дома, места, где тебя, казалось, любили, показывают другим людям, монстрам, словно товар на аукционе со всех сторон. Не тогда, когда ты боишься проваливаться в самозабвенный сон, потому что ждёшь удара со спины, знаешь, что придут и уже не важно, кто — злой Король, жадный Грэйсон или равнодушный Хозяин. Не тогда, когда единственное, что держит в собственном разуме ломающуюся душу — обещание. Одно, будто случайно высказанное впопыхах, дабы доказать что-то незримое, показать, что внутри еще есть силы терпеть. И Жан ведь сдержал его. Выпустился и все еще жив. Только вот это стоило ему величавой цены, но он готов был ее заплатить, ведь приз, награда, то, чего ждут в садах переоценённого Эдема перед ним.    Кевин, Кевин, Кевин.  Прекрасный сын Экси, чьи руки скользят по Жану легко, совсем слабо, будто желая оставить за собой не более, чем слабый след и тот смоется в мгновении ока. Моро хочется замычать, показать, как он хочет погрузится в Дэя с головой, потеряться в тумане бескрайнего леса глаз, но собственные глаза француза все еще закрытые.    Он обращается к ощущениям.    Чувствует. Каждой клеткой тела пропускает сквозь себя касания. Вздрагивает, когда ладони Кевина скользят по торсу, как бы невзначай задерживаясь на инеевом узоре шрама. Невольно хрипит, когда пальцы идут ниже и ниже, беря основание полу вставшего члена в кольцо, делая легкое движение верх-вниз. И тихо стонет, стоит алой головке ощутить холод не воды, нет. Кажется, смазки. Жан не в том положении, чтобы задавать вопросом, откуда у одержимого Дэя это. Он лишь накрывает бедра Кевина руками, придерживая его.    — Ты уверен? — Моро с трудом размыкает губы и вторит чужой вопрос.  Кевин не отвечает.    Он целует.    Плавно, осторожно и чувственно. Вкладывает в поцелуй не жар, что расползался по телу от действий, не страсть любви, что полыхала в сердце, не все желание, а настоящую нежность. Жан презирал ее. Это слабость. Открытая рана, куда может не побояться ударить каждый, и Моро не мог позволить этого. Он отвечает. Не так, как Кевин, не может дать в ответ это открытости, вольности, что Дэй научился отдавать не жалея. Но Кевин не протестует.    Ласково, так любовно и слащаво целует еще и еще, что Жан сдается. Падает пред силой чувств, словно порабощенный этим. Дает себе шанс попробовать. Целует бережно, осторожно, что, казалось, слышит глухую усмешку себе в рот, и немного хмурится. Кевин перед его лицо в ладони и дает уже ненужный ответ.    — Всегда уверен.    Моро думается ответить прилипчивое «не всегдакай», ведь знает, как глупо это, но вместо лишь тянется за новым поцелуем.    По телу проносится крупная волна дрожи и несусветного тока, будто он заряженная молния, когда его губы касаются чужих, а член мягко скользит в нутро Кевина, раздвигая податливые стенки.    Это все слишком.    Глаза невольно распахиваются и.. Кевин идеален.  Всегда, в любом виде и состоянии.    Но алый от смущения, влажный с каплями воды на торсе и блядски красными губами от поцелуев, он подобен дьяволу, что открыто манит в ад. Цербер, что не просто пустит тебя в преисподнюю, а еще и утащит туда сам.    И Жан ему это позволит.    Кевин — сирена, не иначе, голос которой пленил моряка-француза, заставил ринуться за ним на дно бездонного океана, утонуть.    Стать призраком, ведением и дурманом мыслей.  Утопленником.  И если это будет бок о бок с Кевином, Жан ничуть не против.