Точка бифуркации

Не вдыхать его аромат, стоя рядом, не прикасаться к широкой спине, не трепать взъерошенные колючие волосы казалось безумием. Безумием, которое изводило Акааши с каждым днём всё больше и больше. Он определённо знал все слабости Бокуто, но не знал свои, а точнее, свою самую главную, самую тягучую. На очередной тренировке, смотря на вздымающуюся грудь, Кейджи совсем забылся в мыслях. Он думал много, думал, каково это уткнуться носом в самую середину, каково нежно проводить мизинцем по каждому миллиметру потной кожи после тренировки, каково… — Ака-а-аши, ты чего? — послышался звонкий голос сбитого с толку Бокуто. И связующий очнулся от омута соблазнов, ретируясь в подсобку за спорт инвентарём, который уже давно вынесли. — И что с ним? — вопрос повис в воздухе, от уходящего Конохи. — И вправду, что с ним сегодня? — повторил Котаро и проследовал внутрь. — Акааши? Кейджи вздрогнул, услышав самое любимое звучание своей фамилии. Такое протяжное, резковатое, даже отчасти колючее. Быстро выдохнув, парень обернулся и, увидев сокомандника, наигранно спокойно пробубнил: — А, это вы, Бокуто-сан. Что-то хотели? — …Нет? Я хотел спросить, ты заболел? — Нет, с чего вы взяли? — спину пробрала волна крупных мурашек от осознания, что всё начинает лезть наружу. — Ты такой… запоздалый стал! Вот. Да и пасы… — Ясно, понял, исправлюсь. — Ты уверен? Ты раньше… — Всё в порядке, Бокуто-сан. Хотя… — пауза показалась ненужной, даже чуждой. — Позволите одну наглость? — Наглость? Ха, да тебя вообще не узнать! Валяй. И Акааши чуть сдался под весом своих чувств. Наконец хоть одно маленькое желание исполнилось. С неописуемо настороженной нежностью сеттер, опустив взгляд, прикоснулся рукой к теплой и вздымающейся груди Котаро, стараясь не совершить чего-нибудь лишнего, ведь мысли уже давно утекли в совершенно другом направлении. — …Акааши? — и снова этот недоумевающий голос вырвал из плена раздумий, заставляя резко отстраниться, будто его грудь стала горячее раскалённых углей. — Зачем ты? Я могу обнять тебя! Ты переживаешь? — Хорошо. И Кейджи вернул свои лучшие пасы, отстраняясь от чувств. Но аналитические мысли не могли заменить их полностью, оставляя ту самую зияющую щель, через которую сочилась запретная страсть. А ведь мощные плечи Бокуто казались всё шире с каждым днём, заполняя пространство и не оставляя места, куда отвести взгляд. Никто не заметил изменения в поведении Акааши, кроме самого объекта обожания. Котаро старался разузнать, что же тревожит его связующего, его дорогого странноватого друга, но выходило лишь напороться на холодную вежливость. Однажды после тренировки, когда в спортзале давно уже погас свет, а в раздевалке были разбросаны вещи только двоих, Бокуто, сидя на скамье, смотрел прямо в требующие глаза Акааши, который медленно, но верно держал того за щёки, изредка шевеля своими тонкими холодными пальцами. — Зачем? — Это важно, Бокуто-сан? — Не знаю… — Тогда прошу ещё немного. — Можно я тоже? — неуверенно спросил Бокуто, пытаясь понять, что же чувствует Кейджи. — Конечно, вам можно. И Котаро поднял свои крепкие руки, слегка прикасаясь к щекам друга. Он не знал, что в этом такого, но чувствовал всей своей душой, что так надо, что так поведение сеттера возвращается хоть в какие-то рамки, что так шевелится что-то внутри, под слоями добродушной простоты. Когда Акааши подумывал о решении сдаться, Котаро необдуманно протянул свою руку, связав их навсегда. Навсегда. Слово, обозначающее так много, но так мало в их условиях. Теперь Кейджи стал смелее, но всё ещё по-своему странным: взгляд стал томным, даже каким-то заплывшим, зато движения вернули всю мощь совы. Он полностью растворялся в Бокуто, что даже перестать думать о нём казалось чем-то немыслимым. Но это от зоркого взгляда аса Фукуродани не ускользнуло. Котаро стал всё больше и больше вглядываться в ровную спину, в прямую линию плеч, в темный затылок связующего. Казалось, будто он знал его давно, но увидел впервые, можно сказать, просто с другой стороны. Бокуто заметил, что при блоке его удара сеттер со всей силы сжимает кулаки, что на ладонях остаются легкие полумесяцы. Заметил он случайно, после того как настойчиво взял ладони в руки, на что не получил никакой видимой реакции, кроме пронзительного взгляда. Ещё Котаро приметил, что на розоватых губах Акааши всегда не было живого места, словно они становились центром сгущения всех неудач. Надолго засмотревшись на них, капитан Фукуродани получил вопрос от самого обладателя пухлых израненных зефирок. — Что-то не так, Бокуто-сан? — Да! Почему у тебя так много… трещин? — Не знаю. Просто не заживают, как и… — Кейджи решил не договаривать последнюю фразу: «Как и рана на сердце». — Держи! — воскликнул тот, протягивая новую упаковку увлажняющего вазелина для губ. — Он загладит все болящие травмы! При передаче их руки на мгновение соприкоснулись, но Кейджи запомнил. Запомнил навсегда, насколько простодушным и добрым был этот поступок, насколько горяча была рука и насколько наэлектризован был воздух. «Загладит все раны… Как и твои руки… Тоже загладят все раны на мне…» — пронеслось в уме Акааши, когда тот почтительно поблагодарил и быстро ретировался, скрывая дрожь в руках и подкашивающиеся ноги. Кейджи не заметил, как стал напрягаться всё больше и больше от прикосновений Котаро, о которых так давно желал, мечтательно вздыхая. Теперь любой контакт ощущался как удар разгорячённым хлыстом, поднимающий внутри нечто запретное и неостановимое. Когда крепкие руки обхватили его в победных объятиях после победы, Акааши поплыл. Медленно, но верно. Его ноги быстро унесли его в туалет, где он, заперев кабинку, сел на крышку унитаза. А дальше всё как за плёнкой, будто весь здравый смысл отмер ещё в момент зарождения чувств, ещё в момент, когда Котаро отлично пробил с его паса, в момент… И понеслась. Кабинка заполнилась жалобным кряхтением, тяжёлыми вздохами. Быстро нарастающий темп затуманивания осознания, мыльный обзор давали ему полную возможность окунуться в чувства с головой, но не давали контроля. Потная ладонь, взвинченное чувство где-то в глубине души, углубляющееся спиралью вниз. Разрядка, никакого удовольствия. Всё произошло быстро, незаметно, как и то, что Акааши быстро вымыл руки, а после плеснул в лицо холодной воды. Рассудок вернулся, он понял что и зачем сделал, но всё так чертовски сложно. Лишь одна мысль о произошедшем вызывает редкие недобрые мурашки. И это стало невыносимо. Невыносимо понимать, что творит тело, пока мысли совершенно не о том; что хочется привязать его навсегда рядом, но и никогда больше не видеть, никогда больше не ощущать, не допускать эту системную ошибку, завернувшую жизнь совершенно в другую сторону. А Котаро, ничего не подозревая, стал теплее относиться к другу. Он радостно разузнал о нём всё доступное, стал пытаться анализировать не только волейбол в своей жизни, но и глубокие чувства и новое поведение сеттера. Он не видит изменений, но чувствует кожей, волосами, ногтями, потом даже. Решив не тянуть кота за хвост, Котаро неумело задержал Акааши после тренировки, прижимая к стене. Внешне максимально уверенно, лишь глаза выдают беспокойство и нужду в подтверждении своих действий. Связующий не противится, смотрит прямиком в глубину души через два небольших золотистых зеркальца, которые бегают взглядом по его лицу. В моменте Кейджи захотел остановиться, чтобы не совершать непоправимых действий, но Бокуто тут же обхватил его ладони своими, думая, что тот так и хотел. И тут Акааши вспомнил. Вспомнил всё. Вспомнил, как думал о сильных плечах, о большой груди аса, в момент, после которого ощущал себя грязным. И не раз ведь. Это безумно. Невозможно. Нельзя, чтоб такие пошлые руки касались мозолистых подушечек сильных пальцев, ежедневно соприкасающихся с мячом. Нельзя. Совершенно. Котаро качнул головой вперёд, приближаясь к искусанным губам Кейджи, сжатым в искривленную линию. И, прикрыв глаза… Акааши убежал. Приложив все силы, оттолкнул так, что капитан опешил, растерянно обрушившись на стену коридора раздевалки позади. Ноги несли самостоятельно, в сбивчивом темпе, в ушах ужасно звенело, дыхание стало походить на тихий, но хрипящий мотор. В голове был большой поток мыслей и желание отрубить себе руки, ну или, может, голову, чтоб остановить это. Остановить себя. Крыша. Крыша. Черт возьми, крыша. Город с высоты птичьего полёта, там, где не летают совы. Но сегодня… Шаг окончит страдания. Шаг освободит. Шаг устранит ошибку, порочащую такую светлую личность. И шаг, такой кривой, ненадёжный, был сделан. Всю пелену разом выбило, разум прояснился. Да поздно. Никакой жалости, хотя можно было поговорить. А ведь вечный «Бокуто-сан» ждет его. Ждет, чтобы поцеловать. Ну так поцелует, когда тот лежать в гробу будет, если не кремируют.