Вечности (не) хватит

      Говорят, связь душ была дарована людям последним Императором Небес – мол, как красная нить связала его со своим супругом, так отныне смертный люд сумеет отыскать свою предначертанную свыше пару.       Не весь, правда – приблизительно один человек на сотню получал «благословенную метку», а среди родовитых заклинателей один на пятьдесят – но лично Сюэ Яна от подобной статистики только еще больше корежило.       Вот рядом с ним есть еще девяносто девять людей, на которых ему глубоко насрать – так почему «метка» досталась тому единственному, на кого ему не все равно?       То есть, ему самому, трепетно любимому, лелеемому и балуемому сладостями при первом же удобном случае.       Да еще и «метка», чтоб ее, не абы какая безобидная попалась, вроде одинакового родимого пятна на жопе или начертанного на лбу имени (говорили, ленты адептов Гусу Лань придуманы как раз для того, чтобы имена предначертанных скрывать – мол, у главного клана Лань родовая особенность такая, что метка проявляется именно именем, именно на лбу и именно в горизонтальном написании – но правды никто, кроме самих Ланей, не знал), а самая паршивая и издевательская, которую только мироздание могло сотворить!       Сюэ Яну очень хотелось стать небожителем чисто ради того, чтобы плюнуть Небесному Императору в рожу.       Хотя такое счастье ему, конечно, не светит – говорят, убийство своего соулмейта наказывается туром по всем восемнадцати кругам Диюя, а Сюэ Ян уж очень мечтал вырвать ублюдку язык, зажарить его и сожрать, в процессе тыча в Небо неприличные жесты, и все это на глазах у подыхающего от потери крови соулмейта – но можно попробовать стать демоном. Учитывая, что в списке обязательных смертей на втором месте стоял орден Юэян Чан полным составом, а карьеру в Ланьлин Цзинь Сюэ Ян строил далеко не исхоженными светлыми тропинками – шансы на демонизацию у него вполне уверенные.       …Сюэ Ян и его «пара» чувствовали вкус того, что попадало им в рот.              Сун Лань ради собственного душевного спокойствия не желал знать, что именно жрет его соулмейт, но гнилые овощи с фруктами распознавал против своей воли; сочетание землистого привкуса и чего-то мясисто-желейно-хрустящего наталкивало на мысли о червяках и жучках, поднятых прямо с земли; а солоноватый вкус крови давно уже стал почти родным, как и кислый привкус желчи на корне языка.       Нет, бывали, конечно, хорошие дни – когда человек по ту сторону связи ел рис, жаренную рыбу (иногда даже со специями) или свежие овощи-фрукты (последний пункт летом, предпоследний – с оттепели по заморозки), еще реже, в основном в праздники, что-то сладкое, вроде копеечной сахарной конфетки или – событие года – яблока в карамели.       (После праздников на некоторое время рацион выравнивался – видимо, в толпе праздношатающихся горожан соулмейт будущего даоса из храма Байсюэ щипал не только сладости, но и кошельки)        И чем старше они оба становились, тем больше случалось «хороших» дней, но первые лет семь (и то это с учетом, что начальные три года своей жизни Сун Лань не помнит в принципе и понятия не имеет, как выжил его соулмейт) чаще всего Сун Лань чувствовал на языке вкус объедков, помоев и крови. Порции нормальной еды были или совсем маленькие или их не имелось вообще, иногда – целыми днями. Особенно зимой, когда дела у неизвестного человека шли совсем худо и даже кровь теряла свой насыщенно-медный привкус. Но никуда не пропадала – пожалуй, самое стабильное, что попадало в рот несчастного, помимо воды – это кровь. Иногда это было ощущение на самом кончике языка, как будто разбитую губу облизнул, иногда – столько, что хватило бы на глоток. Сун Лань, тоже не раз на тренировках получавший травмы, несовместимые с целостностью морды лица (то фучэнем махнет неудачно, сам же себя ранив, то шисюн на тренировке перестарается, а то и просто, как самый обычный подросток, с дерева упадет лицом в траву, расквасив нос)       Сун Лань понимал, что его соулмейт – скорее он, чем она – почти с самого рождения оказался на городском дне, что промерзшая, вялая картошина в количестве одной штуки, неизвестно откуда вообще взятая в середине зимы и кое-как запеченная (если можно так назвать горячее снаружи и мерзлое внутри нечто) – это вопрос выживания, честно. Он не винил своего предначертанного ни за кражи (хоть и осуждал поначалу – но наставники, которым он в детстве периодически жаловался, донесли до него мысль, что кража ради выживания и кража ради личного удовлетворения немного разные понятия), и даже, оказываясь в поселениях, всегда благородно жертвовал бродяжкам-детишкам монетку-две (если у самого водились), тайком надеясь, что один из них окажется его соулмейтом и хоть на пару дней этих денег хватит, чтобы поесть нормально…       Но.       Эта скотина рушила все добрые порывы себя жалеть и благородные мечты о спасении любви всей жизни из сложных жизненных обстоятельств! Да кулак ему под дых (если он все же парень, в чем Сун Лань с возрастом почти перестал сомневаться – в основном потому что ему все же хотелось верить в лучшее, и что настолько вредной и несчастной девчонки просто не существует под Небесами), а не сочувствие! Он же с упорством, достойным лучшего применения, тащит в пасть какую-нибудь дрянь сразу после того, как Сун Лань прожует первую ложку своей не боги весть какой трапезы!       То, что скотина делает это намеренно, Цзычэнь не сомневался. Не раз и даже не десяток за «совместную» жизнь замечал, что даже если его соулмейт не ел весь предыдущий день, он обязательно найдет, чем перебить аппетит Сун Ланю. Гусеницей, гнилым персиком, червяком или еще чем-нибудь, что, как подозревал Цзычэнь, он либо подбирал на ходу, либо специально держал под рукой.       Как будто Сун Лань должен голодать за компанию, пф. Он здоровый растущий молодой организм, а в храме Байсюэ, на счастье, дела идут не настолько плохо, чтобы воспитанники перебивались на хлебе и воде – хватало в рационе и круп, и зелени, и тофу с лапшой. Пару раз в неделю случалась рыба, мясо – под запретом. Самый обычный рацион, призванный укрепить тело и дух, но не перенасытить мирскими изысками, как часто практиковалось в заклинательских Орденах.       Перенасыщение Сун Ланю и не снилось. Лет с пяти до семи его вообще выворачивало каждый раз после выходки соулмейта (радовало только то, что сволочь огребал в ответ весь спектр вкуса рвоты), до десяти – просто тошнило, а потом он привык и на вкус очередного гнилья вместо проглоченной плошки риса реагировал примерно никак, с каменным лицом продолжая жевать свою еду. Голодать ради комфорта своего соулмейта Цзычэнь считал глупым – ладно бы еще он какими-нибудь изысками баловался, тогда еще можно было бы самому себе за высокомерие попенять – но он не делал ничего предосудительного, не ел много и не употреблял в пищу никаких деликатесов. Даже несчастные яблоки в карамели его соумейту доставались чаще, чем ему самому – только не по причине того, что Сун Лань не мог себе их позволить, а потому что они в даосский пожизненный пост не входили!       Сун Цзычэнь хотел стать образцовым даосом. Хотел помогать людям, хотел даже создать такое место, где детям не пришлось бы есть помои лишь бы прожить на день больше. Он хотел идти путем меча, нести в мир добро и справедливость.       И он никогда не мстил своему соулмейту.       Хотя, к собственному стыду, периодически хотелось зажевать головку чеснока, перебивая ублюдку вкус (вероятно, краденой) конфеты, но Сун Лань держал себя в руках. Это низко – портить человеку то немногое хорошее, что есть в его жизни.       Он даже искренне (причем не за себя) радовался, когда нормальной еды в рационе соулмейта стало больше… и, когда вскоре после окончания Аннигиляции Солнца, ублюдок начал питаться по-человечески, два-три раза в день нормальной качественной едой, да еще и сладостями закусывать, вздохнул с облегчением. Похоже, кое-кто прибился к клану заклинателей. Не так уж удивительно, на самом деле – после войны Ордена усиленно восстанавливались, в том числе заново набирая учеников, так что ублюдок вовремя отхватил билет в лучшую жизнь.       Жрать гадость назло Сун Ланю он не перестал.       Цзычэнь его не ненавидел, правда, и честно испытал облегчение (даже гордость), когда понял, что очередное улучшение в жизни его соулмейта привнесло стабильность – но по морде все равно врежет за все хорошее.       Потом и собственная жизнь завертелась – встретив на одной из ночных охот Сяо Синчэня и неожиданно разделив с ним идеалы и мечты о своем, созданном с нуля, Ордене, Сун Лань покинул родной храм, отправляясь в путешествие с новым другом. В груди трепыхалась слабая надежда прогуляться по заклинательским Орденам (Сяо Синчэня по очереди зазывал к себе в гости каждый встречный клан, надеясь заманить в свои ряды хорошими условиями или красивой девой), посмотреть на их рационы и, чем Небеса не шутят, наткнуться на свою всеядную вредину, у которой во рту что ни день, так новое пирожное или конфета, зато из нормальной еды – перехваченные явно наспех маньтоу да чашка отвратительно заваренного, но все же – чая.       Не воды.       …отловленный убийца клана Чан заслуживал смертной казни. Темный заклинатель, презрительно кривящий губы и зло сверкающий глазами на поймавших его даочжанов, разве заслуживал он милосердия за свои преступления?..              Откровенно говоря, для Сюэ Яна вся эта ситуация с соулмейтством не была бы настолько отвратительной, если бы у него был дом, родители и стабильное двухразовое питание – желательно в день, а не в неделю. Тогда в даре, которым благочестивый Император наделил его и того неизвестного долбодятла с другого конца связи, не было бы столько несправедливости. Нет ничего страшного в том, чтобы чувствовать еду друг друга, местами даже интересно – ой, у меня сегодня рис на завтрак, а у тебя отварной сельдерей. Ой, на празднике Середины осени мама купила мне яблоко в карамели, а у тебя на обед был лунный пряник!       Но это только если еда регулярно есть у вас обоих.       Чаще же случалось так, что мелкий бездомный попрошайка из трущоб Куйджоу, забившись в дальний угол общей ночлежки таких же никому ненужных малолеток, сбившихся в банду ради выживания и по зиме только потому и не перемершие, что друг об друга грелись да на общак добычу скидывали, под презрительные смешки «братьев» глотал слюни со вкусом рисовой каши – простой, без особых специй или подливок, зато, сука, второй раз за день – и корчился от сосущей боли в пустом желудке. Когда был совсем мелким (глупым и верящим во вселенское добро) – рыдал до икоты и пересохшей глотки, да раздирал зубами губы, перебивая вкус чьего-то ужина вкусом собственной соленой крови. Как подрос (и научился красть с прилавков и карманов так, чтобы не огребать каждый раз палкой по хребту) просто молча ненавидел весь белый свет, пережидая бунт организма.       Язык чувствовал пищу – но до желудка она не доходила по причине своего отсутствия, и организм логично начинал возмущаться, превращая вынужденную голодовку в откровенную пытку.       Жрать Сюэ Яну элементарно было нечего. А когда находилось… ну, изысканными яствами это было не назвать. Особенно зимой, когда свежих овощей нет ни на прилавках, ни в садах, а если что-то где-то и завалялось, примороженное ранними заморозками и припорошенное снегом, то переспевшее, подгнившее и едва ли съедобное. И достающееся ценой обмороженных пальцев.       Скотина с той стороны связи душ всегда был сыт. И делал этим фактом Сюэ Яну больно не только морально, но и физически, потому что да, живот болел зверски, а мысль «зато у второй половины моей души все хорошо» в сознании юного бродяжки даже не зарождалась. Желать другим счастья – это в принципе не про него, а уж когда чужое счастье стоило ему личностного комфорта… Сытую тварь Сюэ Ян ненавидел страшно. До кровавой пелены перед глазами, до клятв сжить ублюдка со свету, до подрагивающих пальцев (всех девяти), почти наяву чувствующих хрупкость чужой шеи.       Но соулмейт был неизвестно где, и шансов пересечься с ним у Сюэ Яна предельно мало – не так уж много он слышал правдивых историй, в которых соулмейты находили друг друга и жили долго и счастливо – поэтому сосредоточился он на более близком клане Чан.       Пакостить сытой твари, впрочем, Сюэ Ян не забывал.       Изначально идея укусить полусгнившее яблоко в ответ на осточертевший вкус тофу являлась не более, чем инстинктивным вредительством. Что б не одному страдать. Почувствовав же, как соулмейта вырвало – попутно проблевавшись за компанию, чуть не выхаркнув пустой желудок и добавив ко вкусовому букету рвоты еще и горькую желчь – Сюэ Ян радостно решил, что идея просто замечательная и повторил на бис.       И еще раз.       И потом еще.       Даже научился сдерживать собственные рвотные позывы, проглатывая всю гадость, которую теоретически мог переварить и выплевывая то, что грозило свести его в могилу (сделанная гадость отданной небесам жизни явно не стоила). И в один прекрасный момент осознал, что поступок, задуманный как вредительство, стал спасением. Помои элементарно сводили на нет ту пытку, в которую превращался каждая его голодовка – организм чувствовал поверх вкуса хорошей пищи привычную дрянь и успокаивался, переставая бунтовать против своего ебаната-хозяина, умудряющегося куда-то девать нормальную еду в коротком промежутке между языком и желудком. Нет нормального вкуса еды, нет самой еды, иногда даже гусеница какая перепадает – всё белок, правда, до его открытия науке оставалось еще дайте боги чуть меньше полутора тысячелетия – и вроде даже как-то и возмущаться нечему. Все равно больно, конечно, и тошно – но это не тоже самое, как когда живот выкручивало от пустоты, а на языке расцветал вкус хорошо приготовленной паровой рыбки со специями и зеленью.       …впервые придя в харчевню и честно заплатив за миску свиного супа с травами, совсем юный еще Сюэ Ян… растерялся. Он держал в руках ложку, смотрел на исходящую паром еду, за которую отдал не совсем честно заработанные деньги, и сомневался.       Местами даже боялся. Он не знал, чувствовал ли он когда-нибудь вкус свиного супа с травами, но зато знал, что никогда не ел его. И что вот эта миска с бульоном и мясом – что-то, за что его соулмейт поплатился бы моментально.       Отомстит ли?       Сюэ Ян бы отомстил. Ну, он и так это делал, просто он вдруг представил, как сейчас отправляет ложку этого варева в рот, а в ответ ему прилетает вкус дождевого червяка. Не то, чтобы утырок-соулмейт был замечен за подобными шутками, но Сюэ Ян судил по себе, а он бы несомненно перебил любой намек на гастрономическое удовольствие той твари, с которой Небеса его повязали.       Суп стыл. Сюэ Ян глотал слюни, впервые в жизни ощущая вероятность огрести последствия собственных жизненных выборов, и все никак не решался, испытывая почти что страх перед ближайшим будущим. Но – мать вашу – он за этот гуев суп заплатил, и он его сожрет! А потом пересмотрит свои приоритеты в мести и положит все силы, чтобы найти эту тварь…       …мести не последовало. Сюэ Ян перекатил во рту кусок мяса и задумчиво его пережевал, ожидая подвоха. Желудок радостно заурчал, рот еще больше наполнился слюной. Память любезно подкинула вкус гнилого персика, надкушенного сегодня утром и перебившего вкус пшеничной лапши, но то было именно воспоминание. Не привычное ощущение чужой еды, а только игра собственного мозга. Сюэ Ян хлебнул бульон, все еще опасаясь расправы и оттого медля – выворачивать полный желудок было бы куда обиднее, чем пару ложек, а потом не выдержал и набросился на миску, загребая ложкой капусту с грибами и чуть ли не давясь слишком большими глотками.       Косились на него с презрением и брезгливостью.       Сюэ Яну было глубочайше поебать.       От стола он в тот день отвалился чуть ли не впервые в жизни сытым и этой самой жизнью довольным, а связь соулмейтов молчала. Утырок ничего не ел и не пил, позволяя Сюэ Яну насладиться трапезой в одиночестве. Это… неожиданно кольнуло сердце острой иглой. Может быть… Только может быть… Его соулмейт не такой уж и ублюдок?       …Прекратил ли после этого Сюэ Ян свое благое дело порчи аппетита своего долбодятла?       Пф.       Нет, конечно.       И каждый раз искренне поражался, что ему не прилетает ответка – хотя питаться он стал более-менее нормально, а после вступления в Ланьлин Цзинь еще и регулярно (почти – иногда он увлекался работой и забывал сходить на обед, а иногда от него мертвечиной несло так, что в основные павильоны его бы не пустили), соулмейт его не трогал. Чем, вопреки законам логики, откровенно Сюэ Яна выбешивал.       Благородный, сука. Праведный. Милосердный.       Или вообще девушка, что умножало предыдущие три пункта на два, хоть и вызывало сомнения.       Хорошо, если это девушка, Сюэ Ян подумает, прежде чем вырывать ей язык наживую. Может, сначала все-таки шею свернет. Но не факт.              На ночлег они решили остановиться вне города.       До Башни Кои оставалось меньше суток дороги, если идти пешком, и несколько часов – если лететь на мечах. Поселений разной степени обеспеченности с каждой ли становилось все больше, и заходить в них становилось все опаснее. Сюэ Ян – пусть и редкостный мерзавец – талантливый, тренированный и умный, где-нибудь в толпе или на постоялом дворе шансов сбежать у него куда больше, чем посреди леса, стреноженному, что та лошадь, и для надежности привязанному к дереву. Не слишком плотно – так, чтобы и сидеть мог, и лежать, но все же недостаточно свободно, чтобы передвигаться по лагерю.       Сун Лань считал – так безопаснее. Сяо Синчэнь с ним соглашался.       Перспектива ловить темного заклинателя заново ни одного из них не прельщала, так что все риски они решили свести к минимуму, не оставляя преступника без присмотра и не подкидывая ему лишних способов освободиться. Сун Лань бы ему еще кляп в рот запихал – да Синчэнь не дал, возмутившись, что это слишком жестоко.       А мучиться от длинного языка этой малолетней мрази, зубоскалящей при каждом удобном и не очень случае – не жестоко, по его мнению?       В любом случае, терпеть оставалось недолго – уже завтра они сдадут паршивца в темницу Ланьлин Цзинь, предоставят Совету Кланов неопровержимые доказательства вины Сюэ Яна, а за сим история закончится.       Это придавало Сун Ланю оптимизма – он варил в походном котелке кашу на ужин, краем сознания размышляя, что последние пару дней его соулмейт давал о себе знать только вкусом крови. Сун Лань и сам почти ничего в это время не ел и едва ли находил мгновение хлебнуть воды, занятый то ловлей темного заклинателя, то конвоированием оного, так что, вероятно, соулмейт просто занят. Он же теперь заклинатель, наверное, на ночной охоте где-нибудь был, может, раненый и целители запрещают ему есть, вливая в тело чистую целительскую ци…       …Тьфу, демоны и небожители, придет же в голову!       Похоже, Резня в клане Чан все-таки впечатлила Цзычэня больше, чем он сам от себя ожидал.       «А ведь,» – подумалось вдруг. «Он тоже мог быть в том клане. Или в каком угодно другом, вот так на ровном месте способным попасть под раздачу еще какого-нибудь последователя Старейшины Илин. Я же не знаю, где он… Но после той резни я точно чувствовал, что он ест – вроде бы, вино и пирожные? И потом обычная еда. Но точно не поминальные блюда, значит, он не из Юэян Чан.»       Что ж, одним Орденом для поиска меньше.       Сун Цзычэнь лениво гонял мысли по кругу, помешивая их с Синчэнем будущий ужин. Друг сидел неподалеку, смазывая Шуанхуа свежим маслом, отчего к витающему в воздухе запаху варящегося риса прибавлялся нежный аромат камелии. Сюэ Ян злобно скалился, пялясь на даочжанов взглядом бешеного пса, и, к удивлению Сун Ланя, молчал. То ли выдохся, то ли фантазия закончилась – как бы то ни было, пусть и дальше молчит. Тихо хоть.       Но напрягает. Как бы пакость какую не задумал.       «Он же совсем молодой», – словил себя на понимании Сун Лань, кидая очередной взгляд на подозрительно притихшего темного заклинателя. В рыжих отсветах костра, оставляющих на бледном лице глубокие тени, Сюэ Ян казался лет на десять старше – но все равно отчаянно молодым. Младше Сун Ланя уж точно. Сколько ему? Семнадцать? Нет, в их мире это не показатель – Старейшина Илин, по слухам, на момент своей смерти тоже едва разменял второй десяток, да и Аннигиляция Солнца отгремела не так давно, а в войну, как говорил наставник, дети быстро взрослеют… Но все же.       Такой молодой, а уже такие зверства творит.       – Даочжан, – расплылся в сладкой улыбке Сюэ Ян, словив на себе очередной взгляд Сун Ланя. – Что ты от меня все глаз отвести не можешь? Лишние растут? Так подойди, я вырву.       – Захлопнись, – любезно посоветовал ему Цзычэнь, ни капли угрозой не впечатленный. Сюэ Ян в ответ зло осклабился, обнажая клыки и глядя на Сун Ланя исподлобья.       – А ты захлопни.       На подначку Сун Лань не повелся, дальнейший словарный понос просто-напросто пропустив мимо ушей. Он привык игнорировать помои во рту – помои в ушах его волнуют куда меньше, даже если от звонкого голоса в голове звенит не хуже, чем от храмового колокола.       Сяо Синчэнь вздохнул, заканчивая со своим мечом и вкладывая его в ножны, но останавливать темного заклинателя тоже не стал, позволяя ему выговориться. То ли из принципа «пусть перед смертью наорется», то ли, как и Сун Лань, считал, что исправлять там уже что-либо поздно и с убогих разумом спроса немного.       – Эй, а меня вы покормить не собираетесь? – бешеной кошкой вызверился преступник, когда каша была готова, а Сун Лань достал всего две миски – для себя и для друга. – Поймали, отпинали, а теперь голодом морите? Таковы ваши заклинательские принципы, да?       В голосе темного заклинателя сквозило столько презрения, что, кажется, еще немного – и с удлиненных клычков закапает трупный яд. Взгляд его был таким же – бешеным, презрительным, абсолютно ясным и оттого, отчасти, страшным.       Будто злобный дух, запертый в человеческом теле – того и гляди, вырвется из пут да в глотку вцепится.       – Конечно, нет, – заверил его Сяо Синчэнь, одним своим голосом гася потусторонне пламя в красноватом взгляде. Сун Лань закатил глаза и закрыл рот – он собирался вякнуть что-то типа «смертникам последний ужин не обязателен», но друг его опередил, забирая из рук тарелку с рисом и ставя ее на землю перед ошарашенным таким поворотом темным заклинателем. Судя по взгляду – он раздумывал, не заставят ли его есть с пола, как собаку. – Никто не заслуживает мук голода, даже ты, Сюэ Ян.       – Ты же не собираешься сам кормить его? – с подозрением уточнил Сун Лань, не уверенный, что пугает его больше – перспектива развязать Сюэ Яна и дать ему в руки палочки для еды, или перспектива, что Сяо Синчэнь полезет его собственноручно кормить. Вариант, что Синчэнь предлагает преступнику распластаться грудью на земле (руки они связали ему за спиной, чтоб меньше было возможностей ими размахивать) и уткнуться в тарелку носом, Сун Лань не рассматривал – это было что-то за гранью жестокости.       – Конечно, нет, – повторил Сяо Синчэнь, добавив в голос осуждения и посмотрел на друга с таким глубоким укором, что Сун Лань даже почти устыдился. Особенно своей мысли про собак. – Я сейчас перевяжу ему руки. И дам ложку. У меня есть.       Сюэ Ян перевел взгляд с тарелки на Сяо Синчэня, и в глазах его вместо бешенства плескалось что-то странное. Что-то, смутно похожее на признание – и инстинктивно Сун Ланю не понравившееся. Он нахмурился, внимательно наблюдая, как Синчэнь заново накидывает петли на запястья пленника, но перечить не стал, лишь следя, чтобы Сюэ Ян не выкинул ничего лишнего, воспользовавшись добротой заклинателя.       – Ты слишком добрый, даочжан, – странным тоном, без следа насмешки или презрения, сказал Сюэ Ян, беря в руки миску и примериваясь ложкой так, чтобы не вывернуть все на себя. Сун Лань хмыкнул – за что заработал еще один бешеный взгляд – и промолчал, доставая из вещей свою вторую, запасную, тарелку и протягивая ее благодарно кивнувшему Сяо Синчэню.       Голода действительно не заслуживает никто. Даже жестокий убийца, судьба которому – отрубленная голова.       И если вкус риса на языке Цзычэнь в тот вечер почувствовал раньше, чем донес до рта первую порцию, то совершенно не придал тому значения. Как и Сюэ Ян, подивившийся насыщенности вкуса простой постной каши, но не связавший этот факт с даочжанами.       В конце концов, каковы шансы?              На следующий день в путь собирались отправиться не евши. Вперед гнало желание побыстрее закончить с делом клана Чан, сдавши Сюэ Яна в руки правосудия. К тому же, оба заклинателя владели инедией (у Сун Ланя, если честно, с инедией было сложно – с одной стороны, он с младых ногтей мог вывернуть желудок после очередной несусветной дряни, которую его соулмейт назло всему миру тащил в рот, и потом ничего не есть целый день; а с другой стороны, не так-то просто постигать технику «неедения», когда вкусовые рецепторы на языке наполовину принадлежат не тебе) и вчерашнего ужина, дополненного поочередной вечерней медитацией, им вполне хватило для восстановления сил, а мнения темного заклинателя никто не спрашивал.       Вот только Цзычэнь начинал волноваться. От его паршивца-соулмейта вестей не поступало с позавчерашнего вечера, а последней «весточкой» стал вкус крови. Даже вчера вечером Сун Ланю едва ли не впервые в жизни не прилетела ответка и он смог спокойно поужинать, не ощутив в еде чудесную приправу из гнилья и червяков. Все три фактора вместе заставляли его нервничать – с его больным на голову утырком точно что-то случилось.       И он не мог ни проверить, ни помочь, ни даже узнать, что вообще творится – оставалось только хмуриться и готовиться к отлету. Остаток пути они с Синчэнем планировали преодолеть на мечах, и, по-хорошему, стоило бы потерпеть несколько часов, а потом уже решать личные проблемы – но, во-первых, неизвестно, насколько потом растянутся разборки с Орденами, а во-вторых, как будто через несколько часов у него появится больше возможностей как-то на ситуацию повлиять!       В итоге Сун Лань не удержался. Он знал только один способ раздраконить своего соулмейта – съесть что-нибудь вкусное – и собирался им воспользоваться. Если скотина в сознании – обязательно найдет способ все испортить и на этот раз Сун Лань будет только рад. Если же, как и прошлым вечером, ничего не случится… Сун Лань попробует еще раз. Уже в Башне Кои. Других вариантов у него как бы и нет.       Приняв решение, Цзычэнь достал из рукава-цянькунь два завернутых в промасленную бумагу маньтоу с бобовой пастой, которые держал при себе на крайний случай. Один сверток он из вежливости протянул Синчэню, и тут же спрятал обратно, когда друг отрицательно покачал головой – похоже, на горе Баошань-саньжэнь с рационом было еще строже, чем в храме Байсюэ. Сюэ Ян в это время стоял спиной (Синчэнь только что закончил проверять узлы на веревках), не имея возможности видеть, чем занимаются его конвоиры – и именно этот фактор оказался решающим в дальнейшей судьбе всех троих.       Как только Цзычэнь сделал первый укус, намеренно-медленно разжевывая мягкое тесто, чтобы вкус сладкой начинки полностью обволок язык и как можно детальнее передался соулмейту, Сюэ Ян дернулся, будто ему пятки раскаленным углем прижгли, и заметался по сторонам, забурчав себе под нос что-то похожее на «как же ты меня заебал».       – Эй! – Сяо Синчэнь натянул конец веревки, призывая темного заклинателя к спокойствию, но тот ни на выкрик, ни на приложенную силу не обратил ровным счетом никакого внимания. Только наконец-то определился с направлением и дернулся особо резво, подскакивая к молоденькой дикой яблоньке, растущей на краю полянки буквально в двух шагах от того места, где Сюэ Ян стоял.       Сун Лань, не теряя времени, закинул надкушенный пирожок обратно в рукав, в экстренном темпе дожевывая то, что успел откусить, и, уже доставая из ножен меч, намереваясь угомонить взбесившегося темного заклинателя, он увидел.       С почти что звериным рыком Сюэ Ян вцепился зубами в яблоневую веточку, низко висящую на уровне его лица.       В тот же момент Сун Лань застыл, чувствуя, как во рту начинает холодить травянистый вкус откровенно-несъедобных листьев. Сяо Синчэнь, заметивший внезапный ступор друга, дернул преступника сильнее, буквально опрокидывая его на спину – и Сун Лань, будто под заклинанием замедления находясь, увидел, как там, где по серо-коричневой от природы веточке прошлись острые зубы темного заклинателя, обнажается зеленовато-белый внутренний слой.       А во рту добавляется вкус молодой древесной коры.       Ошибиться с выводами как-то сложно.       Сюэ Ян с довольным видом жевал добычу – остаточный вкус бобовой пасты окончательно растворился в какой-то несчастной гусенице, видимо, увиденной темным заклинателем в пределах доступа и потому радостно сожранной, Сяо Синчэнь наматывал на кулак край веревки и едва заметно хмурился, не уверенный, как поступить и что делать, а Сун Лань медленно принимал новую реальность.       Его соулмейт – преступник. Не просто мелкий воришка, таскающий конфеты с прилавков и кошельки из карманов, а жестокий убийца, безжалостно расправившийся с целым кланом заклинателей.       Только годы опыта помогли Цзычэню удержать лицо, однако рука, продолжавшая сжимать клинок, ощутимо подрагивала. Пришлось глубоко вздохнуть, под обеспокоенным взглядом Синчэня прикрывая глаза и разгоняя лишние мысли.       – Бери этого придурка и полетели, иначе опоздаем.       – Хорошо, – слепо доверился другу заклинатель, медленно кивнув и подходя к довольно облизывающемуся Сюэ Яну, уже успевшему встать на ноги и приближение даочжана встретившего сумасшедшей улыбкой и настороженным взглядом.       Вообще планировалось, что Сюэ Ян полетит вместе с Цзычэнем, а Сяо Синчэнь будет страховать на случай, если темному заклинателю вздумается взбрыкнуть в самый неподходящий момент, но… У Цзычэня не нашлось моральных сил приближаться к своему солумейту. Дотрагиваться до него. Слышать его дыхание (вряд ли бы он что-то услышал на высоте птичьего полета, конечно, но ему и фантазии хватало). Осознавать, что он держит в руках свою припадочную сладкоежку.       …и при этом собственноручно вести его на суд. Заслуженный, между прочим, они с Синчэнем нашли достаточно доказательств его вины, для сомнений просто-напросто не находилось места.       …Цзычэнь просто не может. Точнее может, и сделает это – но не своими руками, ладно?       Объяснений странному поведению с Сюэ Яна никто из них не потребовал, а тот, внезапно удовлетворившись компанией даочжана Сяо, до самого Ланьлин Цзинь вел себя смирно и почти что благопристойно, ни капли не беспокоясь о своем будущем.       То ли сошел с ума настолько, что уже плевать хотел на себя самого, то ли до сих пор не осознал, что его ждет казнь.              – Цзычэнь, что происходит? – спросил Сяо Синчэнь, когда они по настоянию Сун Ланя покинули Башню Кои вскоре после вынесения Сюэ Яну окончательного приговора. Суд оказался выматывающим – Глава Цзинь упорно настаивал на смягчении наказания, в то время как Глава Не, поддерживаемый Главой Цзян, громогласно требовал казнить преступника в кратчайшие сроки. Гусу Лань держал нейтралитет, а Главы орденов помельче создавали фоновый шум, перекрикивая друг друга и ничего дельного, по факту, не предлагая. В итоге Глава Не добился своего, и Сюэ Яна, напоследок успевшего пообещать Сяо Синчэню встретиться (и кинуть на зло рыкнувшего Сун Ланя невероятной ненависти взгляд, чем спровоцировал ответное вселенское разочарование, заставившее темного заклинателя немного сбавить обороты бешенства и пару раз оглянуться ему в спину) увели два дюжих адепта Ланьлин Цзинь. После этого Главы приступили к обсуждению следующего повода переругаться – Сун Лань даже заметил, как Глава Не и Глава Цзян, только что выступавшие единым фронтом, словесно схлестнулись друг с другом – и в присутствии даочжанов более не нуждались.       Цзинь Гуанъяо, нынешняя правая рука Цзинь Гуаньшаня, передал приглашение немного погостить в Башне Кои и предложил проводить их до гостевых покоев, где они могли бы отдохнуть после напряженного путешествия, но Сун Лань, перебивая склонного согласиться Сяо Синчэня, решительно отказался и потянул друга вон с территории Великого Ордена.       Находиться в месте, где через несколько дней его соулмейт лишится головы, Цзычэню было тошно.       Разумеется, Сяо Синчэнь не мог не задаться закономерным вопросом какого гуя творится с его другом. И, конечно, Сун Лань не собирался замалчивать – тем более, выговориться хотелось зверски. Особенно сейчас, когда Сюэ Ян остался далеко позади, а Сун Лань чувствовал себя так, будто оставил в Башне Кои не преступника, а половину своей души, выдранную из груди вместе с куском мяса.       В какой-то мере так, пожалуй, и было.       Но иного варианта Цзычэнь не видел. Знал, что он есть – в конце концов, на другом конце алой нити легендарного Императора Небес находился демон – но не желал следовать заведомо провальному пути. Он не Император, Сюэ Ян, несмотря на свои дьявольские поступки, не демон, и хороший конец у таких историй даже в сказках редко встречается.       Лично Цзычэнь знал только одну. Ту самую, про Императора.       – Он мой соулмейт, – собравшись с мыслями, признался Сун Лань, старательно глядя мимо Сяо Синчэня. Смотреть на него было стыдно – хоть Цзычэнь и считал свой поступок правильным, гордиться им он не собирался.       – Что? – охнул пораженно ученик Баошань-саньжэнь, резко останавливаясь посреди дороги и забавно округляя глаза. – Сюэ Ян?!       Сун Лань хмуро кивнул, пускаясь в рассказ. О том, как в детстве, проблевавшись за сугробом, доставал наставников расспросами о связи предначертанных. Как обижался на своего соулмейта, переживал, радовался. Как гордился, когда понял, что его вредина, скорее всего, решил стать заклинателем – в его глазах такой путь выглядел, как искупление. Да и не такой уж большой грех – воровство ради выживания, а пара сворованных яблок в карамели, не обязательных для существования, но приятных душе, это не бог весть какое преступление. Систематическое издевательство над своим соулмейтом, путем употребления всякой малосъедобной дряни, и вовсе не котировалось, как злодеяние – это их личное дело, не вредящее окружающим.       Цзычэнь был наивен. Судил по себе и своим боевым братьям, по наставникам и прочитанным книгам. Он не ожидал, что его соулмейт – тот, кто, по идее, должен оказаться его идеальным партнером и спутником, станет убийцей, чьи деяния спокойно можно приписать Старейшине Илин и никто не заметит подвоха.       – …поэтому и не хочу оставаться, – закончил свой рассказ Сун Лань, ни разу не перебитый. Они с Сяо Синчэнем сидели в чайной на краю города, отгородившись от мира тонкими занавесками и заказав только чай. Который Цзычэнь не пил – на языке опять чувствовался вкус крови и Сун Лань не мог заставить себя его смыть.       Сяо Синчэнь подобными проблемами не страдал, чай пил с чистой совестью и на друга смотрел с сочувствием. Лишенный сомнительного счастья быть связанным с кем-либо узами душ, ученик Баошань-саньжэнь вспоминал рассказ наставницы, что Цансэ-шицзэ спустилась с горы в надежде найти своего соулмейта, с которым ее связывало родимое пятно в форме лотоса на запястье – наставница поступок ученицы не одобряла. Уже сам пустившись в путешествие, Сяо Синчэнь узнал о судьбе шицзэ, ее супруга и их сына, и теперь, слушая историю друга, не мог не думать о том, что наставница в своем неодобрении была, как и всегда, бескомпромиссно права, а соулмейтство, может, и является даром Императора, да изобретено было явно его супругом. Разве должен дар небожителя приносить столько несчастий?       – Полагаю, рассказывать ему напоследок правду о себе ты тоже не хочешь? – в голосе Сяо Синчэня больше мягкого утверждения, чем вопроса. Часть его хочет наивно спросить «Почему ты не думаешь, что Сюэ Яна можно перевоспитать, дабы он искупал своих грехи не смертью, а действием?», другая часть напоминает, что такой подход называется лицемерием – ведь не знай он о душевной связи лучшего друга и осужденного преступника, ни на миг бы не задумался о каком-либо ином исходе для Сюэ Яна, кроме смерти. Поэтому интересуется Сяо Синчэнь совсем другим.       – Не хочу, – подтвердил Сун Лань, бултыхнув остывшим чаем в чашке. – Понимаешь, каким бы моральным уродом Сюэ Ян ни был, сказать ему, что его поймал и фактически приговорил к смерти его же соулмейт – слишком жестоко. У него была дерьмовая жизнь, правда, Синчэнь, ты даже не представляешь, насколько. Да и я, по сути, мало знаю – мы делим вкусовые ощущения, а не боль, а ты же сам видел, что у него нет мизинца. Так что незачем мучить его знанием… о таком. Пусть это будет только моей ношей.       – Тогда что ты планируешь делать дальше? – Сяо Синчэнь искренне сомневался, что на смерть своего соулмейта можно просто закрыть глаза и забыть, как плохой сон. И пусть Сюэ Ян еще жив, его казнь – дело решенное, пара дней погоды уже не сделает.       Сун Лань немного помолчал, затрудняясь озвучить то, что решил еще по дороге в Ланьлин, когда сверлил взглядом макушку Сюэ Яна и искал в себе то самое сказочное «понять и простить», которое должно привести их с соулмейтом к «лучшему будущему». Не находил. Ни понимания, ни прощения.       – Возьму на себя часть его грехов, – под выжидающим взглядом друга все же поделился своими размышлениями Цзычэнь, решительно расправляя плечи. – Он – вторая половина моей души, и раз он встал на путь тьмы, моим путем станет искупление за нас обоих.       Именно в тот момент Сяо Синчэнь подумал, что его друг – благородный мужчина высших моральных качеств .              Однако ни через сутки, ни через неделю Сюэ Ян не умер. Уж кто-кто, а Сун Лань мог заявить об этом с полной уверенностью – более того, осужденным на смерть преступникам вроде не полагаются вино и сладости?.. И всякая дрянь ровно в тот момент, когда за трапезу принимался Цзычэнь – ситуация между соулмейтами вернулась к своему статусу кво, с той лишь разницей, что теперь Сун Лань четко знал, кто именно находится по другой конец связи.       И именно поэтому Цзычэнь понимал, что что-то пошло не так.       Глобально не так.       Очень сильно глобально не так.       К сожалению, ни Сун Лань, ни Сяо Синчэнь не располагали должным влиянием среди заклинательских Орденов – голос Сяо Синчэня имел вес, как ученика Баошань-саньжэнь, а Сун Лань от имени храма Байсюэ успел прославиться в своих путешествиях, но что бы заявиться с ноги в Ланьлин Цзинь и потребовать объяснений, их уровня отчаянно не хватало. Настолько, что с лестницы бы их, конечно, не спустили, но слушать бы не стали.       Поэтому Сун Лань хотел слетать в Цинхэ Не – несмотря на то, что до Юньмэн Цзян было ближе, молодой Глава Цзян и его запутанная история с темными заклинателями не внушали доверия. А вот Чифэн-цзюнь, громко выступающий за казнь Сюэ Яна и предлагавший не откладывать дело в дальний ящик, казался неплохим вариантом.       К сожалению, вскоре после ухода с территории Ланьлин Цзинь, они с Сяо Синчэнем разделились, условившись через месяц встретиться в Ланъя – Сун Цзычэнь планировал завернуть в родной храм, испросить благословения на выбранный путь у наставников, а Сяо Синчэнь, спустившийся с горы наставницы не для того, чтобы засесть на следующей, хотел продолжить свое путешествие. Они даже немного поспорили по этому поводу – Сун Лань из искренних чувств предлагал показать другу место, где вырос, и познакомить с людьми, с которыми собирался поддерживать связь. Синчэнь же предпочитал этот вопрос отложить на будущее – нагулявшись по Орденам в процессе поимки Сюэ Яна, привыкший к уединению ученик Баошань-саньжэнь жаждал временно отколоться от заклинательского социума. Впрочем, расставались они в добрых отношениях – они же и не ссорились толком, так, не сошлись во взглядах немного.       Сун Лань провел дома несколько спокойных размеренных дней, общаясь с боевыми братьями и учителями, медитируя и ожидая момента, когда связь соулмейтов разорвется, оставив Цзычэня наедине с самим собой и невыплаченным перед Небесами долгом искупления. Самого Сюэ Яна он в своей голове благополучно похоронил и не особо-то по данному поводу скорбел – Сюэ Ян даже не пытался произвести на своих конвоиров хорошего впечатления и активно многословно их обоих презирал, сделав исключение только в тот раз, когда Сяо Синчэнь поделился с ним ужином – но день сменялся за днем, а изменений не происходило. Сун Цзычэнь становился все раздражительнее, и старшие монахи, со дня его приезда относившиеся к нему с сочувствием и снисхождением, начинали неодобрительно на него посматривать. В конечном итоге – когда стало понятно, что умирать Сюэ Ян по каким-то причинам не собирается – Сун Лань попрощался с наставниками и покинул храм Байсюэ, направившись в небольшой городок под горным хребтом Синлу, что находился под юрисдикцией клана Не. По новому плану, Цзычэнь хотел встретиться там с Синчэнем, которому накануне отправил весточку почтовым голубем, и оттуда вдвоем наведаться в Цинхэ Не. Сун Лань торопился – решить вопрос с Сюэ Яном следовало срочно.       …И все равно он опоздал.       Цзычэнь находился на расстоянии двух дней пешего пути от храма – с десяток часов на мече, если не экономить ци – когда его настиг храмовый почтовый голубь.       Мертвый.       Превращенный в лютого мертвеца мертвый храмовый голубь, принесший криво накарябанное на обрывке пергамента послание, гласившее лаконичное «я жду». И что-то подсказывало Сун Ланю, что кровь, пошедшая на написание трех иероглифов, принадлежала далеко не голубю.       Вернулся он в рекордные сроки, растратив половину энергетического резерва, зато сократив время почти на полтора часа.       Храм Байсюэ являлся небольшим и относительно молодым храмом, занимающим один из пиков горного хребта на западе подчиненной Четырем Великим Орденам территории. Многоуровневый, местами выдолбленный прямо в камне, а местами надстроенный над крутыми обрывами, храм почти круглый год был погребен под белоснежными шапками снега. Большая часть тренировочных залов находились в закрытых помещениях, а держать в чистоте дорожки и дворики становилось для учеников не столько рутиной, сколько наказанием, тренирующим терпение и сопротивление холоду.       Что так же значило – от середины горы до ее верхушки Сун Лань бежал на своих двоих, перепрыгивая через ступеньки каменной лестницы и на особо скользких местах грозясь сверзиться обратно к подножию, попутно свернув себе шею.       На главную площадь он ворвался вихрем, подняв вокруг себя воронку крупных снежинок, успевших покрыть еще недавно идеально-чистую каменную плитку тонким белоснежным слоем, который обычно образовывается по утру и сметается учениками до начала утренних занятий. Сейчас была середина дня – а те, кто должен был убирать снег, бездыханно лежали на земле, подняв к хмурым небесам искаженные в гримасе ужаса лица, залитые кровью из семи цицяо. Руки их сжимали собственные глотки, а рядом, припорошенные снегом, лежали не метлы, а обнаженные мечи.       – Сюэ Ян! – заорал Сун Лань, справившись с первым шоком от вида мертвых шиди. Точно такую же картину они с Синчэнем видели в ордене Юэян Чан – похоже, темный заклинатель решил воспользоваться уже проверенной схемой, а не изобретать новый подход. И это пугало – то, как умирали адепты Чан, нельзя было назвать никак иначе, кроме как «зверством». Осознавать, что его боевые братья и сестры умирали в таких же мучениях, пока Сун Лань, сам того не зная, опаздывал на целую вечность – было воистину страшно.       Цзычэня колотило. Он оглядывался по сторонам, надеясь заметить признаки живых – блеск оружия, след от подошвы сапога, огонек свечи. Но вокруг было тихо и пусто, а единственным, кто тревожил белоснежное покрывало снега за последние несколько часов был исключительно он сам.       – СЮЭ ЯН! – прокричал заклинатель еще громче, хотя в их храме крики запрещены по вполне логичным причинам. Но бояться снежной лавины с самой верхушки пика было уже бессмысленно – наоборот, она сейчас была бы очень кстати. Мертвецам снег послужил бы погребальным саванном, а темному заклинателю, если он еще не успел спуститься – надгробием. Сун Лань даже не против его подержать (желательно за шею), чтобы точно убедиться, что сволочь не выберется из-под обманчиво-рыхлого сугроба высотой в человеческий рост.       …и упокоиться рядом с ним, нарушив свой обет искупления чужих грехов, потому что – простите небожители – что бы что-то искупить, сначала нужно сделать так, чтобы счет не увеличивался на бесконечность с каждым новым днем!       Его крики остались без ответа. Сун Цзычэнь заставил себя медленно выдохнуть, успокаивая сознание и бушующую в ушах кровь. Сюэ Ян, скорее всего, все еще где здесь – он написал «я жду», значит, ждет. Вопрос – где?       Другой вопрос, зачем, но тут ответ понятен без дополнительных подсказок. Не убить, так поизмываться.       Сун Лань слизнул с пересохших губ пару снежинок, чувствуя, как они тают на кончике языке и только сейчас обращая внимание на чужеродную сладость во рту. Ублюдок жрет конфеты. Прямо сейчас, ожидая, по всей видимости, пока Сун Лань изволит сунуться глубже в постройки храма и вляпаться в подготовленную для него ловушку, Сюэ Ян жрет конфеты, как будто ничего необычного не происходит и все вокруг – его обычный рутинный день.       Скотина.       Что хуже того – у Цзычэня не оставалось другого выбора, кроме как последовать уготованному ему сценарию.       Он быстрым шагом обходил тренировочные залы и учебные комнаты, везде видя одну и ту же картину – распахнутые настежь двери, задутые жаровни и трупы, околевшие на пронизывающем горном холоде в самых разных позах. Кто-то стоял на коленях, прислонившись к стене и закрыв окровавленными ладонями лицо, кто-то лежал рядом с товарищем – и Сун Лань с нарастающим ужасом узнавал их мечи, послужившие причиной смерти друг друга или отброшенные в стороны. И все они были мертвы.       Ни единой живой души.       В храме, имеющим историю куда более длинную, и воспитавшим талантливых заклинателей куда больше, чем Юэян Чан.       Сун Лань, бегающий от павильона к павильону, пересчитывающий труп за трупом, поскальзывающийся на заледеневшей крови, не мог задуматься, откуда в руках Сюэ Яна взялась такая мощь? Всего несколько лет назад он определенно был нищим, его сомнительной природы таланты вряд ли культивировались с малых лет – иначе и нормально питаться он начал бы гораздо раньше, если брать в расчет тенденцию последних годов.       Наслушался страшилок о Старейшине Илин и решил повторить? Тогда как он оказался в Ланьлин Цзинь в качестве приглашенного адепта?       Ответов Сун Лань не знал, да и вряд ли бы ему кто-то их дал.       – Да где ты, сволочь?! – наткнувшись в зале для медитаций на тело наставника Тао, который когда-то объяснял мелкому ему концепт соулмейтства и в последствии помогший смириться с воровскими наклонностями темной твари, которая его и убила, Цзычэнь перестал бегать и запрокинул голову к потолку и яростно прокричал. – Выходи сюда и сразись, как человек, а не прячься, как помоечная крыса!       Смех, раздавшийся за его спиной, заставил Сун Ланя обернуться, вскинув перед собой меч. Фусюэ слабо блеснул, отражая скудный дневной свет, попадающий в помещение через распахнутые створки раздвижных дверей. В Зале Семи Ветров никогда не бывало достаточно тепло – он предназначался для совершенствования духа старших адептов, привычных к холоду высокогорного храма, но все же он редко использовался вот так – в прямом смысле открытым всем холодным потокам воздуха, с приближением вечера становящимся только холоднее.       …вместе с горстью снега ему в глаза прилетел трупный яд.       – Ты правда думал, что я буду сражаться с тобой, даочжан Сун? – насмешливо спросил Сюэ Ян, выходя из-за деревянной балки, расписанной покрытыми серебряной эмалью морозными узорами. Его шаг был легок, одежды – темны, а выражения лица Сун Лань уже не видел. Зрение расплывалось, мутная темно-зеленая пленка, режущая глазные яблоки с каждым мгновением все сильнее, не пропускала ничего, кроме смутных цветовых пятен, а слезы, выступившие из слезных желез инстинктивной реакцией организма, холодили щеки и не приносили облегчения.       Но у Цзычэня все еще оставался слух.       – Гнида, – выплюнул он зло, вопреки желаниям своего тела крепко зажмуриться, близоруко щурясь. Смутный силуэт, из темно-зеленого становящийся непроглядно-серым, разразился лающим смехом, будто незамысловатое ругательство прозвучало для него нежданным комплиментом. Отлично – Сун Лань сделал рывок, ориентируясь больше на звук, чем на подводящее зрение, и широким рубящим ударом замахнулся на Сюэ Яна.       Тот уклонился с легкостью – ловкости бывшему уличному пакостнику не занимать – зато ровно в ту сторону, в которую ожидал Цзычэнь. Впрочем, фучэнь в левой руке даочжана захлестнул не шею, как Сун Лань рассчитывал, а всего лишь вовремя вскинутую правую руку, защищенную крепким кожаным наручем, и лишь самым кончиком обжег щеку темного заклинателя.       Увы, принесенного ущерба Сун Лань уже не видел – только почувствовал, как метелка встретила не то сопротивление, которое ожидалось, вероятно, мало чем Сюэ Яну навредив. В любом случае, болезненное шипение прозвучало музыкой для ушей даоса, и Фусюэ снова устремился к человеческому телу, на этот раз горизонтальным ударом на уровне пояса.       Собственноручно убить своего соулмейта в тот момент являлось заветной мечтой Сун Ланя и его главным жизненным устремлением, какой бы страшной карой Небеса не грозили за подобный грех. Грехом было оставлять Сюэ Яна безнаказанным, и в душе Цзычэня, накрепко повязанной с душой темного заклинателя, не находилось ни малейшего намерения проявлять милосердие.       Сам Сюэ Ян умирать не планировал. Его правая рука была заблокирована фучэнем, но, предназначенный больше для духов, чем для живых людей, а также удерживаемый не-ведущей для Сун Ланя левой рукой, он не сумел остановить своего пленника от скачка в ту же, правую сторону. Сюэ Ян был хорош в той единственной разновидности боя, коей невозможно научиться ни в одной великой школе боевых искусств – уличном бою без правил, в котором и слова-то такого, как «правила» не знают.       Оказавшись сбоку от положения Сун Ланя, Сюэ Ян уже сбил траекторию удара Фусюэ, а меткий пинок ступней в коленную чашечку подкосил заклинателя, окончательно сбивая замах. На этом, однако, убийца не остановился, выворачивая руку из захвата черной метелки и перехватывая Сун Ланя за запястье.       В считанные мгновения его левая рука оказалась вывернута и прижата к лопаткам, сам он стоял на коленях, а к его горлу прислонено холодное лезвие Цзянцзая, а Фусюэ и фучэнь разлетелись в разные стороны, по очереди отпихнутые чужой ногой подальше от проигравшего хозяина. Глаза все еще пекли, но тяжело дышащий Сун Лань уже не мог понять, нарастает боль или остается на одном уровне – зато серость начала сменяться непроглядной тьмой.       – А ты хорош, – в прозвучавшем над головой голосе темного заклинателя рекой текла насмешка. Сун Лань издал звук, похожий на рычание загнанного в угол зверя – неужели его жизнь закончится здесь и сейчас? Сюэ Ян хмыкнул – и до ушей Цзычэня донесся звук, который издает конфета, стучась о зубы, когда ее перекатывают от щеки к щеке. По языку незамедлительно растеклась карамельная сладость, напоминая Сун Ланю о главном унижении его положения – и о последнем форпосте его гордости.       Даже умирая, он не признается этой твари, что они соулмейты.       Впрочем, в обратном положении – если бы он убивал Сюэ Яна – то тоже не произнес бы и слова.       – Обычно такие как ты очень быстро теряют волю к сопротивлению, если повредить им зрение или слух… А у тебя бараньего упорства не занимать, да, даочжан Сун? – продолжил играть в театр одного актера Сюэ Ян, сильнее вдавливая разоруженную левую руку в спину заклинателя, а клинок в беззащитное горло. Сун Лань почувствовал, как по обнаженной коже под воротник стекает горячая кровь. – Или ты так сильно мечтаешь убить меня?! Это – твоя праведность, сука?! Этому тебя научили здесь?! Самому решать, кто виноват? Жалеть плошку риса?! Лицемерный кусок дерьма! И ты, и Сяо Синчэнь! Посмотрим, как ему понравиться смотреть на тебя, валяющегося у его ног!       …Так, подождите, что?       – Как жалобно ты сучишь руками, не видя перед собой ни гуя! Может, отрубить тебе пальцы, чтобы ты замазал здесь все своей кровью? От потери пальца не умирают – я знаю – так что ты точно доживешь до его прихода! И испачкаешь его белые одежды своей грязной кровью! О, это будет ему хорошим уроком, я уверен!       Сюэ Ян засмеялся, а Сун Лань почувствовал, как кроме ненависти в его сердце зарождается обида.       Ну, серьезно?       Его соулмейт стоит и без умолку твердит о Сяо Синчэне? Разве он не должен, как в сказках, почувствовать непреодолимую связь между ними и болтать хотя бы о том, как сильно он ненавидит конкретно Цзычэня, а не восхищаться перспективной изгваздать ханьфу его лучшего друга?       Что за вселенская туфта это ваше соулмейтство?       Сун Лань чувствовал себя разочарованным, а еще ему было очень больно и тошнило от вкуса конфеты, оттого он уже почти привычно пропустил мимо ушей большую часть очередного словесного поноса темного заклинателя.       – Подонок, – прохрипел Цзычэнь, заставив Сюэ Яна ненадолго заткнуться. – Сумасшедший выблядок, как ты вообще сбежал?!       – О, – Сюэ Ян хмыкнул и, судя по голосу, разулыбался во все клыки. – До вашего захолустья новости еще не дошли? Чан Пин, новый Глава Юэян Чан, на днях отозвал обвинения против меня. Я невиновен.       Последнюю фразу темный заклинатель произнес медленно, смакуя каждый слог. И даже если бы Сун Лань не успел насчитать более полусотни безнадежно мертвых тел своих боевых братьев и сестер прежде, чем у него закончилось терпение – он бы не принял за правду ни единого слова, сказанного подобным тоном. Но он успел. И где-то у него за спиной в благопристойной позе застыл его наставник, казалось, наблюдая за боем своего воспитанника и мальчишки, чей рацион он знал не хуже, чем кухню родного храма.       – Сяо Синчэнь в эту чушь не поверит, – выплюнул Сун Лань, отчаянно пытаясь придумать способ вырваться. Одна рука у него все еще свободна – но боль в глазницах простреливала до затылка, мешая концентрироваться, и Цзычэнь откровенно не был уверен, что, сложив ручную печать призыва меча, он проткнет им Сюэ Яна, а не себя. Умирать от собственной криворукости казалось Сун Ланю довольно глупым исходом, поэтому он предпочитал тянуть время разговором. Может, боль отступит или получится с ней свыкнуться?..       – Конечно, он же такой хороший! – с легкостью, с которой девушки меняют шелковые платки, Сюэ Ян сменил довольство в голосе на ядовитую ярость.       С этими словами Сюэ Ян, не жалея сил, приложил Сун Ланя рукояткой Цзянцзая по затылку.       И без того почерневший перед глазами мир затих и полностью опустел.       Жизнь в Городе И текла своим чередом.       Окрестные селения пустели, торговцы переставали задирать цены на гнилье, Сяо Синчэнь понятия не имел, кто живет с ним под одной крышей.       Сюэ Яна, в принципе, все устраивало.       Даже острый язычок Слепышки, норовившей побольнее задеть его по малейшему поводу, доставлял удовольствие – с Сяо Синчэнем всласть не поругаешься, он смеяться начинает с любой колкости, а вот с языкастой хулиганкой – вполне. Чем Сюэ Ян и пользовался, периодически специально выводя мелкую стервозину на пикировку, но в основном – просто позволяя себе нарываться.       Это было весело.       И что-либо менять Сюэ Ян в ближайшее время не планировал. Насчет дальнейшего он еще обдумывал, но смысла соваться глубоко за пределы окутанного туманами города похоронных лавок и ушлых торговцев Сюэ Ян пока не видел. Цзинь Гуанъяо – сука мстительная, с очень хорошей памятью и агентурой по всему Цзянху. Для впавшего в немилость Сюэ Яна, к тому же укравшему оригинальную половину Тигриной Печати Преисподней, выгоднее всего залечь на дно лет на пять, а лучше до смены Верховного Заклинателя, и только потом уже думать о том, чтобы выбираться из глуши и вершить великие дела.       У него там еще где-то соулмейт живет, с не вырванным языком – надо найти будет, что ли. Бедняга и так съехал в личном рейтинге ненависти Сюэ Яна со второго места на четвертое, уступив свой пьедестал двум даочжанам. Да и остатки клана Чан не помешало бы свести под ноль – почетное первое место под их Орденом, конечно, пошатнулось, когда Сюэ Ян вырезал большую его часть, но закрепились вновь, как только этот крысеныш Чан Пин влегкую отказался от своих обвинений. Очередной пример лицемерия «благородных» заклинателей, по факту лелеющих свои эгоизм и жадность. Ни одного исключения в своей жизни Сюэ Ян еще не встречал – вообще ни разу.       Ни в Башне Кои, ни на экспериментальных полигонах в ее окрестностях, ни где-то бы то ни было еще. Разве что Вэй Усянь вызывал уважение – но тот и заклинателем-то, согласно его же записям, не был с самого начала войны. И в итоге против благородных мужей сам же и восстал, за одну ночь перебив пару тысяч одним махом.       Восхитительный пример для подражания, но Сюэ Ян оценивал себя более-менее трезво и на лавры Старейшины Илин не зарился – во-первых, того таки прибили, причем очень героически объединившись всем миром, а потом еще более героически скинувшись золотишком на установку химер по всей Луаньцзан и починку окружавшей Могильные Холмы древней стены, вроде еще Вэньской, если Сюэ Ян правильно помнил бубнеж вечно-крайнего Гуанъяо; а во-вторых, повторяться – скучно.       Но Юэян Чан пока терпел, неизвестный соулмейт – тоже, а Сюэ Ян – не рыпался.       В какой-то момент он даже словил себя на мысли, что ему нравится эта псевдо-семейная неспешная жизнь, полная повседневных рутинных забот и ночных охот (в девяти случаях из десяти охотились на заранее подготовленных Сюэ Яном не-мертвецов, но иногда в их края забредали твари извне – иногда темные, иногда заклинательские. С последними приходилось обходиться осторожно – Гуанъяо сука не только мстительная, но и умная).       Он даже почти перестал портить жизнь своему соулмейту! Вот честно! Если раньше Сюэ Ян не упускал случая испортить тому трапезу, с упорством, достойным лучшего применения, таская в рот жучков-червячков, то теперь это занятие казалось глупым и неважным. Праведностью от Сяо Синчэня заразился, не иначе, хотя сам себя оправдывал осторожностью.       Конечно, он жил в компании двух слепых, но не глухих и совсем уж тупых – по крайней мере, Сяо Синчэня он глупым не считал. Дурак бы его не поймал и улик против него не накопал, да и на суде Сяо Синчэнь стелил гладко – не подкопаешься. Гуаньшань не смог, хотя был в талантах темного заклинателя заинтересован в первую очередь – и пришлось Ланьлин Цзинь идти другими путями, оправдывая Сюэ Яна не законом, а «отсутствием необходимости разбираться в преступлении, которого не было». Сюэ Яну, в общем-то, насрать какими способами его вытаскивали, в свою казнь он не верил изначально.       Ланьлин Цзинь он был нужен – таланливых темных заклинателей еще пойди найди, а время не бесконечное, планы Гуаньшаня явно упирались на какой-то, непонятный скудно образованному вчерашнему бродяжке, расчет. Просчитался, правда, в собственном сыне, но на это Сюэ Яну тоже было плевать.       Не его дело.       В любом случае, придумать благообразной причины, по которой «милый друг» отбирает подгнившие овощи у даочжана, попутно ругая за излишнюю доверчивость к уличным торговцам, а потом жрет сам, у Сюэ Яна не получилось. А пока пытался – сам начал испытывать отвращение к подобному занятию.       Он больше не адепт Великого Ордена, где кормят два раза в день по расписанию, а в промежутке можно перебиться перекусами. У него нет денег на харчевни и чайные, чтобы побаловать себя изысканным блюдом. Да и нет в Городе И и его окрестностях ничего приличного (проживание в Башне Кои таки накладывает свой отпечаток, а игнорировать гастрономические удовольствия, когда тебя с детства буквально пытают недоступной роскошью наличия еды… Сюэ Ян любил вкусно поесть, и не только сладкое), а в похоронном доме изысков не водилось. Конечно, и голодать, как в детстве, Сюэ Яну больше не приходилось, но…       …оно того не стоило.       О соулмейте вообще хотелось забыть, жаль, не получалось по техническим причинам – связь-то никуда не делась. По ней даже целый год приходили вкусы травяных отваров и лекарственных супов, и без того достаточно горьких и мерзких, чтобы добивать самого себя всякой дрянью. Тот год Сюэ Ян предпочитал есть что-нибудь исключительно вкусное, заглушая травяное безобразие в собственном рту и мстительно вспоминая, как страдал в похожей ситуации сам – когда во рту вкусно, а в желудке пусто, а потом и самому стало не до развлечений. Ноги бы унести, да выжить при этом – так он попал под добрую руку даочжана Сяо Синчэня.       Сяо Синчэнь был рядом.       Соулмейт далеко.       Обоих Сюэ Ян ненавидел, обоих – за дело, и обоих не мог уничтожить.       До соулмейта не дотянется, а месть Сяо Синчэню он все откладывал «на потом». То от ранения очухивался; то план придумывал; то исполнял первые шаги этого плана; то пялился, как баран на новые ворота, на подаренную конфету; то наступила первая совместная зима и одно из двух имеющихся тогда одеял даочжан отдал Слепышке, предложив им, двум взрослым тренированным мужикам, уместиться под одним.       Не распустить руки Сюэ Ян не мог, приписав к своему (уже весьма расплывчатому) плану пункт «овладеть даочжаном».       Интересно, соулмейт чувствует вкус их поцелуев?..       Сюэ Ян надеялся, что да, потому что пусть страдает. С другой стороны, Сюэ Ян надеялся, что нет – потому что он-то никогда вкуса чужих поцелуев не чувствовал, и мысль, что неизвестная скотина хранит сказочную верность, отчего-то цепляла жестокое сердце.       Правда, больше шансов, что соулмейт принес обет безбрачия или там побоялся, что Сюэ Ян и этот процесс радостно зажует гусеницей, но кто знает. Идею про гусеницу нужно запомнить, кстати, Сюэ Ян обязательно именно так и поступит. Как только, так сразу.       В конечном итоге, третье одеяло они решили не покупать.       …Последователи пути тьмы за силу всегда вынуждены платить чем-то куда более ценным, чем деньги и собственная пролитая кровь.       Старательно выстроенная иллюзия семейной жизни рухнула, когда в Городе И появился Сун Лань и набросился сначала с претензиями, потом – с мечом.       В прошлый раз битва получилась нечестной – Сюэ Ян воспользовался сквозняком, сначала ослепляя, а потом уже вынужденно вступая в бой, хотя изначально собирался разве что пнуть под ребра. Сейчас же у Сун Цзычэня имелось преимущество в виде отличной формы, замечательных зрячих глаз и копившейся несколько лет ярости, оттого стычка получилась жестокой.       Не желай Сун Цзычэнь услышать ответы на свои вопросы, итог был бы предрешен и Фусюэ вонзился бы не в руку, пронизывая плоть и с мерзким звуком царапая на излете кость, а в шею. Но он желал знать, что именно Сюэ Ян творил с Сяо Синчэнем, за что и поплатился – трупный порошок Сюэ Ян таскал с собой всегда, на непредвиденный случай вдохновения.       В пользу темного заклинателя сработало так же то, что Сун Лань, слишком хорошо запомнивший, что бывает, когда что-то прилетает в глаза, рефлекторно зажмурился, отшатнулся и вскинул руку, широким рукавом ханьфу прикрывая лицо. Но полностью закрыться, как и в прошлый раз, не успел. Мощный концентрированный яд, за прошедшие годы усовершенствованный Сюэ Яном почти до идеала, попал в нос и глотку заклинателя, заставив судорожно закашляться. Сюэ Ян, не будь дураком, моментально воспользовался выпавшим шансом, на ходу размечтавшись, как сладостно будет измываться над немым отравленным даосом, и острие Цзянцзая, холодно блеснув на свету, скрылось прямо во рту Сун Ланя.       И в то же мгновение, когда меч разрубал плоть, Сюэ Ян почувствовал.       Вкус холодной стали, на миг сменившийся соленой кровью, острую боль у корня языка – а потом ощущение, как будто изо рта вытащили какую-то тяжесть. Как будто чего-то резко стало не хватать.       Сюэ Ян, с размаху хлопнув ладонью по губам, даже провел кончиком языка по внутренней стороне зубов, проверяя наличие и того, и другого – но все оказалось в порядке. Все, кроме ощущения странной, непривычной, ненормальной легкости, которую Сюэ Ян никогда в своей жизни не испытывал.       А перед ним, заливая кровью темное ханьфу, стоял Сун Лань, в точно такой же позе закрывая ладонью рот. Отрезанный кусок плоти лежал между ними на земле – останься бы еще между мужчинами связь, Сюэ Яну бы пришлось наслаждаться вкусом пыли и мелких камешков.       Но связи, точнее, опознавательного знака той связи, аспекта, по которому они должны были друг друга узнать – и узнали – больше не существовало.       В глазах Сун Ланя боль смешивалась с неверием. Он стоял, опираясь на воткнутый в землю Фусюэ, второй рукой зажимал рот, и сквозь пальцы его безостановочно текла свежая кровь. Вкуса ее Сюэ Ян уже не чувствовал – но прекрасно мог представить.       Тренировки и ночные охоты не всегда складывались удачно для даочжана Сун.       – Ты знал? – сквозь плотно сжатые зубы прорычал Сюэ Ян, не отнимая ладони от лица. Соулмейт. Этот гребанный даочжан, номер два в его списке ненависти, оказался… ну, бывшим номером два и оказался. Соулмейтом. Ненавистным с самого детства, принесшим так много физической боли, далеким, терпеливым, прощающим и почти забытым за ненадобностью.       Цзычэнь, сквозь боль выровняв осанку, но продолжая опираться на меч, словил заполошный взгляд темного заклинателя и… кивнул. Медленно, осознанно, глядя глаза в глаза.       Сюэ Ян в ответ зло усмехнулся, не найдя в своем богатом арсенале нужного ругательства. Знал. И Сюэ Ян даже догадывался, с какого момента – отчетливо вспомнился вкус маньтоу со сладкой бобовой пастой и молодая яблонька с так удачно сидевшей на листке гусеницей.       Вряд ли между ними случалась ситуация очевиднее.       На неширокой лесной просеке повисла почти неловкая тишина. Сун Лань пошатывался, претерпевая невыносимую боль и прилагая множество усилий, чтобы не захлебнуться в не перестающей течь горячей крови. Она стекала по все еще закрывающей рот ладони, по запястью струилась к локтю, собираясь на сгибе рукава и по капле просачиваясь на землю сквозь плотную ткань. Она ручейками бежала по подбородку и шее, пачкая воротник. Она была везде – и Сюэ Ян, мечтавший об этом зрелище со второй или пятой пытки, устроенной голодающему малолетнему ему сытым соулмейтом, испытывал что-то сродни экстаза.       Конечно, он хотел бы сделать это осознанно, отрезая язык именно соулмейту, а не бесящему даочжану, но и так сложилось неплохо. Мечты сбываются, да?       А сказки – нет.       Цзычэнь, воспользовавшись оторопью темного заклинателя, успел немного прийти в себя: надавив пальцами на акупунктурную точку под челюстью и временно замедлив ток крови, он вырвал Фусюэ из земли и, ощутимо пошатываясь, набросился на Сюэ Яна, стремясь пронзить клинком грудь. Тот уклонился в последнее мгновение – не отрывая взгляда от лица соулмейта, легко отпрыгнул в сторону, пропуская раненого заклинателя мимо себя. Скорректировать движение Цзычэнь уже не смог – меч перевесил, а ноги запутались друг в друге. Потеряв равновесие, он вновь оперся на Фусюэ, как на трость, зло сплевывая скопившуюся во рту кровь, и чувствуя, как силы покидают тело. Остановить кровь, не прижигая рану – в его случае невозможно, а времени и возможности сделать это – элементарно нет. Сюэ Ян не будет ждать, пока Сун Лань найдет подходящий предмет, который можно раскалить огненным талисманом и запихать себе в рот – впрочем, собственный организм ждать тоже не будет.       Они оба понимали, что исход боя теперь зависит от времени, и что Сюэ Ян – в выигрыше. На своей территории, полный сил и без малейших признаков ран, вооруженный нечестными приемами уличных боев и основными техниками стиля Ланьлин Цзинь, против раненого и отравленного Сун Ланя у него была бездна преимуществ. Однако Цзычэня вела ярость, заставляющая поднимать клинок через «не могу», и ненависть, заставляющая сжимать этот самый клинок твердой хваткой. Шансы победить у него все же были.       Одного Цзычэнь учесть не мог: Сюэ Ян не единственный заклинатель в Городе И. А Сяо Синчэнь привык доверять своему спутнику на тропе совершенствования.       В прямом смысле слова «слепо».       Так что, когда сверкающее серебром лезвие Шуанхуа пронзило грудную клетку Цзычэня, первым, что увидел в его черных глазах Сюэ Ян, оказалось удивление. Совершенно детское, обиженное, едва не заставившее Сюэ Яна рассмеяться – если бы он сам не смотрел на Шуанхуа таким же взглядом, точно бы хохотнул, оценив иронию.       Сун Лань поднял взгляд вверх по серебристому лезвию, безмолвно шевеля губами и отрицательно качая головой, начисто забыв о Сюэ Яне, который, наоборот, с клинка Сяо Синчэня перевел взгляд обратно на Сун Ланя, жадно ловя каждое движение и читая по алым от крови губам свое – на удивление – имя. Наверное, Сун Лань пытался сказать что-нибудь вроде «Рядом с тобой Сюэ Ян, друг мой праведный» или что-то такое же даже в мыслях мерзко-правильное, да только не получалось ничего, кроме жалобного бульканья, ласкающего слух темного заклинателя, как изысканная музыка с ланьлинских застолий.       – Ты здесь? – спросил Сяо Синчэнь немного растерянно, с чавканьем доставая меч из чужого тела и небрежным взмахом стряхивая с него кровь. Алые капли начертили в пыли красивый полукруг, и в другой день Сюэ Ян бы всенепременно залюбовался, но здесь его интересовал только соулмейт, тяжко оседающий на дорожную пыль.       – Здесь, – отстраненно, исключительно по въевшейся за годы совместной жизни привычке отозвался Сюэ Ян, наблюдая, как Фусюэ выпадает из ослабевшей руки Сун Ланя. Говоря объективно, он мог бы сейчас подсунуть свой меч в ладони Синчэня, и тот бы сразу все понял – Фусюэ довольно примечательный клинок с именной гравировкой по лезвию, Сяо Синчэнь не мог его не узнать, но… Сун Лань предпочел перестать бороться. Прекрасно осознавая, что это его конец.       И самое паршивое, что Сюэ Ян даже мог назвать причину! И она очень сильно вряд ли звучала как «Не убивай моего соулмейта»! Скорее уж: «Да как я могу сказать своему другу, кого именно он только что своими руками убил? Это его расстроит!»!       Сюэ Ян чувствовал, как в груди темным ядовитым цветком заново расцветает жгучая ненависть к Сяо Синчэню, похороненная было под разделенным ложем и общим одеялом.       Бросаться с мечом на своего соулмейта нравственность Сун Цзычэню, видите ли, позволяет, а огорчать друга, которого сам же в далекие дали послал несколько лет назад – нет!       – Ходячих мертвецов нам не встречалось уже довольно давно, – пребывающий в полном неведении о творящейся в шаге от него трагедии, Сяо Синчэнь задумался о насущном. О том, что искренне посчитал проблемой, требующей сиюминутного обсуждения с дорогим другом – верным товарищем и боевом напарнике. – Может быть, он откуда-то пришел?       – Ага, – все еще завороженный, Сюэ Ян ответил почти что невпопад. Слова Сяо Синчэня долетали до его ушей, но совершенно не откладывались в сознании – он смотрел, как умирает его соулмейт. И помимо ненависти в его груди копошилось ядовитый клубок удовлетворения, обиды, презрения, ревности, ярости. Он не мог сказать, что именно из сложившейся ситуации вызвало у него подобную лавину чувств, да и не пытался понять – в конце концов, он силен в темных искусствах, а не искусстве понимания человеческих душ. Сюэ Ян просто давился подступающим к горлу комком, как Сун Лань захлебывался в собственной крови.       – Все в порядке? – обеспокоенный нетипичным поведением милого друга, Сяо Синчэнь подался на голос, касаясь кончиками пальцев тыльной стороны ладони – совсем рядом с краем перчатки, закрывающей отсутствующий палец. Прикосновение, опасно-близкое к хранимому секрету, прошибло Сюэ Ян ударом молнии, и он вздрогнул, наконец-то переводя взгляд на искренне обеспокоенного его состоянием любовника.       – …Да, прости, я задумался, – привычно растянув губы в язвительной ухмылке, протянул Сюэ Ян, закладывая руки за спину и разворачиваясь на пятках к Сяо Синчэню. – Пойдем. Пора готовить ужин. Я уже проголодался.       Проходя мимо умирающего Сун Цзычэня, темный заклинатель не проронил ни слова.              То, ради чего вокруг Призрачного Генерала несколько месяцев плясали пляски с талисманами и флейтой, Сун Ланю досталось по воле жестоких Небес.       Убитый, но не упокоившийся, полностью подчиненный приказам поднявшего его темного заклинателя, Цзычэнь, тем не менее, сохранил разум. Он видел, слышал и осознавал все, что происходит вокруг – но телом управлять не мог, как бы ни старался напрягать мертвые мышцы. Тело – глупое, неподатливое, окоченевшее мертвое тело – слушалось свиста Сюэ Яна, его щелчков пальцами или произнесенных словами приказов, но не желало слушать изначального владельца, запертого в черепной коробке, как собака в забитой намертво будке.       Только смерти ему, в отличие от обреченного пса, не видать – куда уж, больше одного раза не умирают. Оставалось только бессильно смотреть да биться в стены своей мясной тюрьмы, безмолвно крича от отчаяния и ненависти.       Так, наверное, работает связь соулмейтов – извращенное понятие равенства, уродливое отражение верности. Или наказание за не соблюденный обет. Но чем бы оно ни являлось, какое бы название не носило на страницах научных работ, оно вовсе не приносило облегчения в посмертие заклинателя, когда-то желавшего нести в мир лишь добро.       Он видел, как Сяо Синчэнь плачет кровавыми слезами, не в силах поверить в совершенную Сюэ Яном – его, Сяо Синчэня, руками совершенную – подлость. Слышал, как дорогой друг просит пощады – и как Сюэ Ян, брызжа слюной, отказывает ему, спрашивая, чем он заслужил милосердие, о котором молит. Видел, как дорогой друг перерезает себе глотку собственным мечом.       Видел, как падает перед ним на колени Сюэ Ян. Как поднимает на руки – осторожно, словно драгоценную ношу – и перекладывает в середину начертанной кровью темнозаклинательской печати. Слышал, как он кричит, ругаясь и плача, когда спустя почти сутки стало ясно, что поднять Сяо Синчэня лютым мертвецом он не способен – по каким бы то ни было, неизвестным Сун Ланю, причинам.       В тот день Цзычэнь так сильно ненавидел мерзкую темную тварь, предначертанную ему насмешкой Небес, что плененная мертвым телом душа чуть не обратилась злым духом, а каменные мышцы, кажется, почти подчинились. Потом наступило забвение – недолгое, наверное. Или продолжительное, кто знает?       Очнулся Сун Лань от ощущения холодных гвоздей, входящих в мозг, как нож в тофу – плавно, уверенно, без боли. Наверное, он все же умудрился отвоевать контроль над своим телом – уж очень выразительно шипел над ухом Сюэ Ян, поминая излишне качественную клановую защиту (которой у Сун Цзычэня никогда не было) и упертых баранов, не способных остановиться даже после смерти.       И вновь ему оставалось только смотреть.       Как оживленный некогда Город И превращается в город-призрак, населенный мертвецами, которые и сами-то не знали, что они мертвецы, да вездесущими пауками, оплетающими нежилые дома серебристыми покрывалами паутины, в густом тумане совершенно незаметными ни людям, ни заклинателям.       И как Сюэ Ян облачается в белые одежды Сяо Синчэня, беря в руки его меч и закрывая глаза белой лентой – совсем не похож, ни чертами лица, ни поведением, ни натренированной перед принесенным откуда-то зеркальцем улыбкой. Но – лишь те, кто действительно знаком с настоящим учеником прославленной Баошань-саньжэнь, могут заметить отличия. Остальным – какая разница? Меч-то в руках заклинателя тот самый, серебристый, известный. Подчиняющийся воле убийцы своего хозяина – и это ли не показатель чувств Сяо Синчэня?       Фусюэ тоже признавал Сюэ Яна – позволял затачивать себя и смазывать маслом, ни разу не поцарапав. Но Фусюэ распознавал в темном заклинателе соулмейта хозяина (ведь так ощущают мир магические мечи, узнавая лишь души и ядра), и это понятно, а Шуанхуа… Шуанхуа, вероятно, следовал воле Сяо Синчэня – а тот Сюэ Яну доверял до последнего дня своей жизни.       Время от времени Сюэ Ян, выбираясь за пределы Города И, брал с собой Цзычэня. Кривое отражение их с Синчэнем путешествий, еще более деформированная пародия на прогулку возлюбленных, которыми они могли бы – наверное – стать. Только заканчивались такие путешествия не дружеской беседой или любовным ложем, а кровью и смертью – и Цзычэнь, отстраненно смотрящий, как Сюэ Ян полами чьего-то порванного ханьфу бережно стирает с его мертвых ладоней чьи-то кишки, думал о том, что в Диюе найти Сюэ Яна будет легко.       Кто б еще засранца туда отправил.       В то, что и сам он отправится на реинкарнацию, Сун Лань не верил с того мгновения, как по собственной дурости поссорился с Синчэнем, а тот, вопреки здравому смыслу и жестоким словам, пожертвовал своими глазами – глазами, в которые теперь любил заглядывать Сюэ Ян, выискивая что-то, ведомое лишь ему одному – и молча ушел, не дождавшись, пока Цзычэнь очнется.       Та ссора – одно из двух событий в его жизни, о котором Цзычэнь сейчас жалел. Второе: надо было Сюэ Яна убить, а не пытаться поговорить.       Но что сделано, то сделано, оставалось только пожинать плоды своих решений и наблюдать.       В какой-то момент – пять лет спустя или около того, Цзычэню сложно следить за течением времени – Сун Лань понял, что Сюэ Ян давно не открывал гроб Сяо Синчэня. Раньше он любил это занятие – часами любовался мертвым лицом, поглаживая мешочек духов, который всегда держал при себе. Шептал проклятия вперемешку с признаниями в любви, просил вернуться, угрожал зверствами. Прощения не просил. На коленях стоял, руки целовал, одежды поправлял – но о прощении не заикался.       А потом все то же самое начал делать с Сун Ланем.       Разве что слова о любви заменяли поцелуи – легкие, как крылья бабочки, прикосновения губ к губам, которые Сун Лань даже не чувствовал, хоть и осознавал. Отвечать на ненужную ласку Сюэ Ян не приказывал. Цзычэнь и не хотел – если бы мог, еще и затрещину подонку б прописал. Но он не мог, и оставалось терпеть.       Еще Сюэ Ян последние годы полюбил по вечерам сидеть рядом с ним у жаровни, прислонившись плечом к спине и накрывшись длинными, собственноручно расчесанными, волосами, как покрывалом. Смотреть на огонь, поглаживать мешочек-цянькунь с душой Сяо Синчэня, и рассказывать. О своем детстве, о Ланьлин Цзинь, о недолгих периодах путешествий. О попытках заработать на жизнь честным трудом – и последствиях, почти всегда болезненных. О заговорах Цзинь Гуаньшаня и Цзинь Гуанъяо. О Призрачном Генерале, запертом в подземельях Башни Кои. О том, как в Ланьлине Сюэ Яну дали вежливое имя, которое он совсем не любил. Как научили читать и писать – а потом засадили за записи Старейшины Илин, разобраться в которых можно было разве что методом тыка, и приходилось, опираясь на расшифрованные клочки, экспериментально подбирать все остальные компоненты, смутно надеясь на успех. Экстаз, когда получалось. Двойной экстаз, когда получалось создать что-то новое.       О боли в пустом желудке.       О ненависти.       О храме Байсюэ – и о том, как он сам себе отказывался признаться, что паровые булочки в Байсюэ вкусные и он хотел бы их попробовать вживую.       Об убитой его руками слепышке А-Цин – говорил, что она забавная и ей в жизни явно везло. По крайней мере, он знал девчушку ее возраста, однажды не вернувшуюся с «подработки» у благородного господина.       Сюэ Ян рассказывал в пустоту, не зная, что его слышат. Сун Лань сначала отказывался слушать, а потом ловил каждое произнесенное соулмейтом слово и сам себе придумывал иллюзию растекающегося по спине тепла.       Иногда Сюэ Ян молчал. В такие дни Сун Лань мысленно рассказывал свои истории – о тренировках, о лекциях, о первых ночных охотах. О том, как красив на рассвете заснеженный высокогорный храм, в лучах раннего солнца сверкающий мириадами снежных драгоценных камней. О том, как зачитывался свитками о соулмейтах и допрашивал наставника. О первой встрече с Сяо Синчэнем. О своей вине перед ним. О горе Баошань-саньжэнь и ее жителях.       Дни и месяцы, проводимые по одному сценарию среди одних и тех же декораций, сливались в года.       Со своим положением Сун Лань успел почти что смириться, в нечастых вечерах откровений найти утешение. Казалось, так было всегда – и так всегда будет. Цзычэнь уже не думал ни о смерти, ни о ненависти – на место пустых размышлений пришло смирение, столь же вязкое, как демонический туман Города И. Яркие воспоминания о прожитой жизни тоже постепенно стирались, смываемые непроглядной серостью нынешнего существования, разбавленной рыжими отблесками огня в раскаленной жаровне.       А потом в Город И пришли подростки-заклинатели, а вслед за ними – пара взрослых и лютый мертвец. И Сюэ Ян им проиграл.              История, открывшаяся Вэй Усяню в Сопереживании, была лишь тем, что видела при жизни малышка А-Цин. Ни подслушанные монологи о происходящем в Башне Кои, ни трепетную нежность живого к мертвецам А-Цин передать ему, к сожалению, не могла. Впрочем, первое ее и не интересовало – будучи призраком, она не запоминала ненужные ей вещи; а второе вызывало лишь омерзение. Умершая с ненавистью и страхом в душе, лишь собственное доброе сердце да светлая память о даочжане помогли А-Цин не обратиться в злого духа.       Не знала она и подоплеки последнего (и единственного) виденного ею разговора Сюэ Яна с Сун Ланем – ни разу в ее воспоминаниях слово «соулмейт» не произносилось в ином смысле, кроме сказочного.       Поэтому, когда Вэй Усянь, опознав в голубых вспышках ци, пробивающихся сквозь непроглядную белую мглу демонического тумана, действие талисмана перемещения и ринулся наперерез, поскальзываясь на крови смертельно раненого Сюэ Яна, меньше всего он ожидал увидеть, как голову похитителя насквозь пронзает Фусюэ.       Лишившись подпитки, не активированный до конца талисман перемещения потух, оставляя своего уже мертвого хозяина в Городе И. А вместе с ним и Сюэ Яна, доживающего свои последние мгновения.       Вэй Усянь, быстрым взглядом оценив ситуацию и признав, что похититель, силой удара отброшенный далеко в сторону и пригвожденный к стене деревянного дома, как минимум не сбежит, а как максимум все-таки мертв, потянулся было к Сюэ Яну, но нерешительно застыл, на всякий случай хватаясь за флейту.       Тело паршивца бережно поднимал на руки Сун Лань.       И было в его движениях что-то оробелое, нежное, не присущее бессознательным лютым мертвецам, но столь похожее на то, как Вэнь Нин тринадцать лет назад прикасался к А-Юаню, что Вэй Усянь не посмел ему мешать. Надо бы – у Сюэ Яна, вероятно, хранится Тигриная Печать Преисподней, и вообще не лучшая идея – упускать труп преступника, не убедившись, что он ненароком не оживет, но Вэй Усянь медлил. Уж лютого мертвеца он всяко догонит и поймает, чай не талисман перемещения с неизвестными настройками.       А Сюэ Ян, к удивлению поджавшего губы Вэй Усяня и смутному недовольству подошедшего Лань Ванцзи, оказался все еще жив. Едва-едва, душа уже почти покинула тело – но задержавшихся крох вполне хватило, чтобы сфокусировать помутневший взгляд на мертвом лице Сун Ланя и скривить губы в подобии привычной ухмылки.       – Е… еще… вс… встре… тимся… Цзы… чэнь…       По слогам, захлебываясь оставшейся в горле кровью, медленно прошелестел темный заклинатель. Вэй Усянь только головой покачал – даже в таком положении угрожает. Удивительного упорства человек – или болезненности. Столько лет прошло, а он все об одном – о мести да встречах, которые вряд ли кто-либо, кроме него, желает испытать.       Мертвец никак не отреагировал на зловещее обещание, теснее прижимая к себе уже мертвое тело. Голова Сюэ Яна, так и отошедшего в мир иной с кривоватой клыкастой ухмылкой, безвольно откинулась ему на плечо, а Сун Лань наконец поднял ясный взгляд черных глаз на Вэй Усяня.       – Даочжан Сун, Сун Цзычэнь, – поприветствовал лютого мертвеца Старейшина Илин, убедившись в разумности стоящей перед ним нежити. Лань Чжань поддержал его кратким, но достаточно уважительным кивком. Сун Лань ответил тем же, склонив голову немного ниже, чем Лань Чжань, и задержавшись в таком положении чуть дольше. Вэй Усянь умилился – мобильность Сун Ланя вызывала в нем профессиональную зависть. По всей видимости, Сюэ Ян обратил его в мертвеца прежде, чем тело успело окоченеть, что позволило сохранить трупу больше мелкой моторики.       Вэнь Нину приходилось хуже.       – Нам нужно осмотреть тело Сюэ Яна, – не позволив себе отвлечься, заявил Вэй Усянь, тут же напарываясь на неприятие – Сун Лань отрицательно покачал головой и кивнул в сторону трупа неудачливого похитителя, все так же смирно висящему на мече с раскроенным черепом. Мол, с вас и этого хватит, делайте, что хотите. – У него может быть спрятана Тигриная Печать Преисподней.       Пояснил свою мысль Старейшина Илин. Цзычэнь на некоторое время задумался – выглядело так, как будто он отключился и застыл, как обычный ходячий мертвец – а потом согласно кивнул, но тело Сюэ Яна выразительно от Вэй Усяня отвернул.       «Осмотреть можно, забирать – нельзя», расшифровал опытный темный заклинатель без всяких музыкальных Расспросов, и, цокнув языком, согласился. В конце концов, у даочжана Сун есть законное право делать с трупом своего мучителя все, что пожелает – по крайней мере, не Вэй Усяню, в свое время гонявшегося за Вэнь Чао со всей кровожадностью, на которую только был способен в свои семнадцать, его судить.       Обыскал труп Вэй Ин быстро – в довольно неуютной обстановке всеобщего внимания. Сун Лань неотрывно следил за ним, Лань Чжань – за Сун Ланем, а Вэй Усянь сосредоточился на том, чтобы не напороться на какую-нибудь заныканную Сюэ Яном гадость вроде плохо завязанного мешочка с трупным порошком и самодельного артефакта типа половины Тигриной Печати. Искомое нашлось без лишних приключений – выудив свою законную собственность из-за пазухи трупа и мысленно подивившись, как Сюэ Ян мог так беспечно обращаться с опасной вещью, Вэй Усянь быстро спрятал артефакт в мешочке-цянькунь и под бесстрастно-неодобрительным взглядом Лань Ванцзи засунул себе в рукав. О доверии и безопасности Старейшина Илин решил поговорить со спутником когда-нибудь потом, когда придумает текст, а пока он просто отступил на два шага назад, возвращая лютому мертвецу личное пространство.       Сун Цзычэнь снова кивнул, подтверждая выполненное условие сделки и неспешным шагом побрел вдоль улицы, скрываясь в клубах тумана и подбирая по пути отрубленную руку Сюэ Яна, а также Цзянцзай и Фусюэ.       Преследовать его Вэй Усянь не стал, однако коротким свистом отправил Вэнь Нина проследить – сам же, крутанув в руках флейту, почти вприпрыжку приблизился к трупу похитителя, при ближайшем рассмотрении оказавшегося еще знакомым по Юэяну гробокопателем.       – Его нужно будет допросить, – протянул Старейшина Илин, рассматривая кровавое месиво, оставшееся на месте разбитого мечом лица. Опознанию товарищ не подлежал, но трупом был даже выгоднее – призванные Расспросом души врать не могут. – Лань Чжань, давай упакуем его и пойдем за детьми. Думаю, Сун Цзычэнь сейчас в похоронном доме.       …Так и оказалось.       Зайдя вовнутрь похоронного дома, Вэй Усянь и Лань Ванцзи увидели сгрудившихся в кучку подростков, ощетинившихся мечами и талисманами в сторону Сун Ланя, бережно укладывающего тело Сюэ Яна в один гроб к Сяо Синчэню.       Вэй Усянь пораженно вскинул брови. Это… внезапно. Нет, он видел в воспоминаниях девы А-Цин, что Сяо Синчэнь и Сюэ Ян еще в первую зиму стали спутниками на тропе совершенствования, но после всего произошедшего… Разве Сяо Синчэнь захотел бы подобного соседства? Пусть душа его сейчас покоилась в мешочке для ловли духов, а тело представляет собой не более, чем кусок плоти, разве это не стало бы ему от такого поступка только горше?       Аккуратно поправив распахнутый ворот легких одежд Сюэ Яна, Сун Лань поднял голову от гроба и повернулся к новоприбывшим. Наверное, лицо Вэй Усяня выражало весь спектр его сомнений, раз Сун Лань, изобразил хмык. Вытащив Фусюэ, он написал на полу две строчки, прочитав который, Вэй Усянь удивленно охнул.       «Мой друг. Моя душа.»       Соулмейты. Сун Лань и Сюэ Ян были соулмейтами – вот о чем Сюэ Ян спрашивал в их последнем бою! И его предсмертная фраза была вовсе не угрозой – лишь обещанием… Впрочем, в случае паршивца значение этих слов совершенно одинаково.       Вэй Усянь удрученно покачал головой, поражаясь жестокости судьбы. В своей прошлой жизни он знал двоих, одаренных метками: лицо Мянь-Мянь, девушки, которую он спас в вэньском Лагере Перевоспитания, украшал хуадянь в форме свернувшейся в круг золотистой рыбки кои; а по позвоночнику Цзян Чэна сверху вниз тянулась стихотворная строчка, по цвету и форме будто киноварью выведенная мягкой кистью. Как по итогу сложилась жизнь Мянь-Мянь, Вэй Усянь не знал, зато застал, как через несколько дней после окончания штурма Безночного Города метка Цзян Чэна зарубцевалась и без следа зажила, символизируя смерть соулмейта. Скорее всего – в бою. Цзян Чэн так и не узнал, кто был предначертан ему Небесами, а Сун Цзычэнь, получается, своего соулмейта узнал.       И счастья ему это знание не принесло.       Комментировать вслух Вэй Усянь не стал, понимая, что никакие слова не принесут даочжану Сун утешения. Немного помолчав, он протянул Сун Цзычэню два крохотных мешочка для ловли духов.       – Даочжан Сяо Синчэнь и дева А-Цин, – сказал он просто, передавая мешочки. Сун Цзычэнь принял их с почтительностью, сложив ладонь лодочкой и осторожно прижав к сердцу. Хрупкие, разбитые на мельчайшие осколки души могли развеяться от дуновения ветерка, жаль, что небьющееся человеческое сердце не могло их согреть. – Как ты хочешь поступить с телами?       «Предам огню», – начертал Сун Цзычэнь третью строчку рядом с двумя первыми. Решение было разумным – для Сяо Синчэня уничтожение смертного тела означало покой для души и возможность в один прекрасный день вернуться в этот мир. Для Сюэ Яна же наоборот – лишенная смертного якоря душа отправится отбывать заслуженное наказание, и вряд ли ему светит хоть малейший шанс на перерождение. Не в ближайшие несколько тысячелетий уж точно.       – А что ты намереваешься делать потом? – поинтересовался Вэй Усянь, чувствуя, как сердце наполняет светлая грусть, когда Фусюэ вывел на полу новые иероглифы.       «Отправлюсь по дороге жизни с Шуанхуа и Цзянцзаем. Позабочусь о душах. Исполню обет.»       Немного подумав, Сун Лань издал звук, будто посмеялся сам над собой, и дописал:       «Вечности должно хватить.»