Суббота

Ойкава находил смешным, как быстро ему стало хорошо. Голова прояснилась, казалось, он никогда не перестанет улыбаться. Всё, что происходило до сегодняшнего дня — неважно и бесконечно далеко, как если бы случилось с ним в детстве, когда ещё не умел ходить. Воздух казался мягче и чище, без плотной насыщенности страхом. Вокруг так тихо, он впервые за долгое время услышал собственные мысли такими тихими и журчащими. Думал, что думать — это истошно выкрикивать каждое слово у себя в голове с гоночной скоростью, теперь вспомнил, что это не так. — Куда пойдем дальше? Ойкава пожал плечами. — Пойдем вдоль озера тогда, тут вроде неплохо. — У меня ощущение, что я умер и оказался в раю, — сказал он, оглядываясь через плечо, на закатившего глаза Хаджиме. Они медленно двинулись по набережной, в воде плескались привязанные яхточки, блестя на зимнем, едва теплом солнце. — Не спорю, что здесь классно, но не до такой степени, — ответил Хаджиме. — Представь, что ты местный житель, скажем. Чем ты занимаешься целыми днями? Тут нечем заняться, кроме как ходить кругами и, может, зайти в одну из этих арт-галлерей с таким же умиротворённым искусством, как и город. Постоянная умиротворённость очень быстро превращается в тухлость. Недаром в этой стране живут одни пенсионеры. — Может и так, но я бы многое отдал, чтобы быть одним из этих дедушек, — Ойкава вздохнул. Когда солнце начнет садиться, им придется уехать обратно. Поесть они себе не могут позволить — слишком дорого стоили билеты сюда и обратно. Горы обнимали городок со всех сторон, белоснежные лебеди стайкой поедали что-то у берега — многие птицы прилетают в эти края на зимовку. Ойкава не понимал, как они заставляют себя улетать отсюда. — Не хочу, чтобы время продолжало идти, — вздохнул он. Хаджиме посмотрел Тоору прямо в глаза. Обычно серые, его радужки отражали синеву озера и лазурь ясного неба, будто впитывали в себя это место также жадно, как это делало нутро Тоору. — Никто не заставляет тебя возвращаться обратно. Ты можешь поехать со мной. Ничто не казалось таким же естественным и правильным, как согласится на предложение Хаджиме, тем не менее Ойкава отрицательно покачал головой и отвёл глаза к пришвартованным яхтам. — Мое место там. — Твое место там, где ты захочешь. — Только там, где карманы позволяют. — Я могу, а ты нет? — Ага. Они вновь посмотрели друг другу в глаза, электрический ток разносился по позвонкам каждый раз, как Тоору смотрел на Хаджиме и сердце трепетало — не нужно быть гением, чтобы понимать, что это значит. И все же Тоору не смел доводить мысль до конца. Диалог оборвался, столкнувшись со знакомым тупиком, к которому приходил уже не раз. Подул ветер, теплый, совсем не январский, каким должен бы быть. Ойкава вновь посмотрел на горы вокруг. Конечно, правильнее было бы сказать холмы, горы обычно выше, но кому действительно не плевать? Всё гора, что выше двухсот метров ввысь, а местные холмы гораздо выше этой планки, любой бы называл их горами. Хаджиме, впрочем, считает, что правильнее всё называть холмами, включая горы, чем всё объявлять горами, даже если это холмы. Может, поэтому он живёт более счастливую жизнь. По крайней мере, так кажется. Они проходили мимо множества людей. В отличие от остального города, набережная шумела и бурлила. Множество туристов, вроде Тоору и Хаджиме — семьи, пары, дети, молодежь, постарше, разных цветов и форм. Чрезмерное человеческое присутствие портит любое чудо природы, но в этот раз количество людей не вытесняло окружающий мир. Тишина сохранялась даже при бурных разговорах и счастливых криках детейя которые, наоборот, подчеркивалт, как в этом уголке мира спокойно. Тоору не узнавал ни одного языка, на котором общались прохожие, так что, в каком-то смысле, Тоору и Хаджиме находились тут лишь вдвоем. Они сели на освободившуюся скамейку. Тоору устремил свой взгляд вперёд. Безумно синяя вода блестела на солнце, белоснежные лебеди неспешно прогуливались на мелководье, мягкий ветер гладил по волосам и бежал дальше, к насыщенно зелёным горам. — Всё такое яркое, будто я под кислотой, — поделился Тоору. Хаджиме рассмеялся и кивнул, соглашаясь. Затем, он указал пальцем на холм по левую сторону от них. — Жил бы там? На той стороне действительно виднелись редкие домики, рассыпанные на большом расстоянии друг от друга. — Думаю, да, — ответил Тоору. — А ты? — Конечно, но представь, как долго туда доставляют что-либо. Не самый практичный участок земли. — Зато красиво. — Да много где красиво. — Не так, как здесь. — Слишком дорого и налоги высокие, минусов предостаточно, — скептично отвечал Хаджиме. — Здесь хорошо только проездом. Как и в большинстве мест. — При возможности, я бы здесь жил с удовольствием, а ты просто завидуешь. — Естественно завидую, тут же сплошные денежные мешки обитают. — Думаешь, они пользуются тиндером? Может, скачаем, найдем тебе спонсора? — ухмыльнулся Тоору, выуживая телефон из кармана куртки. — Во-первых, давно скачан, — сообщил Хаджиме, улыбаясь в ответ. — Во-вторых, кроме таких же туристов и нищих иммигрантов нам тут никто не светит. Люди с деньгами встречаются только с такими же людьми с деньгами. Сказка про Золушку — сказка. — Знаю, — вздохнул Тоору, убирая телефон в карман. — Но было бы круто. — Да, было бы. Приятно сидеть плечо к плечу и смотреть вперёд, бесцельно, наслаждения ради. Прошло не меньше получаса прежде, чем они решили двигаться в обратном направлении, к станции. Несмотря на солнечный день, Тоору и Хаджиме погрузились в ощущение интимности пространства, которое возникает только после захода солнца. Они общались тише, чем буднично, стояли ближе, чем обычно, шли медленнее, чем привыкли. Тоору наслаждался каждой секундой. — Что ты думаешь про архитектуру? — Тоору кивнул на город по другую сторону набережной. — Типичная, — пожал Хаджиме плечами. — Красиво и чисто; красные кирпичные крыши это мило, я согласен, но как-то слишком напыщенно. Будто дизайн всего города создан напоминать, что тебе здесь не место. — Да, есть такое. Место настолько красивое, что чувствует себя в праве отвергать тех, кто ему не нравится. — Я думаю, что действительно вправе. — Такая нереальная страна, честно. Аномалия земного шара. Как будто вырвали кусок из другой матрицы и вклеили в нашу. Хаджиме посмотрел на Тоору, и его взгляд пробрал до мурашек. Взгляд, лишенный злости, возмущения или насмешки. Слишком искренне радостный и довольный, чтобы не повышать давление в венах. Ойкава едва мог выдержать напор, но не смел отвести глаз. — Только не говори мне, что поклонник теории заговора про матрицу, — рассмеялся Хаджиме. — Позволь рассказать две истории на эту тему. — Тоору театрально поднял два пальца правой руки, а затем загнул один. — Однажды, я купил себе две красные ручки. Обычные шариковые ручки, две штуки ровно. Я даже помню, сколько они стоили. Так вот, прошла неделя с покупки, и одна ручка потерялась. Я искал по всей квартире, искал во всех шкафах, рюкзаках и карманах — безуспешно. Ладно, думаю, потом куплю как-нибудь. Спустя месяц, когда я уже забыл о ручке — находятся две красные ручки. И вот у меня в руках три красные ручки, хотя я покупал только две, а до этого вообще не покупал красные чернила. Чем это объяснить, а? — А вторая история? — Хаджиме улыбался и осуждающе качал головой из стороны в сторону. Тоору загнул второй палец и начал рассказ: — Мне подарили пару домашних тапочек. Бежевые, приятные на ноге. По сей день я не знаю, где они были куплены — их привезли мне в качестве сувенира из-за границы. Моя сестра, между прочим. Так вот, я в них ходил, пока один тапок не потерялся. Я также безуспешно искал его, где только можно — не нашел. Купить такую же пару я не мог, так как не знал где, да и их привезли из-за границы. Прошло приличное количество времени, я уже съехал от мамы и как-то приехал навестить, года два назад. Она мне и говорит: «Я нашла твои тапки, нужны тебе?». Я удивился, потому что никаких тапок у нее не оставлял. И тут мама приносит два бежевых тапка — оба левые. Я поднимаюсь в свою комнату, открываю шкаф, на дне откапываю правый бежевый тапок, который туда убрал до момента нахождения второго тапка. Итого, у меня на руках три тапка, один из них — дубль потерянного. Как ты это объяснишь? — И ты уверен, что сестра не привозила две пары? И их нигде нельзя было купить? — Уверен. — Какие-то странные у тебя истории жизни… — О чём и речь. Как это объяснить, если не глюком в матрице? — Дважды случившимся с одним человеком? Причем, идентичного характера? Сомнительно. — Тогда найди другое объяснение, — Тоору упрямо дёрнул головой. — В мире происходят загадочные вещи, вот и всё. — Нет ничего более загадочного, чем то, что происходит в твоей голове, — Хаджиме хмыкнул. — Никогда не угадаешь, что ты скажешь следующим. — Это скорее про тебя, чем про меня, — не согласился Тоору. — Меня легко читать, ты сам говорил. — В плане действий, но не в плане слов. Иногда мы просто общаемся, и вдруг оказывается, что ты веришь в матрицу. Они рассмеялись, толкая друг друга в плечи. — Не верь, если не хочешь, но все факты перед тобой. — Я нахожу, что порой все факты на лицо, но не ведут к логическому выводу. Иногда факты просто существуют, не подтверждая какую-либо теорию, даже если, казалось бы, могут идеально её подтвердить. Как в математике иногда думаешь, что видишь решение, потому что икс и игрек образуются по формуле суммы квадратов, а потом оказывается, что для решения нужно скомпоновать уравнение по-другому, не сокращая в квадрат. Понимаешь о чем я? — Не особо, но примерно, — кивнул Тоору с насмешкой в голосе. — Надо же, ты помнишь школьную программу математики. — А ты нет? — Ни капли. В основном, запомнил только программу химии. Всякие органоиды, растворимость и тому подобное. — Совершенно не помню естественные предметы, — фыркнул Хаджиме. — Только слово «окситоцин». Их взгляды столкнулись и отскочили друг от друга, рикошетя в разные стороны. Разговор сменился пыхтением, когда дорога повела в гору. Подниматься предстояло долго, мимо проезжали дорогие винтажные машины, у всех местные номера. Тоору заметил и несколько машин из соседней страны, поскромнее финансово. Хаджиме шел чуть впереди, иначе не поместиться на узких тротуарах. Он стал шире в плечах, волосы на макушке чуть длиннее, чем Тоору привык видеть. Другая одежда, которую он не носил в школьные годы, лучше и выгоднее сидевшая на теле. Совершенно взрослое тело, до которого он дорос и характером, и разумом. Полностью сформированный. Он держался уверенно, не ронял глаза при виде девушек, не боялся звонков и общения с незнакомцами на иностранном языке. Не боялся потеряться, не срывал злость на родителях. Хаджиме по-настоящему вырос, нашел свое место в мире, принадлежал обществу, носил рубашки и брюки, и пиджаки, и туфли, и наручные часы; даже сейчас, на отдыхе, носил строгое пальто. Тоору оставалось надеяться, что не слишком сильно отставал. В пуховике, с непослушной копной волос и в старых кроссовках, он молился, чтобы Хаджиме по-прежнему видел в нем равного, хотел продолжать общаться. Тоору слабо представлял, как мог бы жить без Хаджиме в своей жизни. Сердце танцевало кульбитами, пока Тоору всматривался в оголённый участок шеи, выглядывающий из-под воротника. Кожа казалась такой гладкой и бархатной, хотелось потрогать пальцами, чтобы подтвердить, что наощупь так же гладко, как на вид. Когда они вернутся, останется всего один день. Затем, Тоору вернётся домой, откуда с таким наслаждением уехал. Ему было так плохо, что спустя два дня пребывания в этом отпуске, мозг принялся блокировать воспоминания прошедшего года. Тоору не хотел возвращаться, не был готов, прошла ведь всего неделя. Понедельник и вторник Тоору и Хаджиме беспрерывно разговаривали, не отходя друг от друга ни на минуту. В первый день они так много смеялись, что не могли успокоиться до четырех утра. Среду и четверг Тоору провел в таких слоях эйфории, что, казалось, весь мир трижды перевернулся. Они много гуляли и малоелт, экономя, насколько возможно. Леса и глухие деревни, католические кладбища, озера, ухоженные газоны и сады за заборами; большой город, исторические памятники, толпы, музыка, дешёвый алкоголь хорошего качества. С четверга на пятницу случился Новый Год — они звонили семье и друзьям, и все поздравляли друг друга с новым началом, желали успехов и исполнения мечты, через сотни тысяч километров звенели бокалы, ударявшиеся друг о дружку или об экран телефонов. Пятницу они проспали, к вечеру взявшись за мытьё посуды и опохмеление. Сегодня, в субботу, они здесь, пробрались в кусочек рая (или кусочек другой матрицы, кто знает?). Суббота близится к концу, ничего не поделаешь. Тоору молил разум не забыть ни мгновения последних дней. Они доползли до лестницы, шедшей вверх на сотню ступеней и начали страдальческий подъем. Спускаться было гораздо веселее, Тоору в тот момент даже не подумал, что позже придется подниматься ровно столько же вверх. Где-то посередине они остановились на небольшой смотровой площадке, чтобы перевести дыхание. Вид оттуда был незабываемый. Забился старый колокол в церкви, объявляя начало нового часа. Казалось, они с Хаджиме в готическом фильме, так непривычно красиво было вокруг. С сожалением он повернулся к городу спиной, чтобы продолжить подъем к станции. — Хаджиме, — позвал Тоору. — Что бы ты сказал мне тридцатилетнему? — Тебе тридцатилетнему? — тяжело дыша переспросил Хаджиме. — Да, представь, что сегодня у меня тридцатое день рождения, что бы ты хотел передать мне в будущее, какие слова? Лестница наконец-то закончилась, они отошли в сторону и встали в раскорячку, уперевшись руками в колени и тяжело дыша. — Я бы сказал, что надеюсь, что ты счастлив и занимаешься чем-то, что тебе искренне нравится. Пожелал бы здоровья, побольше денег, попросил бы передать мне не налегать на пиво, не знаю… — Думаешь, мы ещё общаемся в тридцать лет? — Думаю, да, почему нет? Мы и так всю жизнь есть друг от друга, с чего бы нам перестать? Тоору пожал плечами. — Дружбы заканчиваются, даже самые долгие. Хаджиме закряхтел и закашлялся. — Как можно жить в такой холмистой местности, не понимаю, — произнес он. — Они все на машинах, — отмахнулся Тоору, распрямляясь. — Видел тот ретро мерседес? — Который шестидесятых? Ага, я чуть не уссался от восторга. А видел мужичка за рулём? Вот это я понимаю, денежное лицо. — Представь водить 190SL по городу, — покачал Тоору головой. — Если бы у меня такой был, я бы его хранил в гараже и сдувал пылинки, уж точно бы не ездил. — А я бы ездил, — ухмыльнулся Хаджиме. — Чтобы все видели, какой я крутой. Если ездишь на такой дорогой машине, то автоматически показываешь, что оплачивать СТО, ремонт и бензин для такой красотки — не проблема. Это как будто быть ещё на голову богаче, чем те, кто может себе позволить свой автомобиль в коллекцию, даже если это твой единственный автомобиль. Тоору не мог не согласиться. Они пошли на станцию, через десять минут должен был приехать их поезд. Станция всем своим видом выдавала для кого она строилась — для туристов, для бедных из рабочего и даже среднего классов, которые не могли себе позволить поездки на машине в этой стране. Грязная, пованивающая мочой, серая, исписанная граффити. Посредственная. Воздух порозовел, попадая в паутину закатных лучей солнца. Тоору развлекался тем, что рассматривал глаза Хаджиме. Вдалеке от озера и скрытые от неба, серые радужки отдавали синевой и даже зеленью холмов. Тоору гадал, надолго ли отпечаток города останется в глазах Хаджиме. Пока они ещё в его границах? Пока Хаджиме не вернётся домой? Пока не забудет сегодняшний день? Электрические заряды бегали внутри Тоору, и он не знал, что будет, если они столкнутся. От Хаджиме исходил жар после тяжёлого подъема в гору, достигая пылающего лица Ойкавы. Он также неотрывно смотрел на Тоору, как и Тоору — на него. Вопрос вертелся у Тоору на языке, но он не посмеет его задать. Никогда-никогда. Приходилось прикладывать усилия, чтобы не задать его. «Ты меня любишь?» Как друга или как человека? Может быть, как брата или как я — тебя? «Ты меня любишь?» Несмотря на то, что это неправильно и не как мечтают твои родители и даже не так, как ты сам представлял свою жизнь. Только сейчас или вообще никогда? Или всегда? И что с того? Тебя это вообще беспокоит? Ты думаешь об этом или только я? Мы общаемся, когда нам тридцать? Тоору всегда хотел спросить, быть может, с пятнадцати лет, но не спросил и не спросит. О таком не спрашивают. У него наверняка все на лице написано уже много лет. Отсутствие реакции и есть его ответ. Что, впрочем, не мешает продолжать хотеть. — У тебя глаза светятся, — произнес Хаджиме странным тоном. Тихим, низким голосом, таким, что остальной мир вокруг Тоору потух. Никакого озера или города, тем более никаких людей. Только Хаджиме и он сам. — Что? — переспросил Тоору. — Глаза. — кратко повторил Хаджиме. — Что с ними? — Они светятся. — Это у тебя светятся, совсем голубые стали. — Что хочешь поесть, когда приедем домой? Домой, будто они всегда живут вместе и не снимают Airbnb на неделю, а арендуют квартиру на постоянной основе, никуда им завтра вечером разъезжаться не надо. — Остатки Болоньезе? — полушепотом предложил Тоору, голос неожиданно пропал. — Согласен, — кивнул Хаджиме. — Посмотрим фильм? — Какой? — голос не возвращался, продолжая шептать. — «Призрачная нить», например. — Где девушка вступает в брак с дизайнером, и он сводит ее с ума, пока не оказывается, что это она его сводит с ума, и они друг друга стоят? — Смотрел? — прошептал Хаджиме, его глаза приблизились и как-то поменялись по мере продолжения этого разговора. — Да. — Понравилось? — Ты флиртуешь со мной? — тихо спросил Тоору, ухмыляясь. Это всего лишь игра, одна из многих, когда случается хорошее настроение. — А ты? Ты флиртуешь со мной? — низкий шепот Хаджиме щекотал слух, ещё немного и Тоору придется застегнуть пуховик. — Да. — Зачем? — Хаджиме ухмылялся. — Зачем ты флиртуешь со мной, Тоору? — Ты первый начал, — произнес он в ответ. — Зачем ты начал флиртовать со мной, Хаджиме? — Посмотреть, что будет. — Посмотрел? — Да. — И что увидел? — Тебе знать не обязательно, — Хаджиме продолжал улыбаться и шептать. Он наклонился, чтобы прошептать следующие слова прямо Тоору в ухо. — Что мы будем смотреть сегодня? Тоору шепнул Хаджиме в ухо: — «Учитель пианино», французский. — Неплохо, может, лучше «Прощай, моя конкубин»? — Ты пытаешься мне что-то сказать? — Ничего, а ты мне? — Ничего, а ты мне? — Советую застегнуться, — прошелестел Хаджиме в самое ухо Тоору, заставляя тело последнего содрогнуться и охнуть. Затем, Хаджиме отстранился — Наш поезд подъезжает. Действительно, тишину разрезал постепенно нарастающий гул приближающейся электрички. — Хаджиме! — позвал Тоору, перекрикивая шум. Его пальцы копошились в попытке застегнуть молнию пуховика вслепую. — Зачем ты это делаешь? — Ты бы мог догадаться, — ответил Хаджиме, тоже повышая голос. Поезд приближался. — Я не догадливый, — настаивал Тоору. Хаджиме насмешливо хмыкнул и посмотрел на приближающийся поезд. — Как говорится, что произошло в Вегасе, остаётся в Вегасе, — громко сказал он. — Либо продолжится за пределами, тебе выбирать. — О чем ты?! — взмолился Тоору, не смея делать выводы. — Я люблю тебя, Тоору, — громко сказал Хаджиме, и их взгляды встретились, когда поезд заехал на платформу. — Я знаю, что это взаимно, я не идиот. Либо мы оставляем это здесь, на этой станции, либо… Либо не оставляем. — Мы посмотрим «Талантливый мистер Рипли» сегодня, — сказал Тоору, сердце у него бешено колотилось. Двери открылись. — Ты игнорируешь меня или что? — нервно спросил Хаджиме. — Хаджиме, я даже не могу выговорить название этого города, — усмехнулся Тоору. — Уж поверь, когда я говорю, что я бы здесь не оставил абсолютно ничего. — Ты… Тоору втолкнул Хаджиме в поезд, и двери мгновенно закрылись за ними. Последовало объявление названия следующей станции. Руки Тоору вцепились в пальто, отказываясь отпускать.