Жемчужина

Вежливая маска, натянутая Гертой, была холодна и безупречна, как ледяная корка на зимнем озере. «Дон Скрюллум, — заговорила она, и ее голос звучал как отлаженный механизм дипломатии, — приказ Английского Двора четок: доставить «Охотников на Стелларон» живыми или мертвыми. Это создание, будучи их морским проводником, является неотъемлемой частью их преступного союза. Следовательно, по праву войны и в рамках нашего соглашения, она должна быть передана под стражу флота Ее Величества для допроса и последующего суда». Скрюллум рассмеялся. Звук был негромким, изысканным, но в нем звенела сталь, закаленная в огне предательства и власти. «О, моя дорогая Герта, — сказал он, покачивая головой с видом человека, слушающего детские фантазии. — Ты знаешь, что я не могу этого сделать. Это трофей короны Испании. Ценный… актив». Он сделал шаг вперед, и его янтарные глаза, лишенные теперь всякой вежливой дымки, хищно впились в ее ледяные синие глубины. Взгляд говорил яснее слов: Ты у меня на палубе. Ты в моей власти. Лицо Герты не дрогнуло. Ни единой эмоции, кроме абсолютной, пронизывающей холодности. «Прямо сейчас, — произнесла она тихим, мертвенным тоном, от которого у стоящих рядом моряков похолодела спина, — вы находитесь в водах, на которые распространяется юрисдикция Британской Короны. Ваше присутствие здесь без верительных грамот есть нарушение границ. Ваше неоказание содействия в исполнении королевского указа может быть расценено Судом Пиратов как пособничество означенным преступникам. В таком случае, — она сделала микроскопическую паузу, — Английский флот будет **вынужден** вступить в бой для задержания нарушителей и конфискации улик». Она не блефовала. Она констатировала. Это был холодный расчет, выложенный на стол между ними. Скрюллум снова рассмеялся. Но на сей раз в его смехе не было ни капли веселья. Это был смех холодного, мгновенного **расчета**. Его ум, столь же острый, как и у нее, пронесся по переменным: *Три моих корабля против шести ее. Мои — свежи, ее — в море два дня. В открытом бою шансы… переменчивы. Но сейчас… сейчас она здесь. Ее и десяток ее лучших людей — на моей палубе, как на ладони. Можно взять заложников. Можно спровоцировать инцидент… Но тогда война начнется здесь и сейчас. А планы… планы иные. Он махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху, и его лицо вновь осветилась светской, ядовитой улыбкой. «Боже мой, какая серьезность! Это была всего лишь шутка, донна Герта, испытание твоего знаменитого хладнокровия. Разумеется, в духе нашего… сотрудничества в очистке морей от отбросов, вы можете забрать это существо. Пусть ваши следователи попробуют вытянуть из него что-то полезное». Не сводя с нее глаз, он сделал легкий, повелительный жест. Испанские матросы, без тени недовольства на лицах, взялись за крепления аквариума и, с подавленным стоном усилий, потащили тяжелую стеклянную тюрьму по алым коврам к мосткам, ведущим на «Непоколебимый». Герта, не обманутая ни на миг его внезапной уступчивостью, выполнила ритуал до конца. Она склонила голову в безупречно выверенном, холодном поклоне — ровно настолько, сколько требовал этикет между формальными союзниками и тайными врагами. «Благодарю за ваше понимание и содействие, дон Скрюллум. Испания демонстрирует мудрость. До следующих встреч на просторах морей». «До следующих встреч, донна Герта» — ответил он, отвешивая такой же ледяной и совершенный поклон. — Пусть ветер всегда будет попутным… для тех, кто знает, куда плыть». На борту «Непоколебимого» тяжелый аквариум был спущен в главный трюм, подальше от посторонних глаз. Воздух здесь был другим: пахло смолой, специями из груза, пресной водой в бочках и теперь — сладковатым, тревожным запахом морских глубин, исходящим от пленницы. Когда суета улеглась, Герта спустилась вниз. Она стояла перед стеклянной стеной, ее строгая фигура в синем камзоле отражалась в мутной поверхности, накладываясь на силуэт существа внутри. Создание забилось в противоположный, самый дальний угол своего тесного мира. Вода вокруг нее слабо колыхалась от содроганий. Ее серебряные волосы, похожие на спутанные водоросли из драгоценного металла, частично скрывали лицо, но не могли скрыть взгляд. Ее огромные лиловые глаза, светящиеся в полумраке трюма, как два аметиста, напитанных лунным светом, были прикованы к Гёрте. Но в них не было страха, который увидел бы обычный человек. В них была злоба. Глухая, первобытная, острее любого кинжала. Злоба загнанного в угол зверя, злоба стихии, пойманной в клетку из дерева и стекла. Она смотрела на Герту не как на спасительницу из рук испанцев, а как на новую тюремщицу. Как на часть того же жестокого, шумного, дымного мира людей, что отняли у нее свободу и море. Тишина в трюме была густой, нарушаемой лишь скрипом корпуса корабля, бульканьем воды в аквариуме и едва слышным, похожим на шипение, звуком, исходящим от пленницы. Это был звук ненависти, растворенной в соленой воде. Герта смотрела в эти лиловые глаза, полные немого обвинения и ярости, и её собственное ледяное спокойствие впервые за этот день дало трещину. Не на лице — оно оставалось неподвижным. Но внутри. Она выиграла этот раунд у Скрюллума. Но что, черт возьми, она теперь будет делать с этой загадкой, с этим живым, страдающим, свидетельством морских тайн, которое теперь лежало тяжелым грузом в трюме ее корабля? Дни возвращения тянулись, отмеряемые скрипом корабельных шпангоутов и однообразным гулом волн о борт «Непоколебимого». И каждый день Герта, как по ритуалу, спускалась в глухой, пахнущий сыростью и тайной трюм. Ее попытки коммуникации разбивались о стену немой ненависти. Она приносила карты, пыталась жестами показать маршрут, говорила спокойным, ровным тоном — всё напрасно. В ответ — лишь злобные взгляды из-за серебряных прядей, от которых стыла кровь, и тихие, шипящие звуки, будто лопались пузырьки воздуха в самой глотке морской бездны. Матросы, которым поручали кормить пленницу, возвращались мокрые и злые: брошенные обратно куски соленой рыбы или вяленого мяса шлепались им в лица, оставляя на палубе скользкие, дурно пахнущие следы. Стало ясно тварь хочет уморить себя голодом. Последний акт отчаяния и вызова. И вот, в тот день, когда терпение холодной логики иссякло перед лицом такого упрямого саморазрушения, Герта спустилась вниз с иным выражением лица. Ее обычная ледяная маска сменилась чем-то более жестким, прикладным. Это был взгляд командира, видящего саботаж. «Ешь, — прозвучал ее голос, короткий, приказной, лишенный всяких интонаций, как удар весла по воде. Она взяла крупную, еще трепещущую рыбину и резким, точным движением швырнула ее через край аквариума. Ответ был мгновенным и яростным. Из глубины мутной воды вырвалось нечеловеческое шипение, и само создание метнулось вперед, не к еде, а к источнику звука. Его мощный хвост ударил по воде, создав короткую, грязную волну, которая с силой хлынула через стекло, обдав Герту ледяной, соленой водой. Вслед за волной, словно живое оружие, просвистела та самая рыба, брошенная назад с силой, способной вышибить глаз. Герта не отпрянула. Она уклонилась — легким, почти неуловимым движением корпуса, которое в бою спасало от клинка. Вода хлестнула по ее камзолу, рыба шлепнулась о деревянную переборку с глухим стуком. На ее лице, окаймленном теперь мокрыми прядями темных волос, впервые за все эти дни промелькнула эмоция. Не ярость, а холодное, сконцентрированное раздражение. Как от неисправного, но дорогого механизма. Не тратя слов, она резко развернулась и поднялась по узкой, почти вертикальной лесенке, что вела на небольшую смотровую площадку над аквариумом — место, откуда обычно наблюдали за грузом. Теперь она стояла над пленницей, как сила природы над другой, более дикой, но пойманной. Создание, задиравшее голову, чтобы следить за ней, на миг оробело. Взгляд, падавший сверху, был другим — не попыткой диалога через стекло, а безжалостной оценкой. Но страх был мгновенно сожжен в горниле ярости. С криком, похожим на скрежет разрываемого металла, оно рванулось вверх, вынырнув из воды почти по пояс, длинные руки с острыми, бледно-лиловыми когтями устремились к ногам Герты, чтобы стащить ее вниз, в свою водную тюрьму. Герта не отпрыгнула. Она сменила позицию головы и плеч, и рука с когтями пронеслась в сантиметре от ее голени. В тот же миг, движением, отточенным тысячами часов тренировок с оружием, ее собственная рука в белой, теперь мокрой перчатке метнулась вперед. Пальцы, сильные и безжалостные, как стальные клещи, схватили создание за горло, чуть ниже линии челюсти. Вода хлынула ручьями. Существо затрепетало, его лиловые глаза расширились от шока и боли. Его вторая рука впилась когтями в руку Герты, пронзив кожу и перчатку. Острые, как иглы морского ежа, когти вошли глубоко в плоть. По белой ткани мгновенно проступила алая краска, капля упала в воду и растворилась розовым облачком. Герта не дрогнула. Ни единый мускул не дрогнул на ее лице. Она не издала ни звука. Ее синие глаза, холодные и ясные, как небо в день казни, смотрели прямо в испуганные, полные ненависти лиловые глубины. Боль была просто данными, которые ее разум отметил и отложил в сторону. Ее хватка не ослабла ни на йоту. Другой рукой, не выпуская горла, она сделала отрывистый жест Астре, стоявшей в тени у входа в трюм, застывшей от происходящего. Та, не спрашивая, метнулась вперед и сунула в свободную руку Герты свежую, еще влажную от моря рыбину. Теперь Герта держала одной рукой — жизнь, сжимая хрупкое горло, чувствуя под пальцами быструю, как у птицы, пульсацию. Она медленно, не отрывая взгляда от глаз существа, поднесла рыбу к самой поверхности воды, прямо перед его лицом. Ее голос, когда она заговорила, был тихим, ровным и невероятно тяжелым, как свинцовый груз, опускающийся на дно. «Ты будешь есть. Ты будешь жить. Потому что я приказала. И потому, — она сжала пальцы на горле чуть сильнее, заставив существо издать хриплый, беззвучный стон, — что твоя смерть здесь и сейчас ничего не изменит. Ты либо станешь трупом в бочке, либо ключом. Выбирай». В трюме повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием морской пленницы и тихим, ровным дыханием женщины, чья рука истекала кровью в соленую воду, но чья воля была тверже стали корабельного киля. Это был не диалог. Это была демонстрация абсолютного доминирования. И впервые за все дни, в лиловых глазах, помимо ненависти и страха, мелькнуло что-то еще — ошеломленное понимание силы, с которой им предстояло иметь дело.