Slip and Fall

      Он появляется через несколько секунд после окончания Q2. К счастью, это происходит в хвосте гонки, когда все возвращаются в бокс, так что он не попадает под колеса, но, возможно, именно это делает ситуацию еще более поразительной. Пустая трасса, мотоциклы снова начинают засыпать, и вдруг воздух оглашает рев двигателя, которого не было уже много лет, с тех пор как Вел много сезонов подряд был лидером чемпионата.       Вел узнает этот звук, вероятно, раньше, чем кто-либо другой — его разум напрягается как раз в тот момент, когда тело бросается вперед, а адреналин бурлит внутри. Потому что ему до сих пор снится это урчание, он до сих пор чувствует вибрацию между бедер, до сих пор ощущает запах шин превращающихся в пыль, окружая его поднимающимся дымом. Первые звуки доносятся до его ушей, и он сразу понимает.       Это его мотоцикл. Его М1 — его красавица, его любовь, возможно самое великолепное, что есть на свете. И тут же на экране Вел видит ее — прекрасную, сияющую в лучах солнечного света. Живая, она ревет на треке, как в старые добрые времена. Всего на мгновение он застывает на месте, слушая и чувствуя себя на годы моложе, будто тело все еще слушается его, а сердце бьется с той же скоростью, что и всегда во время заезда.       Затем он видит человека за рулем и слышит, как толпа замолкает, наблюдая за временной перемоткой.       Валентино Росси едет по экрану, подняв голову, в культовом кожаном комбинезоне ярких-ярких-ярких синих и желтых цветов, которые никто в нынешнюю эпоху не носит. И когда в паддоке начинается шумная болтовня, когда люди понимают, что именно они видят, он отстраненно думает, что подобное событие, происходящее именно сегодня — это золото комедии.       Временной сдвиг. Вел постоянно слышит о них, а некоторые даже видел. Никто на самом деле не знает, почему это происходит: просто иногда человек перемещается и приземляется где-то в другом времени. Молодые версии, старые версии, даже версии давность в пару дней. Обычно они приземляются рядом с тем местом, где находятся сейчас, достаточно близко, чтобы быть в безопасности. Он помнит, как в один год посреди подиума появилась детская версия Дани Педросы, после того как испанец одержал свою первую победу — малец выглядывал из-за ноги одной из грид герл с большими голубими глазами и маленьким телом. Или когда Мик Духан попал в аварию, которая чуть не оборвала его карьеру, и появилась его старшая версия — седовласый и коротко стриженный, он стоял прямо на обочине трассы с задумчивым взглядом.       Этот феномен происходит с тех пор, как человечество себя помнит. На протяжении всей истории, в любом месте и в любое время, без какого-либо предупреждения. Единственное предположение, которое у них есть о причине сдвигов, заключается в том, что это как-то связано с эмоциями человека. Хорошими или плохими, но небольшие вспышки сильных эмоций вырывают вас из прошлого или будущего и уносят назад или вперед. Известно, что Мария-Антуанетта в своей детской версии провалилась сквозь время и оказалась в центре толпы как раз в тот момент, когда ее обезглавливали. В легендах говорится, что немного крови французской королевы попало прямо на ее прелестную щечку, и когда маленькая девочка заплакала, вся Франция замолчала. Вел не знает, насколько он в это верит, но, тем не менее, это интересная история.       Насколько известно большинству людей, те, кто проваливаются сквозь время, никогда этого не помнят или, по крайней мере, говорят, что не помнят. Кто-то рассказывал, что на пресс-конференции после победы Дани, когда того спросили, остались ли у него воспоминания о перемещении в том возрасте, он с натянутой улыбкой покачал головой, пока его младшая версия спала на коленях у Хорхе Лоренсо. По крайней мере, это слабое утешение для тех, кто стал свидетелем ужасов. Проклятие для тех, кто узнает важную информацию.       Вел, конечно, не помнит этого. Но в глубине души, наблюдая за собой, растерянным и неуверенно кружащим рядом с боксами, где его, без сомнения, обступит толпа, Вел снова думает, что, конечно же, это должно произойти сегодня. В Мизано, под палящим солнцем, когда Марк Маркес стоит на пороге возможности завоевать свой девятый титул на итальянской земле.       — Это что, … — слышит он за спиной голос Уччо, но Вел даже не отвечает. Потому что в ту минуту, когда его версия на экране поднимает забрало, то, что он уже знал, становится очевидном, и он видит, как собственные голубые глаза щурятся в камеру, удивленные, смущенные и ужасно молодые.       — Блять, — выдыхает Вел, и это чувство разделяют его друзья и по меньшей мере половина гаража VR46.       Шум толпы все нарастает, нарастает и нарастает, нарезающему круги итальянцу выкрикивают имя Вела, и юноша откликается на это, машет им, как будто хоть что-то понимает в происходящем, а его глаза за шлемом прищурены. А затем, поскольку Вел знает, насколько он несносен по натуре, он не удивляется, когда M1 въезжает прямо в парк ферме и занимает место первого номера, как будто поул завоевал Валентино, а не Марк.       Вел мгновенно выскакивает из гаража, в воздухе эхом разносятся выкрики его имени, обращенные как к нему самому, так и к тому, кто ехал на М1, так что он чувствует себя немного растерянным. Уччо следует за ними по пятам, проносясь мимо гаражей, пока гонщики, не вошедшие в тройку лидеров, возвращаются в боксы, склонив головы и растерянно глядя по сторонам, когда наконец снимают шлемы.       Пять секунд, десять секунд, двадцать секунд, мимо боксов Ямаха, KTM и Дукати. А потом он оказывается там, и вот он уже сидит, откинувшись на своем байке, и изумлённо оглядывается по сторонам. Раздаются непрерывные щелчки вспышек камер, из-за чего он кажется почти размытым и нереальным. Вел кричит так, словно не может сдержаться, и смотрит, как эти глаза (его глаза) устремляются к нему, а в сияющей синеве явно читается смех. Младший Валентино улыбается и срывает с себя шлем.       Густые волосы, вьющиеся и растрепанные, на лице без морщин растянулась широкая улыбка. 25-летний Валентино Росси сидит прямо посреди парка ферме, наслаждаясь всеобщим вниманием, как будто оно всегда было и всегда будет. Вел глядит на него с каким-то болезненным благоговением, и ему кажется, что он смотрится в кривое зеркало.       — Ах, никогда бы не подумал, что это случиться со мной, — весело говорит этот юный Валентино, с диким выражением лица и взвинченный до предела, каким он всегда был после гонок, все еще сидя на мотоцикле, как юный король. На мгновение задержав взгляд на лице Вела, он соскальзывает на землю. Не обращая внимания на тысячи устремленных на него глаз и объективов камер, он, пошатываясь, подходит к Велу, размахивая руками и кривя губы, делая нарочито драматичные шаги. Камеры снова засверкали.       Вел чувствует себя немного странно, гдлядя на свои движения со стороны. Он скользит взглядом вверх и вниз, наблюдая за тем, как эта более молодая версия его самого идет вперед беспорядочно и развязно, непринужденно, но умело. Вел уже и забыл, каким красивым он был в этом возрасте. Он носил это как костюм, привык к ощущению, что без особых усилий привлекал всеобщее внимание, точно так же, как он делает это сейчас. Или делал раньше. Честно говоря, Вел понятия не имеет, как об этом всем думать.       — Ах, я постарел, — говорит Валентино, протягивая руку, чтобы слегка приподнять шляпу Вела. Толпа вокруг них ошеломленно смеется над его словами.       — И волосы порядели. Я слышал об экспериментальных операциях в Турции или что-то в этом роде. Возможно, мне стоит подумать об этом более серьезно, пока не стало слишком поздно.       — Шутка про волосы? В этом возрасте я был не так умен, как мне казалось, — язвительно отвечает Вел, гордость которого лишь немного уязвлена его собственным острым языком, и Валентино широко улыбается. Он наклоняется вперед, как будто собирается пошутить, глаза его сверкают.       — Вот оно, а то я уж подумал, что, может быть, с возрастом стал скучным.       Позади него раздается фырканье, и затем появляется Уччо, перегнувшийся через забор с выражением недоверия и нежности на лице, протягивающий руку, чтобы легонько похлопать по щеке Валентино, который удивленно моргает, глядя на него.       — Приятно видеть, что ты наконец-то на собственной шкуре испытал своё отношение, — говорит Уччо, и Валентино наклоняет голову, поводит глазами вверх-вниз, его брови подергиваются — Вел знает, что так всегда бывает, когда он пытается что-то понять. Странно смотреть на это со стороны. Эти большие голубые глаза моргают, и на их губах появляется новая улыбка, неуверенная и чуть более мягкая.       — Ээээээ, Алессио?       — Угу, — почти гордо отвечает Уччо. Валентино изумленно смотрит на него. — Ты потолстел!       Вел не может удержаться от смеха, запрокидывает голову и тянется к своему младшему «я» как к ребенку, что бы обнять его так, как, думал, никогда не обнимет. Это странно, потому что, несмотря на то, что он старше, они почти одинаковые. Вместо того чтобы прижаться друг к другу, это больше похоже на столкновение, и Вел отстраненно думает о том, каким костлявым он ощущается. Говорит то же самое в слух и чувствует легкий шутливый тычок в плечо.       Вокруг них раздается смех и болтовня и Вел моргает и освобождается из объятий, когда снова вспоминает, что они окружены — стоят посреди огромной толпы репортеров, фанатов и всех, кто сбегается на подобные мероприятия. В паддоке уже несколько раз случались временные сдвиги, и людей это всегда завораживало, но Вел знает, что только он может вызвать такой переполох в подобной ситуации.       Ну, он и, возможно, еще один человек.       Стоило помянуть черта, как воздух наполнился урчанием «Дукати», и Вел увидел, как красная вспышка въезжает в парк ферме, прежде чем резко затормозить уставившись на мотоцикл, ожидавший на его месте. Валентино разрывает объятья и оборачивается, но Вел это едва замечает.       «Марк», — равнодушно думает он и клянется, что чувствует, как испанский гонщик смотрит на него сквозь свой непроницаемый черный визор. Мурашки бегут по спине от его наклоненной вправо головы, и, несомненно, происходящего в маленьком шустром разуме анализа. В конце концов, после всего случившегося это происходит каждый раз, и бывают дни, когда Вел наблюдает из своего гаража, с пит-лейна или из дома и задается вопросом, чувствует ли Марк то же самое занимаясь теми же вещи.       Если бы Уччо был в его голове, он бы назвал эти мысли «непродуктивными» — так же, как он называл «непродуктивными» действия Вела даже после 2015 года. Не жестокими или ядовитыми, потому что его друг лишь однажды был к этому близок — после Сепанга, — а напряжёнными и неохотными. Как и раньше, когда Вел ещё считал Марка кем-то вроде друга. В каждом слове звучало предостережение.       Я вижу, что ты думаешь о нем. Перестань, тебе от этого только хуже.       Вэл не совсем понимал, что значит «хуже», но с годами «хуже» становилось только сильнее, и он понял, о чём речь. Потому что, к сожалению, на планете нет никого, кто мог бы так же сильно выводить его из себя, как Марк, и это никогда не изменится.       — А, — раздается слева от него голос молодого Валентино, заглушая мучающие его мысли, пока Марк продолжает пялиться на него, — я припарковался на твоем месте?       И Вел в реальном времени наблюдает, как Марк поворачивает голову, чтобы посмотреть на Валентино, который теперь с томным видом прислоняется к забору — его волосы растрепаные и пышные, как раньше, до того, как возраст лишил их объема. Он выглядит спокойным, беспечным, очаровательно застенчивым, как и подобает шоумену. Но Вел слишком хорошо знает себя. Валентино повернулся к Марку всем телом, руки осторожно сложены, и если бы он был собакой, то, без сомнения, заинтересовано навострил бы уши.       Какое-то мгновение Марк стоит неподвижно. Затем очень медленно он толкает свой мотоцикл вперед, подъезжает к инженерам Ducati, которые до этого ждали на месте P1, останавливается в милиметрах от M1, поднимая одну ногу, чтобы поротиснуться. Вел едва не фыркает. Конечно, Марк не потерпел, чтобы кто-то оказался на его месте, он скорее снес бы его бульдозером или рискнул поцарапать свой «Дукати», чем упустил бы то, что считает своим.       «Как и в Сепанге, — шепчет разум Вела, — как и в Аргентине, как и в Ассене, как и в любой другой момент, когда молодой гонщик беззаботно мчится вперед. В конце концов, для Марка Маркеса больше ничего не имеет значения, кроме победы». Вел понял это на собственном горьком опыте. И действительно, то, как он стоит на месте P1, пристально глядя на юного Валентино, пока тот не пожимает плечами и небрежно махнув рукой не позволит инженеру взять его M1, полностью освободив место для Марка, прекрасно описывает это все.       — Не очень-то дружелюбно, — бормочет Валентино Велу странным голосом, все еще сосредоточенно глядя на Марка. Встряхнувшись, Вел понимает, что, вероятно, он тоже на мгновение застыл на месте. Он задается отчаяным вопросом — одинаковое ли у них выражение лица, когда они смотрят на одного и того же мужчину, и не менее отчаянным вопросом — стоит ли ему проверять. Бросает взгляд на Валентино, видит, что его глаза горят и не мигают, и знает, что так оно и есть. Это не должно было заставить что-то в его груди сжаться, но заставило.       Марк пристально смотрит на молодого Валентино, все еще не снявши шлем и не реагируя на своего инженера, который тянет его за руку, заставляя слезть. В воздухе что-то потрескивает, и смех, который все это время раздавался в толпе, затихает. Камеры по-прежнему сверкают вспышками — без сомнения, они в восторге от такой сцены, но вокруг них царит напряженное ожидание.       Но затем, словно чары рассеиваются, Марк соскальзывает вниз по седенью мотоцикла, по-кошачьи плавно, одной рукой осторожно придерживая низ шлема.       — Аллора, — говорит Вел, хватая себя юного за плечо и пытаясь заставить того отвести взгляд, потому что его посещает болезненное чувство от идеи, что юный Валентино может увидеть лицо Марка.       — Пойдем, квалификация только что закончилась, и я уверен, что мы сможем дать несколько очень интересных интервью, прежде чем ты вернешься. Людям это понравится, и ты сможешь познакомиться с ребятами. Им это понравится еще больше.       Валентино моргает, произносит одними губами «ребятами», слегка прищуривается, как будто находит это предложение странным, а затем снова поворачивается. Вел вздрагивает.       — И Лука, — выпаливает он, — ты сможешь увидеть Луку. Сейчас он выступает в MotoGP за Honda.       — Реально? — спрашивает Валентино, но уже слишком поздно. Вел с некоторым ужасом наблюдает, как Марк полностью снимает шлем, ерошит пальцами волосы, густые, блестящие пряди (черт бы его побрал) — растрепанные, волнистые и идеальные. Затем он смеётся, звонко и заливисто, как всегда, и его смех эхом разносится по воздуху, заставляя толпу затихнуть ещё сильнее, если такое вообще возможно. Его щёки краснеют, как всегда после тренировки, голова запрокидывается, чтобы сделать вдох, и эта картина слишком соблазнительна. Затем он поворачивается к ним и ухмыляется.       Вел замирает. Тупо моргает, когда Марк спрыгивает с байка и подходит к ним, еще более тупо моргает, когда протягивает руку юному Валентино, который пожимает ее, двигаясь быстрее, чем когда либо тех пор, как впервые попал сюда.       — Временной сдвиг, как забавно, — весело говорит Марк, но даже когда он улыбается, даже когда кажется дружелюбным, веселым и забавляющимся, Вел видит это в его глазах. Расчетливость и жестокость — он критически оценивает фигуру молодого Валентино. Камеры снова вспыхивают, и Валентино отворачивает голову в сторону, как будто это его смущает. По изгибу его губ Вел видит, что в его голове кипят вопросы.       — 2004? — Осторожно спрашивает Марк, хотя на его лице нет никаких сомнений.       — Да, — говорит Валентино. Он все еще держит Марка за руку, перебирая пальцами. Вел смотрит на то место, где они соединяются, и чувствует, как теплеет его собственная рука.       — Как догадался?       Снова смех. На этот раз толпа тоже смеется. Это почти тошнотворно, и младший Валентино тоже это понимает. То, как Марк управляетет ими в той же манере, что и он сам, как они реагируют на все это, как репортеры направляют свои камеры уже не только на него, но и на человека в красном, стоящего перед ним. Валентино знает, как работает его собственный мозг, о чем он будет думать.       Этот человек важен. Интересно, почему.       — Ну, в твоем времени мне одиннадцать, и у меня на стене висят все твои мотоциклы. Конечно я узнаю этот комбез и ливрею. И тебя.       Вел чувствует себя немного скованным, наблюдая за этим. Как будто его вычеркнули из истории и он просто наблюдатель. Марк улыбается, его более молодая версия наклоняется вперед, как он сам всегда делает, когда ему любопытно, люди перешептываются, взгляды устремляются на него, затем на молодого Валентино, а затем и на испанского гонщика. Всего становится так мног, потому что здесь Марк, по тому что их фотографируют, и от этого будто зудит кожа, и, честно говоря, они не оказывались так близки друг другу уже многие годы.       Не то чтобы он… считал или что-то в этом роде.       — Извини, что занял твое место, — весело говорит Валентино. — В своем времени я боролся за поул. Я чувствовал, что заслужил это место.       — Но сейчас не твое время. Возможно, тебе стоит помнить об этом и не создавать нам проблем, — выпаливает Марк с горящими глазами. Валентино слегка отступает назад, из него вырывается искренний смех.       — Ты дерзкий! Кто ты такой? — радостно выкрикивает он. Вел морщится.       — Не больше, чем ты сам. Спроси кого-нибудь еще, как меня зовут, и тебе скажут, — небрежно говорит испанский гонщик, и это заставляет Валентино наклониться ближе, искряся как оголенный провод. Марк улыбается ему так, словно он заслуживает улыбки, глаза теплее чем Вел видел за все эти годы, и он просто… не может. Он протягивает руку, прежде чем успевает остановиться, и хватает свою младшую версию за локоть, грубо и резко дергая его назад, отчаянно желая покончить с этим. Затем, наконец, взгляд Марка возвращается к нему — пустой и оценивающий.       — Я познакомлю тебя со всеми, и мы дадим несколько интервью, — говорит Вел с вымученной улыбкой своему младшему «я», и голос у него такой, словно в горле застрял песок, — пойдем.       Марк наблюдает за ними с чем-то вроде любопытства, слегка наклонив голову. Когда Вел смотрит на него, потому что ничего не может с собой поделать, их взгляды встречаются, и он чувствует, как по телу пробегает огненная волна. Он сильнее сжимает зубы и чувствует, как на его лице появляется то самое кислое выражение, о котором всегда говорят в интернете. Он опускает взгляд и проклинает себя за это.       Валентино переводит взгляд с одного на другого, на его лице читается любопытство, как будто это головоломка, которую он никак не может разгадать. Его взгляд проницательный, и когда он скользит по лицу Вела, он выглядит озадаченным.       — Я, вобще то, с ним разговаривал, — лениво произносит он, и Марк позади него смеётся.       — Не думаю, что тебе позволят со мной разговаривать, Велу бы это не понравилось.       Прозвище сбивает его с толку, и он замирает. Чувствует, что в мире становится немного тише, и не может удержаться, чтобы не поднять глаза и снова встретиться взглядом с Марком. Он не… Марк уже много лет не разговаривал с ним напрямую, а еще дольше называл его только Валентино. У него пересыхает во рту, и он тупо моргает.       — Аллора, — выдавливает он из себя, — он может говорить с кем пожелает. Но мы не знаем, когда он исчезнет, а я хочу…       — Устроить хорошее шоу, — спокойно заканчивает Марк. — Тогда тебе стоит отвезти его на ранчо. Может быть, он сможет побить рекорд, который я установил. Вот это была бы история.       Вел очень сильно ненавидит его, он ненавидит то, что он чувствует себя таким… таким потерянным сейчас. Вот почему он никогда не разговаривает с Марком, не приближается к нему и не позволяет себе слишком много думать о Марке. Каждый раз, когда он это делает, он становится таким. Запинающийся и глупый, контролирующий эмоции, будто он обычный человек, а не Валентино Росси. Ему это не нравится. Ему также не нравится, что Марк знает, что он все еще лидирует в рейтинге. Пекко или Безз, вероятно, рассказали ему, предатели.       — Что такое ранчо? , — звучит его собственный, более молодой голос, и Марк улыбается, отводит глаза, и все звуки возвращаются. Вел отстраненно отмечает, что количество камер, направленных на них прямо сейчас, вероятно, исчисляется сотнями, а может, и тысячами. Отстраненно он также отмечает, с каким прищуром младшая версия его самого наблюдала за их общением.       — Твой дом, — тепло говорит Марк, прищурив глаза, — твой трек. Очень хороший трек.       — И у тебя там есть рекорд? Мы должны быть друзьями. Скажи мне, как тебя зовут.       Марк издает сдавленный, удивленный звук, который Вэл эхом безотчетно повторяет, и игнорирует вторую просьбу.       — Должны ли мы ими быть?       — Да, — решительно говорит Валентино, расправляя плечи, уверенный в себе. «Это будет повсюду», — думает Вел. Этот разговор будет повсюду. Да и как могло быть иначе, учитывая, кто они такие. И этот молодой Валентино даже не знает. Он понятия не имеет, но его тоже возвращают на орбиту всего через несколько минут после прибытия. Истории, которые они напишут.… Вел не знает, как это воспринимать.       — На самом деле не должны, — наконец произносит Марк с какой-то пронзительной ноткой в голосе. — Мы были ими когда-то, но сейчас уже нет.       — О… почему?       — Это… — начинает Марк, протягивая руку, чтобы схватить юного Валентино за плечо. Вел видит, как по телу Валентино пробегает дрожь, и, опять же, он тоже это чувствует. Жар разливается по его плечу и шее. Неосознанно он поднимает пальцы, чтобы надавить на то же место, пытается ощутить хоть каплю этого тепла. Он не может, и что-то похожее на зависть пронзает его грудь.       — Вопрос для него, — затем он исчезает, на последок сжав на плече руку, команда Ducati окружает его, и какие бы чары ни были наложены, они рассеиваются, когда гонщик в синей форме отшатывается назад, его дыхание немного учащается.       — Как его зовут? — Вместо этого спрашивает Валентино, все еще неотрывно глядя на Марка, и Вел сглатывает. Пытается вспомнить, как изобразить на лице свою обычную улыбку.       — Марк, — выдавливает он из себя гримасу-усмешку, — Марк Маркес. Восьмикратный чемпион мира.       — Восьми, — вторит Валентино, — а у нас сколько?       Вел немного колеблется, поджимает губы и упрямо заставляя себя переключить внимание с того места, где Марк вместе со своей командой смеется, смеется, смеется, они крепко обнимают его, как это обычно делают люди. Жгучая боль появляется снова.       — Девять. У нас их девять. Но… У Марка тоже скоро будет девять.       Он не знает, зачем добавил эту ненужную деталь, и, краем глаза наблюдая, как трепещет его младшая версия, он говорит себе, что это ничего не значит.       Честно говоря, Вел понятия не имеет, что произойдет дальше. Он, как в тумане, хватает Валентино за руку и тащит его из парка ферме мимо всей этой прессы, чувствуя, как его наездники, Уччо и его команда подхватывают их, словно страховочная сетка. Он слышит, как его младший двойник начинает бормотать ответы на десятки вопросов, которые ему задают, и пытается подавить тошноту, подступающую к горлу.       Он делает вид, что не замечает многочисленных взглядов, которые молодой Валентино бросает в сторону красного гаража, делает вид, что не замечает, как в его тонких чертах проступает тот же старый голод, который он так хорошо знает. Делает вид, что не слышит того же вопроса, который он задал Марку о том, почему они не друзья, на что Уччо отвечает тихим, напряженным голосом.       — Если у вас двоих так много проблем, почему бы вам просто не поговорить об этом? — в конце концов говорит молодой человек, что довольно лицемерно, потому что Вел помнит себя в этом возрасте и знает, что никогда бы так не поступил со своими собственными… проблемами. В ответ он усмехается, закатывает глаза и чувствует легкое раздражение.       — Нам не о чем говорить.       После этого он только задумчиво хмыкает.       — Так… ты его ненавидишь? — с сомнением в голосе спрашивает Валентино чуть позже, когда они добираются до моторхоума VR46, снимая кожаную экипировку и надевая командный мерч, морща нос и назвая его отвратительным.       — Да, — наконец выдыхает Вел. У него болит голова, всё тело горит, и он уже слишком много раз сегодня слышал имя Марка, чтобы справиться с этим, уже второй раз за день он думает так. Валентино бросает на него непонятный взгляд в ответ на его реплику. — Да, я его ненавижу.       Во рту горчит.

***

      Марк не выиграл свой чемпионат в Мизано. Слава богу. Вел вынужден запрокинуть голову к небу после того, как Алекс Маркес пересекает финишную черту вторым во время главного этапа Гран-при, подтверждая это, и почти рассмеясь над иронией ситуации — он благодарен, что Маркес выступил хорошо. Это действительно благословение, несмотря на всю иронию.       Потому что он понятия не имеет, каково было бы сидеть рядом со своей младшей версией, чей взгляд был прикован к экрану с той минуты, как они добрались до гаража VR46, и видеть, как Марк побеждает и наконец-то сравниваетсяся с ним. Вэлу всегда нравились победители, особенно когда он был молод, особенно те, кто, по его мнению, были на его уровне. Он мог только представить себе то тяжелое, отчаянное и жадное выражение своих собственных глаз, которе всегда появляется у него, когда он видит желаемое. Хватило и того, что Марк с легкостью выиграл спринт и гонку.       Но, возможно, это даже не имеет значения, потому что, когда они идут в парк ферме поздравить Фрэнки с отличным третьим местом, Валентино выскакивает из толпы сотрудников VR46, одетых в желтое, и ныряет в море красного, прежде чем Вел успевает его остановить. Быстро и яростно, без колебаний, как всегда. И, возможно, если бы это было вчера, когда у него было больше энергии и меньше зарождающегося ужаса, он бы бросился вперед и последовал за ним. Но он этого не делает.       Он стар, когда видит, как камеры, направленные на Валентино, снова загораются вспышками, он стар, когда смотрит, как рука с длинными пальцами, загрубевшая от езды, обхватывает его гладкую руку, он стар, когда видит, как Валентино наклоняется ближе и говорит что-то, вероятно, умное, что заставляет Марка вскинуть голову, он, стар, когда наблюдает за тем, как его молодая версия бросает ему странную улыбку через плечо прежде чем заключить Марка в объятия, отчего Испанский наездник так сильно вздрагивает, что его привычная броня трескается, и на свет появляется измученное человеческое существо — растерянное и милое — которым он был раньше.       Вспышки камер становятся ярче, чем когда-либо, многие наблюдают за его реакцией, и он чувствует, как Уччо вздрагивает, стоя рядом с ним. Все, что Вел может делать, это смотреть и надеяться, что он не выглядит таким пораженным, каким себя чувствует.       Он не стал брать с собой на ранчо молого себя. Подумав об этом и поразмыслив над словами Марка он просто не смог. Потому что он знает себя — он знает, что принял бы этот вызов и попытался бы побить рекорд Марка немедленно, с присущей ему целеустремленностью. И Вел понятия не имеет, что было бы хуже: если бы эта сияющая молодая версия его самого победила или если бы не смогла. Итак, они останавливаются в Мизано, и Вел спит в моторхоуме VR46 вместе с юным собой, они садятся рядом и завтракают с ребятами из академии, вот и все.       После окончания церемонии они возвращаются в гараж, и юный Валентино просит остаться на автодроме еще на одну ночь, говорит, что хочет познакомится с еще большим количеством людей и задать еще больше вопросов, и Вел соглашается. Они наносят визиты, общаются с прессой, смеются с людьми, и на мгновение Велу кажется, что он может дышать, что, возможно, все это может быть просто забавной главой в истории его жизни. Вот почему, когда Валентино говорит, что хочет пройтись в одиночку, он соглашается. Возвращается в дом на колесах, чтобы просмотреть данные и обсудить кое-что со своей командой, часами разговаривает с Фрэнки, Дигги и Уччо. Он смотрит, как часы тикают всё медленнее и медленнее, пока люди не расходятся, и наконец остаётся только он, окна темнеют, а в доме на колёсах нет никого, кроме него.       Он бросает взгляд на часы, как только осознает это. Видит, что уже 11 вечера, и решает ждать.       И ждать.       И ждать.       И ждать.       Он все еще ждет, напряженно сидя на диване; весь воздух изчезает из его легких, когда Валентино, наконец, прокрадывается обратно в час ночи, окрыленный, веселый, уставший и молодой.       — Аллора, где ты был? — спрашивает Вел так небрежно, как только может, когда становится ясно, что его младшая версия не воспринимает его.       Это едва ли является вопросом, скорее требование, или чем что-то еще, и Валентино не вздрагивает и не выглядит виноватым. Нет, он поворачивается, улыбается и пожимает плечами, как будто это не имеет значения.       — Опять ты со своей скучной ерундой. Ты — это я, а не Стефания. Расслабься. Там было несколько человек, которые праздновали, и они были более чем счастливы позволить мне присоединиться к ним. Я здесь в новинку, да? Никто не знает, как долго я здесь пробуду, они хотели получить максимум меня.       Вел чувствует, как его лицо хмурится, но пытается справиться с этим, пытается сохранять спокойствие и улыбаться.       — Ребята все в постелях, большенство остальных уже разошлись, и только две команды празднуют сегодня вечером. Сомневаюсь, что ты был с Грешини.       «Здесь темно», — смутно думает Вел. Свет лампы, которую он включил, отбрасывает повсюду тени, превращая молодого Валентино в нечто барочное и мистическое. Острые уголки его глаз блестят, пренебрежительный рот красный и влажный. Щеки тоже красные, как цвет мотоцикла Марка.       Еще одно вялое пожатие плечами. Валентино отводит взгляд и направляется на кухню, идя пошатываясь, но не как пьяный.       — Конечно, конечно, ты же сказал, что в конце концов я буду с Дукати, да? Хотел посмотреть, как они работают, ну знаешь, и они были более чем рады моему присутствию.       Легкий смешок.       — Все они.       Он наполняет стакан водой, а Вел, прищурившись, наблюдает за ним. «Осанка плохая», — критически думает он, и сквозь тонкую футболку ему почти видны торчащие позвонки Валентино. Лопатки, выступают, как птичьи крылья, изящные и тонкокостные. Он в отчаянии задаётся вопросом, не сломается ли эта версия его самого так же легко.       — Ты имеешь в виду Марка, — в конце концов говорит он, когда младший возвращается, делает большие глотки воды и вытирает рот тыльной стороной ладони. Он плюхается на диван напротив Вела и с громким стуком ставит недопитый стакан на столик между ними.       — Он интересный.       — Он опасный, — холодно отвечает Вел, глядя на свое отражение — молодое, красивое, может быть, но все равно свое. Самодовольный, самоувереный, с одной весело болтающейся соблазнительной серьгой. Тот самый образ праведника, который Вел всегда носил с собой и до сих пор носит. Вел немного возмущен и не уверен, как с этим смириться.       — Нет, это не так, он мне нравится, — говорит Валентино, почти восторжено, в его глазах мелькает огонек, как будто гнев старшей версии — это то, чем можно гордиться. Он развалился на диване, дерзко расставив свои худые ноги. Если бы Вел не понимал самого себя, он бы подумал, что это случайность, но в этом возрасте он всегда знал, как лучше всего докапывать людей.       Пиздецки раздражающий.       — Нравится, — повторяет Вел и получает в ответ снисходительный взгляд.       — Да, конечно. Он гоняет как боженька и много смеется. Он симпатичный.       Симпатичный. Марк симпатичный. На столько до глупости симпатичный, что заседает у тебя в голове раз и на всегда. Вэл помнит как в первый раз заметил это. На одном из подиумов 2013 года — в Катаре. Он обернулся, чтобы посмотреть на это новое существо, и увидел, как шампанское стекает по его щекам. От этого зрелища у него все перевернулось в животе. Большие тёмные глаза, милый взгляд, широкая улыбка, изящная шея, выгнутая назад в приступе хохота. Со временем он научился не думать об этом.       — Ты дурак, — выплёвывает Вел, наклоняясь над столом. — Ты его не знаешь.       Еще одно пожатие плечами. В этот момент Вела охватило отчаяние, такое же, какое он почувствовал в парк ферм после квалификации, когда ему захотелось утащить молодую версию себя оттуда, прежде чем он увидит Марка и…       — Он будет притворяться, что ему не все равно, что он хороший, что он человек. Это не так, — яростно говорит Вел, чтобы прогнать эту мысль, пытается прорычать, но выходит сдавленно. За стенами моторхоума он почти что слышит болтовню людей, которых там нет, фанатов, ушедших много часов назад. Он задается вопросом, что бы они все подумали, увидев это: его самого — задушенного и злого — и его молодую версию, в которую они были так влюблены, яркую и красивую, говорящую о Марке Маркесе, как о чем-то хорошем.       — Я думаю, ты его переоцениваешь, — восклицает Валентино, склонив голову набок, когда Вел встает, — или лучше сказать демонизируешь? Он милый.       — Милый, — выплевывает Вел, обходя стол и подходя ближе, — Он никогда не был милым. И ты недооцениваешь его только потому, что он выглядит… он выглядит … То что он так выглядит еще не значит, что он хороший.       Вел замечает, что здесь холодно, но почему-то он вспотел. Стоя над своим молодым «я» и ощущает что-то среднее межджу желанием обеспокоено отчитать как Стефания или разозлится как Грациано — это чувство отдается эхом внутри, но он сдерживается. Он не позволит этой версии себя пережить то, что пережил сам.       — И как же он выглядит? — вопрос Валентино, как несущийся поезд, неудержимый и почти сошедший с рельсов. В его глазах сверкает безумный пыл, который, как знает Вел, исходит от садистского удовольствия выбивать людей из колеи.       Господи, блять, боже. Вел отшатывается от этого понимания в глазах, бросает взгляд в окно, как будто кто-то может оказаться там и подслушивать, прислонившись к двери со стаканом в руках, даже в такой поздний час. Это тупой разговор. В этом возрасте он никогда никого не слушал, и теперь, когда он смотрит на более глупую версию самого себя, он понимает, что единственное, чего он добился своими словами — это сделал Валентино еще голоднее.       — Ты знаешь как, и он тоже это знает, — почти в отчаянии говорит Вел. — Он порочный человек. Он будет использовать тебя и причинять боль, и никогда за это не извинится. Он собьет тебя с толку и с улыбкой солжет прессе, посмеется над твоей шуткой, но потом чуть не убив скажет всему миру, что любит тебя и затем будет пялится этим своим пустым взглядом; явится на твой чертов порог, потому что тебе так, блять, этого хотелось, но притащит с собой всю команду просто что бы сломать тебя.       Он тяжело дышит, когда заканчивает, и унижение захлестывает его, как только он видит, как на лице Валентино появляется испуганное и почти обеспокоенное выражение, которое становится ещё заметнее, когда он издаёт странный смешок.       — И правда, — говорит Валентино, приподнимая бровь и по-прежнему широко раскрыв глаза, — ты говорил мне, что ненавидишь его, но это нечто большее, да?       — Я действительно ненавижу его. И он ненавидит нас.       — Ну, я нравлюсь Марку, — говорит Валентино. Он такой дерзкий, такой уверенный в себе, с прикрытыми глазами и почти непристойным выражением лица. Вэл сразу понимает, почему так много людей пытались врезать ему, когда он был в этом возрасте. Он всего в паре слов от этого же.       — По крайней мере, я нравлюсь ему в постели.       Вел моргает. Чувствует, как от этих слов его мысли расплываются в странном тумане, чувствует, как в глазах темнеет, и все, что существует, — это отблеск света на сверкающих зубах, сверкающих волосах и этой сверкающей серьге. Валентино откидывает голову назад, не сводя глаз с собеседника, слегка потягивается и замирает. Вел точно знает, как выглядит его собственное лицо, когда он ждет удара.       И это оно.       — Что это значит? — Глупо спрашивает он.       Юный Валентино смеется.       — Не тупи, — весело говорит он, — ты знаешь, что я имею в виду.       Вел слышит звон и действительно не понимает, звучит ли он в его голове или на самом деле. Все, что он знает, это то, что его зрение сузилось до самодовольных голубых глаз, припухших губ, раскрасневшихся щек. Эта картина, лихорадочный блеск в глазах, поздний вечер, причина, мнимая причина — от всего этого ему становится не по себе.       — Что это значит? — Он повторяет чуть более настойчиво, и Валентино фыркает, закатывая глаза.       — Что, с возрастом я стал ханжой? Ты знаешь, о чем я говорю. И я знал, что ты разозлишься, но, эй, однажды ты сделал то же самое. Так почему ты выглядишь таким…       Он замолкает, и Вел понимает, что на этот раз он имеет в виду замешательство. В его голосе слышится ликование от того, что он застал кого-то врасплох, но в то же время он выглядит озадаченным. Как будто это не совсем та реакция, которую он ожидал.       — Ты… ты…       Вел сглатывает. Зажмуривает глаза, и его глупое воображение тут же рисует образы. Марк и Валентино, но не он, а тот, который помоложе. Большие руки перебирают пушистые волосы, этот неприятный смешок, проглоченный юношеским ртом. Худощавая фигура, смягченная юностью, склонилась прямо над Марком, когда они…-       — Что ты имеешь в виду? — Вел спрашивает в третий раз, более жалобно, ярость сжимает ему горло. И в этот момент ему кажется, что молодой Валентино начинает понимать. Самодовольство немного поблекло, раздражающий изгиб бровей исчез. И все, что осталось, — это большие голубые глаза, смотрящие на него с недоверием в каждой черточке.       Тишина. Вела трясет. Вела сильно трясёт, в голове у него крутятся эти образы, и всё, что он делает, — это ищет какую-нибудь отметину на шее своего юного «я», чтобы получить доказательство, и в отчаянии думает, что, когда он её найдёт, он может потерять себя после стольких лет, когда он держал всё в себе.       — Нет, — медленно произносит молодой человек, — быть не может. Этого не может быть.       Вел зажмуривается от этих слов и пятится назад, пока не упирается спиной в стену. Ему становится дурно. Он проклинает тот момент, когда на трассе появилась его молодая версия, проклинает ту секунду в которую тот впервые увидел Марка и выглядел немного ошарашенным, проклинает все на свете. Потому что как, черт возьми, он теперь должен с этим справиться?       — Исчезни, — приказывает он так решительно, как только может. Это больше похоже на мольбу, и он просит тьму поглотить его целиком.       — Это не возможно.       — Как ты посмел, как… — он обрывает себя на полуслове, когда понимает как звучит. Паникующий, сбитый с толку, не правильный… и брошенный. Оставленный позади. В его голосе слышится такая обида, которая возникает только от настоящей боли.       Трахались. Трахались. Они…трахались.       — Как такое возможно? — спрашивает молодой Валентино, подходя ближе, и Вел отстраняется, насколько это возможно, и качает головой, потому что его сейчас стошнит, и всё, что у него есть, — это его глупое воображение и то, как Валентино смотрит на него с чем-то вроде ужаса на лице, но с оттенком жестокого недоверия и осознания.       Это слово внезапно кажется таким незначительным. Потому что Вел смотрит на свою младшую версию, которая спала с Марком Маркесом. И все плохое, что пульсирует у него в груди, крепко обматывает и запечатывает красный бант оттенка Дукати, превращая в одну единственную эмоцию.       Ревность. Вел ревнует. Осознание этого, пожалуй, самое ужасное, потому что он не испытывает отвращения, не остается ничего, кроме удушающего ощущения в лёгких и злобного голоса в голове, который шипит: «Почему не я?»       — Ты никогда… вы двое никогда не были… — Юный Валентино замолкает, его голос скрипит, он все еще не верит своим ушам. Вел не смотрит на него, не может, потому что как он может видеть эти глаза и эти руки и не искать повсюду следов Марка? Как он может смириться, если увидит у младшей версии что-то подобное?       — Нет, — в конце концов шипит Вел, — я никогда с ним не трахался.       — Я не собирался говорить «трахался», — тут же выплевывает Валентино, словно ругательство, с искаженным лицом, — Я не собирался говорить это таким образом. Потому что я видел, как ты смотришь на него. У нас был секс со многими людьми. Очень много. Но это ощущается совсем по другому.       Вел понимает, действительно понимает, что значило это маленькое заявление. Понимает так же, как понимал все те взгляды полученные от Хорхе, Дани, Уччо или любого другого, кто был рядом с ним в 2013, 2014 и даже 2015 годах. Но он не может думать об этом прямо сейчас. Он не может думать о том, что всегда был на виду у всех, даже в этом отношении. Он не может думать о том, насколько глубока эта ужасающая ревность.       — Нет, — повторяет он, — нет, этого тоже не было. Мы никогда…нет.       Это почти забавно — то как он наконец сбил с толку молодого себя впервые с момента, как тот появился здесь. Голубые глаза смотрят на него снизу вверх, по-детски растерянно, и все, что видит Вел, — это Марк, Марк, Марк. Его пальцы зарываются в волосы Валентино, порочный рот мягко округляется, греховный позвоночник выгибается, дыхание вырывается с тихими звуками, на коже остаются засосы, потому что Вел всегда оставляет после себя фиолетовые синяки, которые расползаются вверх по шее того, с кем он спит, всегда. И у этого Валентино они были. У этого Валентино.       Но не у него.       — Ну что, — наконец произносит Валентино, его глаза все еще широко раскрыты, но губы сжаты в напряженную, почти решительную линию, — хочешь, что бы я описал каково это? Как он звучал, как выглядел, как ощущался? Ты ведь не вспомнишь этого, правильно? Но я по крайне мере могу помочь тебе понять как это было бы.       Он выходит из себя и в мгновение ока хватает Валентино за рубашку, слегка приподнимает его и рычит ему в лицо какое-то ругательство. Это заставляет молодого человека сухо рассмеяться, и он отвечает тем же, но более дразнящим тоном, как будто знает, что он чувствует, как будто ощущает кипящую в душе Вела злость и понимает её причину.       — Я ненавижу тебя, — выдыхает он, — ненавижу, ненавижу, ненавижу.       — Так же, как ты ненавидишь его, верно? — Бормочет Валентино.       — Да, — выплёвывает он, а юноша смеётся, смеётся и смеётся. Вел отпускает его, отталкивает и смотрит, как тот падает на диван, раскинув руки и ноги, как делает всегда, как Вел делал всегда. Посещает безумная мысль что, возможно, ему стоит извиниться перед Сете или Бьяджи, безумная мысль, что они заслужили хотя бы по одному удару в ответ. Безумная мысль, безумная мысль, безумная мысль, все безумное сейчас. Может, так было всегда.       — Когда я предложил, ну, знаешь, он был только за. Сказал, что знает, как ты отреагируешь, но ему было все равно. Сказал, что это будет весело. Сказал, что ты такой очевидный ублюдок, что ему смешно от этого. Еще одна игра, которую можно сунуть прямо в твое старое морщинестое лицо.       Вел чувствует, как у него сжимается в груди, и что-то горячее щиплет глаза от унижения, смешанного с болью во всем теле.       — Он все еще в своем моторхоуму, ну, знаешь? Я оставил его там одного, когда он, типа, еще в себя пришел, — говорит Валентино, и его слова и голос, как остро заточенный нож, вонзаются прямо в живот. — Я планировал вернуться через пару секунд, остаться на ночь и все такое, позавтракать вместе, сюда заскочил просто за гондонами, подумал, может у тебя они есть, и он сказал…       Вел хватает его за руку и вытаскивает из моторхоума не дав договорить, игнорируя раскатистый смех и тот факт, что играет мелкому себе на руку, по тому что идея о том что у Валентино все было и не раз — это уже слишком.       До того, как все пошло прахом, до того, как Вел выбросил все, что у них было, в шредер, он часто представлял себе подобные вещи. Мило провести время с Марком в его моторхоуме, заснуть у него на груди, проснуться от смеха над ухом и теплого прикосновения кожи. Иногда по ночам, когда ему становится плохо, он просыпается с этими образами проигрывающимися у него в голове, даже сейчас. И все, что он может чувствовать, это сожаление.       Но не они сейчас крутятся у него в голове. Нет — это рев слов Валентино эхом отражающийся внутри и острая боль от того что Марк знает.       Он знает, где находится моторхоум испанца. Всегда знал, даже после всего, и вот он уже стучит кулаком в безликую серую дверь, прежде чем вернется его рассудок, бурля и стеная эхом в мозгу, все так же сжимая гладкую и молодую плоть самого себя из 2004го в мозолистых руках. И на секунду взгляд фиксируется на контрасте между его собственно кожей — морщинистой и старой — и молодой и мягкой кожей Валентино. Может быть, это то, что предпочитает Марк, трогательно думает он. Может быть, именно поэтому ему никогда…       Он бьет кулаком по двери снова, и снова, и снова, и снова.       Она распахивается.       — Что тут, черт возьми… Валентино?       Марк моргает, глядя на него — лицо покрытом отпечатками от складок подушки, глаза мутные, одет в футболку и боксеры. На долю секунды Вел замирает, немного растерявшись. Он никогда раньше не видел Марка таким — расслабленным и сонным. Он никогда этого не видел, но ему это снилось.       — Ах, — выдыхает он, затем слышит, как Валентино тихонько хихикает, и вспоминает, зачем они здесь. И всё это нахлынуло вновь.       — Думаешь это забавно? — выплевывает он, и Марк удивленно поднимает бровь.       — …Прости, что?       — У тебя есть титул чемпиона, тебе пренадлежит рекорд, в конце концов, ты победишь меня, в конечном итоге, ты получешь все это, потому что ты просто настолько хорош.       Пауза. Шорох. Марк потирает лицо и резко выдыхает.       — Спасибо, наверное, но немного странно слышать это от…       — Тебе обязательно нужно было ткнуть меня в это лицом? Всадить нож поглубже убив меня еще раз? Что с тобой такое, что ты ненавидишь меня на столько сильно? Нет, я знал, что это так, но думал, что даже ты не будешь… Я думал, что даже ты не будешь таким жестоким. Глупо, наверно. Ты всегда был чудовищем.       В этот момент он встряхивает Валентино, и взгляд Марка устремляется на него, озаряясь чем-то вроде беспокойства, и это становится последней каплей. Вел отталкивает парня, прячет за спину, пока тот не скрывается из виду, и подходит ближе, возвышаясь над Марком. Вдыхает его запах и наблюдает за тем, как сонливость испанского гонщика берет верх над всем остальным и мгновенно сбивает его с толку. Расчётливость исчезает, и лёгкое возбуждение от того, что Вел не видит ничего, кроме усталого недоумения, едва ли успокаивает его. Он продолжает.       — Чтож, отличная работа, — выпаливает он с безумной улыбкой, — у тебя получилось. Я… Я… почему он? Ты мог заполучить кого угодно, ты мог получить любого пацана из академии только предложив и это бы ранило меня, но он? Ты знал, что для меня будет хуже всего — видеть, как он получает это, видеть себя, но моложе, быстрее и лучше? Ты знал? Неужели я настолько предсказуем, неужели я настолько очевиден?       «Марк выглядит таким милым», глупо думает он, тяжело дыша. Под таким углом его глаза кажутся еще больше, а тусклый свет смягчает его скулы. И они сейчас так близко друг другу, как не были на протяжении многих лет. Вел может ощутить этот эффект. То, как слабеет его тело, то, как он не может контролировать то, что говорит. Впрочем, так было всегда. И он ненавидит это.       — Когда ты трахался с ним, тебе хотя бы понравилось? — прошептал он подняв руку и нежно положив ее на щеку Марка, наблюдая за тем как подрагивают его ресницы, за тем как напрягается его лицо.       — Ты хотя бы насладился процессом? Или же это была просто игра? Знали ли ты, что, услышав его слова… Знали ли ты, как много они во мне уничтожат? Ты сделал это, чтобы ранить меня?       Прохладный ветерок едва касается разгорячённых щёк Вела. Он весь в поту, по его венам течёт лава, но это не так страшно, как сверхновая, которую он держит в руках, не так страшно, как тепло лица Марка под его пальцами, которого он касается впервые за много лет. В его голове снова запускается счетчик, и его он тоже ненавидит.       Марк знает. Он всегда приходил в ужас от мысли, что Марк узнает. Вел слаб, и всегда был таким, когда дело касалось его, но он годами молился о том, чтобы никто не увидел, насколько он слаб.       Но Марк знает. Он знает достаточно что бы отчетливо понимать куда ударить побольнее. От этой мысли голос Вела становится тише, и следующие слова он произносит едва слышно.       — Ты дал ему то, что я никогда не смогу получить, то о чем я мечтал даже в моменты, когда ненавидел тебя сильнее всего. И я не знаю кого я призираю за это больше — тебя или его.       Тишина. Вел вдыхает, пытается глотнуть прохладного воздуха, но ничего не чувствует. Валентино позади него, Марк впереди, тяжесть всех эмоций давит на плечи. Он не думает что, сможет оправиться от этого. Как он мог? Он выдавливает из себя смешок, и смех этот звучит печально.       - Валентино… — начинает Марк тихим голосом, не сводя с него глаз. Он всегда такой красивый, а кожа у него нежная. Она все такая же гладкая, как и была. Конечно, он стал старше, и у него появились морщинки, но он по-прежнему прекрасен. Это ещё одна вещь, которую ненавидит Вел — его красота.       Он проводит пальцем по щеке, немног удивляется и пытается снова разозлиться. Но все, что остаётся это боль. Марк наконец-то победил, Марк наконец-то это сделал. И, может быть, это конец, может теперь Вел наконец-то по настоящему сможет отпустить ситуацию, но он не верит, что это сработает, не верит, даже что это поможет ему, потому что он был в ловушке годами и…       - О чем, черт возьми, ты говоришь? В последнее время я ни с кем не спал.       Вел замирает от слов Марка. Пристально смотрит. Осмысливает сказанное, а затем пытается найти в этом обман, ложь, притворство, игру и ничего не находит. Марк выглядит… смущенно. Щеки Марка красные, тело теплое, он часто моргает, на шее у него нет следов, и в глубине моторхоума Маркеса Вел слышит голос, похожий на голос Алекса, который спрашивает, что происходит.       Валентино сказал, что Марк был один.       Позади него раздается нервный смешок, в котором слышится веселье, облегчение и что-то знакомое, потому что это его смех. И медленно, не убирая руки с щеки Марка, Вел оборачивается и видит широкую ухмылку и торжествующий взгляд, перебегающий с одного на второго.       — Думаю теперь вам есть о чем поговорить, не?       Затем Валентино Росси, молодой и красивый, с кудрявыми волосами и безмятежным лицом, подмигивает, как дьявол, и в мгновение ока растворяется в воздухе. Последнее, что видит Вел, — это улыбка, как у чеширского кота, и вызывающий взгляд его собственных голубых глаз. Он смутно узнаёт это выражение.       Он некоторое время смотрит в пустоту, и в голове у него крутится мысль о том, что его обвели вокруг пальца. Ему становится ещё жарче, но он стоит неподвижно, прокручивая в голове всё, что он чуть ли не выкрикнул Марку несколько секунд назад, снова и снова осознавая, что, чёрт возьми, он чуть ли не вцепился в глотку испанскому наезднику, что, чёрт возьми, он сделал все таким возмутительно очевидным. Если Марк и не знал раньше, то теперь знает.       — Валентино?       Блять.