Decalcomania

Тэхен понимает все с первого раза, когда в ответ его протянутой руке Чонгук делает вид, что не заметил, и продолжает идти дальше, как ни в чем не бывало. Понимает, когда перестает ловить на себе случайные взгляды младшего, залипшего на его лице посреди интервью, пропуская сквозь себя вопросы ведущего, потому что все его внимание сконцентрировано совершенно на другом человеке. Больше — нет. Он не смотрит на него, не касается его, говорит только по необходимости, иногда даже не отыгрывая прописанные стаффом сценки с «любимыми доброй частью фанатов вигуками», и по его лицу видно, что взаимодействия с Тэхеном ему в тягость. Он наигрался. Наигрался в этот фансервис, в это сраное гейское братство, в это таскание Тэхена на руках, когда после семи подряд песен уже все конечности отваливаются из-за сложной хореографии, мокрая одежда в кожу въедается отвратительно настойчиво и язык отсохший на плечо закинуть хочется, ведь BTS должны держать планку, мать его, а тут сверху еще и липкий потный Ким прыгает, будто весит от силы 40 килограмм. Наигрался в эти их непонятные отношения, которые вышли за пределы сцены давно уже, причем так естественно и беспардонно, будто два целующихся парня в тесной гримерке — это самое распространенное и безобидное, что можно встретить в ультраконсервативной и чопорной Корее. Он потерялся в этих двух крайностях своего образа, где на сцене надо светить прессом, раскидывать всех направо и налево в играх на всех шоу, ведь «Чонгуки у нас очень сильный и накаченный», а по ночам приглушенно стонать в наволочку, пока Тэхен чертовски хорошо вытрахивает из него всю лишнюю ненужную херню, днями съедающую больную голову. Серьезно, у здорового-то человека мозг активен даже ночью, а у СДВГшника Чонгука эта машина сраная вообще работает будто за всех остальных шестерых мемберов 24/7, и вот только когда он в очередной раз непрофессионально раздвигает ноги перед Кимом, его мозг наконец отключается, целиком отдаваясь физическим ощущениям, которые он больше ничем не может заменить. Он спит — ему снятся ублюдско-яркие эпилептические сны, утром думает о плане на день, днем думает о соблюдении расписания, обеде, новостях, повторяет про себя хореографию, тексты их песен, вспоминает какие-то рандомные слова, которые никогда в жизни не использовал и использовать не собирается, какие-то ситуации, произошедшие бог знает когда и бог знает зачем, сюжет игры, в которую играл его одноклассник в средней школе; его работающий на сраном перпетум мобиле ассоциативный ряд клубком колючих шерстяных ниток беспрерывно наматывает одну незначительную и совершенно аморфную тему на другую, еще более незначительную и тупую, на которую нормальный человек бы почесал репу и плюнул или просто загуглил, но Чонгук всю неделю будет ломать голову над тем, почему пипидастр так смешно называется, параллельно думая еще о куче всякой хрени. В дебютные времена, когда маленький и неуверенный в себе Чон изводил себя настолько, что не мог уснуть, Тэхен лез к нему под одеяло и успокаивал кипящий разум теплом своего дыхания и звуком биения сердца. Идейно сейчас ничего не изменилось, но есть один нюанс. И он искренне думал, что это не зайдет так далеко — вот пройдет пубертат, и они прекратят эти свои непонятные слюнявые мутки, вот стукнет ему за двадцать, станет он «взрослым» и снова будет стыдливо дрочить на светлый образ Айю, прекрасной и милой женщины, а не ломать себе поясницу под весом нихуя не сорокакилограммового Кима. Вообще, он любит Тэхена. Этот человек много сделал для Чонгука, для формирования его личности, для освобождения от оков подростковой неуверенности, давления агентства и фанатов, ярких софитов на огромной блестящей сцене, на которой Чон зачастую до сих пор чувствует себя несоизмеримо крошечным и неприметным, будто пылинка, которую стафф забыл смахнуть вонючей половой тряпкой. Он любит Тэхена, потому что тот помог ему раскрыть все грани его личности, не дав полностью увязнуть в этом маскараде сценических образов и стать очередным «персонажем», идеальной, но бездушной картинкой без имени и истории. Иногда Чонгук думает о том, каким бы он был, если бы так и не стал участником группы — что бы из себя представлял обычный никому не известный маленький Чон Чонгук из Пусана, который всю свою школьную жизнь ссался кипятком и одновременно покрывался холодным потом при мысли о противоположном поле и отрицал хоть какие-то попытки самовыражения во внешнем виде, потому что среди обычной челяди в Корее быть ярким и «не таким» не принято. Иногда он думает и о том, каким бы он был, дебютировав сольно или в другом коллективе, где нет заботливых Сокджина, Намджуна и других хенов, которые смотрели на него полными умиления глазами и осознавали, что этот не огранённый еще алмаз — сосунок сопливый, который ближайший год, как минимум, должен хотя бы не свалиться в обморок на сцене — и они все сделали для его поддержки. Индустрия сожрала бы его со всеми загонами и навязчивыми мыслями, если бы не эти шесть парней, на самом деле не сильно старше и уж тем более не сильно опытнее. Да, Чонгук любит Тэхена, потому что этот хен для него является источником вечного вдохновения и восхищения. Одевается, как ему хочется, не обращая внимания на глупые предрассудки, не боится проявлять свои искренние эмоции: плакать на людях (чего сам Чонгук до сих пор не может себе позволить и сдерживается до последнего) или даже уходить с красной дорожки, если его оскорбило отношение интервьюера (воспитанный Чонгук и тут бы подавился, но схавал и просто улыбнулся). Он открытый, интересный, очаровательный, харизматичный, обаятельный, бесконечно добрый, веселый… Да и вообще, Тэхен просто чертовски красивый. Назовите Чонгука сраным лукистом, но когда он смотрит на парня и понимает, что его трахает вот этот апогей гения ренессанского скульптора, дышать становиться чуть-чуть легче. Совсем чуть-чуть, потому что Чону натурально страшно от того, куда все это может их завести. Куда это может завести его, потому что Тэхена, кажется, совсем не парит происходящее — умение абстрагироваться от второстепенного дерьма и не придавать внимания каким-то простым и понятным вещам, никак не мешавшим ему жить, было еще одной из прекрасных черт Кима, которая помогала ему на протяжение всей карьеры и могла бы здорово помочь Чонгуку, если бы он не трепетал над каждой абортированной его сознанием мыслью. Они не обговаривали это все особо, потому что между ними было понимание на каком-то субклеточном уровне, когда ни пространные объяснения, не имеющие какого-то четкого вывода, ни строгие определения, загоняющие какое-либо понятие в жесткие рамки, порой не имеют никакого смысла. По крайней мере, так им казалось в 16-18 лет, когда было много проблем и все протекало совсем не так сказочно и гладко, как описывается в успешных историях популярных артистов на страницах википедии, и каждый альбом писался, как последний, а агентство рвало волосы со всех возможных мест и шло на самые отчаянные и нелепые меры для продвижения группы. Тогда их смазанные, совсем неумелые, но такие искренние поцелуи на полу маленькой уродливой спальни общежития были спасательным кругом, уголком тепла и безопасности в сравнении с тем, что происходило за дверьми комнаты, потому что обоим в какой-то момент показалось, что это самый удобный и верный способ поддержать друг друга и получить жизненно необходимую порцию быстрого дофамина. Со временем движения становились увереннее и раскованнее, и для той же дозы удовольствия уже требовался сверхпороговый стимул, но, как известно, организм адаптируется под множество изменений, особенно если процесс протекает плавно — и Чонгук не придал большого значения тому, что после первого выступления с DNA, после того, как они столько раз хватались за руки на репетициях и, глядя друг другу в глаза, пели строки о какой-то там судьбоносной встрече и любви, их отношения в итоге окончательно перетекли в горизонтальную плоскость. Это было странно, неловко, словно они снова подростки какие-то, и скомкано, но та граница, давно уже пересеченная, но все еще жалко виднеющаяся где-то вдали и молящая о пощаде, была окончательно стерта за одну ночь, когда Чон впервые в жизни ощутил невесомую звенящую тишину в своей голове. На смену череде неудач и отсчета дней до роспуска группы пришла оглушительная популярность и признание, но идейно ничего не изменилось — напряжения стало только больше, а пристальные взгляды миллиона вездесущих глаз требовали более тщательного внимания к своему идеальному образу и репутации. Тэхен был достаточно эмоционально зрелым и сознательным, чтобы не пытаться строить из себя что-то и относительно спокойно балансировать между V из BTS и Ким Тэхеном, ведь, на самом деле, его сценический образ не так уж и сильно отличался от его «обычной» личности, и конфликту попросту неоткуда было взяться — ему даже нравилась эта возможность проявлять себя с разных сторон, каждый раз находить что-то новое в своем вот этом альтер-эго, которое, оказывается, толпу фанатов со сцены всего лишь одним взглядом из-под опущенных ресниц завести может, одним движением пальцев вызвать восхищенные визги, слышные даже с самых отдаленных уголков стадиона; Чонгук оказался не готов к такому. Он не заметил, как медленно его крыло от несоответствия его экранного образа крутого плейбоя ему настоящему — все еще стеснительному, все еще порой слишком зажатому, предпочитающему одиночество, чересчур вежливому и правильному, — пока одним прекрасным утром не увидел в отражении зеркала такое красивое, словно маленький космос, но такое инородное багровое пятно у себя на ключице, любовно оставленное Тэхеном, всегда охотно идущим на поводу своих безумных идей, нарушающим абсолютно любые правила, если есть хотя бы малейшая вероятность сделать это незаметно — затереть всеми возможными тоналками и консиллерами. Чон тогда еле подавил в себе желание разбить это чертово зеркало. Он и так всегда пиздел без умолку у себя в голове, а теперь там поселилось целых два Чонгука, транслирующих абсолютно разные мысли: один хотел привычно спрятаться от всего мира, скрыться за широкой спиной лидера, побесить Юнги, когда тот проводит эфир, и в любой момент убежать, другой — разнести стадионы в клочья, раскачаться до такого состояния, чтобы ему отдельную сцену выделяли, потому что на одной с остальными участниками он не поместится просто, всего себя наизнанку вывернуть и показать не верившим в них идиотам, кто здесь главный. Часть его наконец искренне поверила в себя, в то, что он может быть хорошим певцом, отличным танцором, что он может привлекать внимание, в том числе противоположного пола, и их вот эти вот отношения с Тэхеном, будто откидывающие каждый раз на несколько лет в прошлое, когда он весь был пугливым и зажатым мальчиком, вызывали слишком сильные смешанные чувства. Чонгук был неопытным в такого рода вещах и не понимал, почему эта часть его так кричала о том, что секс с другим парнем, да еще и, о боже, в нижней позиции, — что-то противоестественное и неприемлемое на данном этапе жизни, а потому пытался придумать хоть какие-то оправдания. Получалось плохо, но он старался, потому что этот странный необъяснимый дискомфорт буквально съедал его изнутри. Чонгук любил Тэхена, всегда любил, но он хотел большего, а в этой громадной, построенной на психических расстройствах артистов и запахе больших денег машине под названием корейская музыкальная индустрия, не хотеть большего автоматически приравнивается к поражению. И вот ему уже далеко за двадцать, мемберы потихоньку отваливаются в армию, совместная деятельность с каждым разом становится все короче, появляется больше времени, не полностью свободного, конечно, но с возможностью уделить чуть больше внимания себе любимому, и Чонгук все чаще просыпается с мыслью, что наконец наступил идеальный момент для того, чтобы расставить все точки над i в их с Тэхеном отношениях. Пока только с мыслью. Если бы Ким знал, что происходит в голове младшего, он бы сначала рассмеялся, а потом расплакался. Чонгук ненавидит полумеры, он всегда хочет быть правым, первым, победителем, Тэхен — ненавидит делить мир на черное и белое, но, несмотря на это, они все равно всегда были «вместе». У Тэхена иногда тоже какая-то его розовая вата все мозги застилает, а от проницательности и маниакального желания вечно анализировать все вокруг и следа не остается, поэтому он искренне радовался, когда впервые увидел в глазах Чона уверенность в себе и непреодолимое желание двигаться дальше, без страха, сожаления и прочих «но». Он не знал, что у псевдо-повзрослевшего придурка две сущности в виде гномиков борются внутри из-за какой-то херни, которую тот сам себе в очередной раз надумал в каком-то полукоматозном состоянии и даже успел расписать все плюсы и минусы, решив все за них обоих. Если бы Тэхен был на его месте, то выбрал бы все и сразу, потому что вот это вот «хотеть большего» Чонгука в понимании Кима — абсолютная срань, которой младший снова себя только ограничивает и в рамки загоняет. Все вот эти вот «друзья», «любовники» и прочие придуманные кем-то термины, жестко отделяющие одно понятие от другого, абсолютно никчемные, примитивные и зачастую чисто физически не могут быть наложены на реальную комплексную картину жизни, и Тэхен почему-то был уверен, что парень считает также, но мозг Чонгука снова выдал свой любимый кульбит с тщательным пережевыванием любого говна, до которого только можно дотянуться, и подкинул ему идею бросить одно, чтобы полностью сконцентрироваться на другом. В какой-то степени это могло бы стать очень даже жизнеспособной стратегией, если бы крутому и мужественному Чонгуку хватило смелости довести дело до конца, а не молча исчезнуть на несколько месяцев, растворившись в расписании съемок для брендов и других мероприятий. Возможно, Тэхен тоже был в чем-то не прав. Возможно, все же стоило поговорить с младшим в свое время, и не в свое время, и в любое другое, чтобы донести, нет, вдолбить ему информацию единственным понятным, проверенным и рабочим способом — долгими-долгими душевными разговорами и монотонным анализом каждого утверждения, чтобы голос Тэхена смог пробиться через кучу пыльных слоев каких-то кривых допотопных установок в чужой башке. Вообще-то Ким зарекся так делать, когда Чону исполнилось 18 — как будто пора было дать ему свободу воли и возможность самому выбирать, во что ему верить, а во что — нет, а не убеждать закомплексованного парня в том, что половина ярлыков, что он сам и вот это абстрактное «общество» навесило на образ Чон Чонгука — пресная и взятая с пустого места хуйня, которую нужно выкинуть по-хорошему и дезинфекцию тщательную провести, чтобы никогда больше вот этих мыслей о «приемлемом» и «неприемлемом» не возникало. Но кто такой Тэхен, по сути, чтобы советы раздавать? Сам же и сказал: не то «друг», не то «любовник», не сильно старше, не сильно опытнее — такой же придурок, только с другими базовыми настройками, из-за которых Киму принимать себя намного проще и жить куда легче. Поэтому, когда Чонгук заметно отдаляется от него, он довольно быстро догадывается, что к чему, но виду старается не подавать и лишь мысленно жмет плечами — не у всех сказок бывает хороший конец, особенно если читать братьев Гримм в оригинале. Вообще-то, ему на стену лезть хочется от этой резкой смены правил игры под названием «какие-либо отношения с Чон Чонгуком», но Тэхен слишком гордый, чтобы признать это даже самому себе. Он уже неиронично поплакал в ванной под «Hello» Адель, успел несколько раз загнаться еще в каких-то абсолютно случайных локациях, долго-долго смотрел в зеркало, пытаясь на дне своих карих глаз найти что-то, что могло отпугнуть, даже, лучше сказать, отвратить Чонгука от него, но так и не смог прийти к какому-то единому вменяемому ответу. Все-таки они и «друзья», и «любовники», и вообще одни из самых близких людей друг для друга, но сухие односложные ответы на сообщения раз в два дня уныло подсвечивают экран телефона, на котором стоит их совместное фото, напоминая о том, что сейчас в жизни, кажется, не только Тэхена, но и всего фандома, когда эта срань вскроется, происходит что-то эпохальное и, пожалуй, кошмарное. Забитое расписание не помогает, изматывая лишь больше, и Тэхен, как бы жалко это не звучало, сам превращается в Чонгука, наяривающего на каждую проскочившую в его голове мутню каждую секунду каждого дня — силится понять, когда все пошло по пизде, почему не заметил, почему не поговорили, да и что он вообще мог бы ему сказать. И когда на очередном позорном, впервые за долгое время совместном шоу им вручают сценарии к одной из сцен разговора, обоим хочется проломить череп тому, кто придумал это словоблудие, не постеснялся изрыгнуть его из себя, письменный вид придать и торжественно всучить парням в руки. Нет, агентство никогда не упускало возможности хайпануть на своей самой популярной парочке, да они и сами раньше прикалывались друг над другом — чего только стоит провокационный вопрос Чонгука, когда тот спросил, кого бы Тэхен выбрал: его или какого-то там своего друга-актера. Вот это бы все развалились на атомы, если бы Ким тогда назвал имя друга. Но сейчас, когда оба держат в руках этот набросок диалога и нервно переглядываются, Чонгук думает, как ближайший час будет нервно выдавливать из себя все свои жалкие навыки актерского мастерства, а Тэхен жалеет, что приехал на это идиотское шоу и что вообще знает корейский алфавит, потому что хочется глаза с мылом помыть. Все же раньше их фансервис был безобиднее и лучше, трава зеленее и воздух чище. И вот взрослый, высокий и широкий Чонгук сидит перед оператором и с каким-то видом то ли недовольного, то ли смущенного ребенка говорит о том, как ему последнее время неловко рядом с Тэхеном. По сути, он даже не играет, но в добром здравии и трезвом уме никогда бы не произнес эту сопливую хуйню на камеру — сгорел бы от стыда, чем он сейчас и занимается у себя в душе, активно сопротивляясь желанию перевернуть стул, на котором сидит. Вот «ничего не подозревающий» Чимин шутит про свидание, когда приводит Чонгука к Тэхену и всю дорогу старается не смотреть на лицо младшего, чтобы не рассмеяться от его уставшей и агрессивной гримасы. Вот Ким напряженно сидит на другом таком же сраном стуле, как бухой охранник богом забытой чулочной фабрики в ночную смену: не понимая, что он вообще тут забыл, без эмоций, инициативы и желания существовать в данный момент времени, вот Чон садится напротив с таким же настроением — они впервые за последнее время остаются вдвоем, если не считать камеры и операторов, которые смотрят на них, как на цирковых обезьянок в смешных тюбетейках — с каким-то маниакальным ожиданием и предвкушением. Они никогда не говорили так открыто и при этом так фальшиво на всеобщее обозрение о «своих» отношениях, которые, вишенкой на торте всего этого Босховского корабля дураков, были прописаны на сраном одном листке бумаги формата А4. Как бы Чонгук к этому сейчас не относился, для него связь с Тэхеном была практически сакральной, и сидеть пиздеть с умным видом, задавать ему какие-то тупорылые вопросы о том, скучает ли он по фанатам, раздавать хуевые философские советы — казалось чем-то противоестественным и оскверняющим все оставшееся светлое, что можно было осквернить. Видеть его абсолютно пустой взгляд напротив — еще хуже, понимать, как ему сейчас невыносимо тошно отвечать притворством на притворство — больно, и Чонгук себя в моменте самым настоящим мудаком ощущает, заплевавшим мягкую и теплую душу Тэхена, хотя сценарий этот ублюдский не он писал и тоже видел впервые. Ей-богу, лучше бы как в старые добрые времена просто хлопнул его по заднице или взял на руки. Если потом на конечный результат еще налепят нелепые субтитры и комментарии — он удалит нахуй все свои соцсети и аккаунты, чтобы нигде не натыкаться на этот позор. Тэхен не удивляется совсем, когда после мучительно долгой, кажется, бесконечной съемки младший идет откисать в ванную, а потом сразу на кухню — резко ныряет в холодильник, доставая соджу и ударяясь затылком о дверцу, и Киму, честно говоря, хочется просто мерзко похихикать с этого всего дерьма. Ему вообще плевать сейчас и на съемки эти, и на Чонгука — он чувствует себя публично облитым грязью с головы до ног, снова ощущает вот это липкое, навсегда прицепившееся к нему клеймо «кринжового чудика», которым каждый (не)уважающий себя закомплексованный неудачник пытался пристыдить Тэхена, чтобы увидеть в его глазах такой родной и привычный страх быть тем, кем он является, а не тем, кем его хочет видеть общество. И, самое главное, кто это сказал: Чонгук, которому эта чудаковатость в характере старшего всегда нравилась, вызывала искреннее восхищение и зачастую заставляла смеяться до болезненной нехватки воздуха в легких. Конечно, это всего лишь ублюдский сценарий, но Ким все равно даже в самых кошмарных фантазиях не мог себе вообразить, что их первый за долгое время разговор, длящийся больше трех минут, будет вот таким. Тэхен также не удивляется и тому, что Чонгук зовет его посидеть вместе — какая же клишированная срань: «ну давай, бро, напейся и начни лезть ко мне, как в старые добрые, будто ничего не было». Он накидывается быстро, почти не закусывая, старшему предлагает, но тот отказывается — сегодня хотя бы один из них должен остаться в трезвом уме, чтобы стойко перенести пьяный лепет или, на худой конец, не быть выкинутым из окна второго этажа на террасу; кто знает, к чему могут привести настоящие душевные разговоры вне камер, и Тэхен героически готов принять этот удар на себя. Но Чонгук упорно молчит, и Кима начинает это напрягать, потому что по предыдущему опыту понятно стало, что молчание не всегда означает понимание, и для них это не лучшая стратегия. Для «них». Чимин, благоразумно слившийся с интерьером комнаты, смотрит на них с какой-то то ли тоской вселенской, то ли сочувствием, — хер пойми этого всезнающего засранца, — и по-тихому сваливает из дома от греха подальше. В рот он ебал все эти разборки, ему своих скандалов хватает, и Ким искренне благодарен ему за это стратегическое отступление. — Ну что, как тебе сценарий, — Тэхен тут же жалеет, что нарушил тишину, потому что из него сейчас могут вылетать только подъебоны, но пути назад уже нет, — понравилось говорить на камеру о том, как тебе со мной неловко? Наконец ты сказал то, что думаешь, а не то, что продиктовано твоим образом. Ким ждет ответную агрессию, даже хочет ее, жаждет, чтобы наконец выяснить по-человечески все можно было, пусть и вот так очень по-взрослому перекидываясь колкостями, но младший чуть склоняет голову, прячет свои большие глаза за мокрой челкой и теребит татуированные костяшки пальцев, потирая сраную букву V на указательном, пытаясь собрать мысли в кучу — в пьяном состоянии это получалось у него еще хуже, чем обычно. То ли специально так делает, потому что знает, что на Тэхене это всегда работает, то ли уже по привычке, которая, опять же, появилась в основном из-за Тэхена — ведет себя, как провинившийся щенок, чтобы старший точно обратил на него внимание и пожалел. И он жалеет. Жалеет, что в Чонгуке так сильно сидит вот эта привычка жить только под яркими софитами, что даже в каких-то банальных, повседневных и мелких вещах он прибегает к сраному пособию «как должен вести себя айдол: руководство по блевотно-милым жестам и не менее тошнотворной мимике». Знает, что Чонгук из всей их группы тяжелее всего эти переходы от артиста к обычному человеку, если слово «обычный» здесь вообще уместно, совершает, потому что живет так с пятнадцати лет — у него совсем не было, в отличие хотя бы от того же Тэхена или Чимина, времени на то, чтобы построить сначала свою личность, и только потом на нее навесить все эти золотые декорации, но, блять, как же это хуево и жалко выглядит, как же обидно от того, что, кажется, не было никакого толка от его и остальных мемберов попыток сделать взросление Чонгука чуть более здоровым и адекватным. Тэхен обещает себе утром первым же рейсом съебаться обратно в Сеул, потому что еще немного — и он лопнет с оглушительным хлопком прямо на этом шикарном бархатном диване, и пусть завтра Чонгук с похмелья получит свое кармическое наказание в виде отскребания его бренных останков с дорогущей ткани. Кажется, им действительно стало неловко друг с другом, и сейчас, когда волна агрессии начинала потихоньку отступать, когда он снова впервые за долгое время взглянул на своего Чона тем взглядом, которым всегда смотрел только на него — мягко, тепло и с ноткой какого-то умиления и обожания, потому что по-другому на младшего у него смотреть попросту никогда не получалось, Киму стало до противного тошно от осознания того, что они вот так легко и глупо просрали почти десять лет «дружбы» и опустились до того, что об этом даже прознало все агентство и подложило им такое дерьмо под нос. Их отношения не держались на сексе или фансервисе — это всегда было взаимоуважение и поддержка, долгие разговоры обо всем на свете до самого утра, совместные походы в магазин или кафе даже в те редкие дни, когда у них был выходной, который можно было провести порознь и отдохнуть друг от друга. Поэтому Тэхен так не хотел давать им какое-то четкое банальное определение, ограничиваться тупым набором ярлыков, что, мол, вот мы участники одной группы, вот мы собутыльники, друзья, половые партнеры, натяжные потолки, настенные лампы и так далее по бесконечному списку пустых категорий. Они просто были друг у друга, и это всегда казалось более чем достаточно, но Чонгук, видимо, в один момент пресытился и устал от этой неопределенности и «приклеенности», стагнации, а Тэхен недоглядел, откровенно проебался тогда, когда стоило сделать самую очевидную в мире вещь — просто сесть и спокойно во всем разобраться. Но сейчас младший сам не идет на контакт, а Тэхен, честно говоря, заебался уже со всей этой клоунадой под конец дня. Да, завтра первым же рейсом в Сеул — так он думает, когда на часах уже почти час ночи, но Чонгук как ебаный скриммер из пиксельной страшилки появляется в дверях гостевой спальни и топчется на пороге, пытаясь понять, можно ему войти, или нет. Уже можно просить создателя запустить гигантский метеорит из далеких глубин галактики, чтобы человечество наконец повторило судьбу несчастных динозавров? Потому что, кажется, дальше эволюционировать попросту больше некуда — это конечная. — Ты спишь? — Тэхен устало бурчит в подушку что-то нечленораздельное на этот дебильнейший вопрос и поворачивается в сторону парня, — я не могу уснуть. Кима накрывает жесткое дежавю. — Я вижу. Хочется плакать от безысходности. — Можно к тебе? Он невероятным усилием воли проглатывает все колкие комментарии, которые вертятся на языке, и кивает, великодушно поднимая край одеяла, но Чонгук откидывает его полностью и неловко плюхается на чужие ноги, в полутьме шарит руками по плечам старшего и ерзает как блядская мандавошка, дышит глубоко и медленно, касается осторожно, насколько ему позволяет его очевидно невменяемое состояние, коротко вздрагивает, когда Тэхен начинает мягко поглаживать его коленки, чтобы успокоить — это всегда работало. Только кто успокоит самого Тэхена, у которого от таких американских горок снова каша ебаная в голове заваривается, потому что он злиться должен, негодовать, быть недовольным, но у него просто не получается, потому что не остается на всю эту херню ни сил, ни желания, когда младший вот так привычно уже сидит на его бедрах и смотрит внимательно своими пиздец большими черными глазами в душу, хотя на самом деле, — Тэхен уверен, — в мыслях у него сейчас как обычно тоже хаос абсолютный, и ему титанического труда такая концентрация стоит. — Ты сколько еще там бутылок опустошил, дорогой мой, — голос Тэхена на удивление тоже звучит мягко, и Чонгук знает, что такой интонацией он только с ним разговаривает, отчего расслабляется немного и медленно расползающееся тепло где-то в области третьей пары ребер ощущает, — давай спать. — Я не могу. Я не могу перестать думать, — младший наклоняется к нему ближе и утыкается холодным носом в шею, вдыхает аромат чужой бархатной кожи и своего же геля для душа и глупо улыбается этому сочетанию, — о тебе думаю, много-много, о нас с тобой. Мне скучно этот месяц без тебя было. У младшего развязывается язык, как это обычно бывает у сраных интровертов, которые зачастую всегда молча слушают и поддакивают только, а потом, когда находят комфортную для них пару ушей, на которую присесть удобно можно, заткнуться никак не могут. Чонгук рассказывает про съемки в рекламе, про участие в шоу, про приглашения на закрытые вечеринки каких-то брендов, которые ему высылали, и на половину из которых он так и не пошел, потому что терпеть не может такого рода мероприятия, и Тэхен слушает, впитывает в себя чужие впечатления, как губка, потому что это ни в какое сравнение не идет с теми односложными безэмоциональными сообщениями, которыми парень кормил его последнее время. Потому что они оба ужасно соскучились друг по другу. — Я кретин, хен, — младший звучит так неподдельно грустно, что Киму даже смеяться с такой самокритики сейчас кажется каким-то великим злом и приходится сдерживаться, — я боялся, что мне помешать это все может. Нам ведь нельзя отношения заводить, так в контракте прописано, а с тобой это особенно ощущалось чем-то противоестественным. Чонгук долго пытается произнести последнее слово, и старший все же не сдерживает слабый смешок, вызывая ответную улыбку и надутые щеки. — Что? Я заговариваюсь, я пьяный и грустный, мне стыдно, — Чон снова склоняется к чужому лицу и в глаза смотрит долго-долго взглядом своим обезоруживающим, вдруг становясь серьезным, — я очень хочу поговорить с тобой обо всем этом, но трезвым. Не сейчас. Утренний рейс до Сеула отменяется, когда младший наклоняется еще ближе, касаясь щеки Тэхена холодной сталью пирсинга на губе, и ведет носом вверх по скуле, зарываясь лицом в мягкую россыпь волос. Пара таких выкрутасов, еще пара вдохов этого родного запаха чистоты и неуловимого уюта, тепла, исходящего от старшего, еще несколько сантиметров его горячей бронзовой кожи, и Чонгуку кажется, что его душа сможет спокойно покинуть тело и наконец отправиться в невесомость четвертого измерения, сливаясь с бесконечным потоком квантовых частиц в безвременьи необъятного космоса. Градус в крови дает о себе знать, размеренно посылая вдоль конечностей слабые, но монотонные импульсы, и ощущение уже забытой близости наконец наполняет голову кучерявыми белоснежными облаками, вытесняющими большую часть таких неуместных сейчас мыслей — он будто раскачивается на едва ощутимых морских волнах, неосознанно зовет Тэхена и просит держать его крепче, и Тэхен держит, потому что кто он такой, чтобы отказывать его тихому надломленному голосу. Он не дебил последний, конечно, понимает, к чему все идет, потому что еще с самого начала ставку на такой расклад событий сделал, хоть и надеялся избежать этой заезженной хуйни в виде примирительного секса, потому что тут явно больше смирительной рубашкой попахивает, причем для них обоих. Желательно, в раздельных палатах. Тэхен превентивно, без особых усилий, на самом деле, предпринимает попытку скинуть с себя парня, но Чонгук со своей вот этой откуда-то постоянно берущейся силой и энергией перехватывает его запястья и прижимает их по бокам от головы старшего, расплываясь в довольной победной улыбке. — Не-не, я все еще сильнее тебя, — радуется и так светится в темноте комнаты, как будто олимпиаду по тяжелой атлетике выиграл. Или бромистым этидием облился. — Да, Чонгук, ты очень сильный, ты настоящий мужчина, — Тэхен все же не сдерживается и язвит, ибо нехуй так счастливо люминесцировать, когда обездвиживаешь кого-то, кто на десять килограмм тебя меньше, — самый крутой. Он готов поклясться: Чонгук совершенно не воспринимает смысл его слов, когда Тэхен говорит с ним таким голосом, напоминая котов, которым любые гадости можно говорить ласковой интонацией, а они продолжат мурчать под боком. Чон так и делает: кивает с важным видом, будто самую лучшую похвалу в своей жизни услышал, покачивается на чужих бедрах, наконец отпуская руки Тэхена, чтобы упереться в его живот и выгнуться в пояснице, откидывая голову назад. Глаза прикрывает, потому что челка на лоб спадает предательски и совершенно невовремя, мешая смотреть на старшего, который снова ладонями коленки острые поглаживает и чуть выше горячими пальцами ведет, забираясь под ткань шорт и сжимая тонкую кожу на бедрах. У Чонгука голова до сих пор кружится то ли от неприличного количества алкоголя в крови, то ли от этого уже забытого чувства предвкушения и легкой эйфории, то ли от всего и сразу, как его всегда учил Тэхен: если существует опция взять оба варианта, то надо брать оба — и он берет их без остатка, жадно, как должен был сделать еще давно, не раздумывая. Не раздумывать ему, конечно, сложно, невозможно практически, но сейчас в мозгах пусто до состояния идеального вакуума, в котором, разве что, иногда рождаются и тут же умирают маленькие виртуальные частицы мыслей, совсем размытые обрывки и полуфразы, связанные исключительно с одним конкретным человеком. Его ведет, когда старший его за бедра приподнимает и садится удобнее, привлекая парня ближе к себе за его блядски тонкую талию, будто Чонгук не весит ничего, и, господи, как же ему на самом деле нравятся эти крепкие мужские руки на своем теле, как правильно и естественно они выглядят на его выступающих ребрах, как плавит его от этого контраста бронзовой кожи Тэхена на фоне его светлой, настолько, что сейчас он искренне не понимает, почему считал это чем-то инородным и «не вписывающимся» в его образ, почему поставил свое искусственное, придуманное агентством и фанатами «я» выше настоящего, реального Ким Тэхена. — Чонгук, — старший берет в ладони его лицо, и взгляд Чона становится более осознанным, — ты со мной? Чонгук кивает коротко и соскальзывает с чужих бедер, снимает лишнюю одежду с себя и тянется к волшебной, блять, прикроватной тумбочке, в которой просто обязан лежать какой-нибудь классический джентельменский набор и упаковка рафаэлок в придачу. Старший пропускает глупый смешок, когда Чон победно трясет резинкой перед его лицом, так глупо и очаровательно светится снова, как чертова люминесцентная лампочка, и залезает обратно на свое любимое место, изящно перекидывая ногу через парня — Тэхен никогда не мог найти в себе сил оторвать глаз от четких отточенных движений Чонгука на сцене, но еще больше обожает такие моменты, когда вся концентрация младшего сходит на нет и он просто отдает себя процессу, абсолютно переставая контролировать свое тело. Когда трется об его пресс совершенно бездумно и жмется ближе, выгибаясь в пояснице — Тэхен знает, что она ныть у него потом будет, и знает также, что Чонгуку эта тянущая боль какое-то мазохистское удовольствие доставляет, — по плечам его беспорядочно водит, вырисовывая одному ему понятные замысловатые узоры, в губы ему прерывисто выдыхает, когда длинные пальцы старшего в себе чувствует, — они по какой-то странной привычке сейчас всегда оттягивают поцелуи, дразнят друг друга, устраивая негласное соревнование: кто дольше продержится, и обычно первым сдается именно Тэхен, зарывается в темные вьющиеся волосы на затылке и ближе к себе парня привлекает, накрывая изогнутые в довольной ухмылке губы своими. Конечно, Чонгук ведь так любит побеждать, и старший просто физически не может отказать ему в этом безобидном желании. Тэхена самого ведет от такого Чона, который в его взгляде, полном обожания и неприкрытого желания, бесстыдно отражение свое вылавливает, глаза закатывает и улыбается развязно, языком прокручивая свой блядский пирсинг на губе и наблюдая за реакцией старшего из-под опущенных ресниц. Который голову откидывает и стонет высоко и протяжно, насаживаясь на всю длину чужого члена, руки Тэхена с бедер своих скидывает, потому что вообще-то сам хочет контролировать процесс, и не надо держать его, как хрупкую девицу — не сломается. Чонгук на самом деле чувствительный очень, и ему нравится, когда Тэхен его ноги чуть выше колен сжимает, когда волосы на затылке оттягивает до приятного покалывания, губами сережки ловит и покусывает редкие непроколотые участки ушной раковины, обдавая тонкую раскрасневшуюся кожу жарким дыханием; когда по спине, особенно вдоль позвоночника, с нажимом ладонями водит, или когда в талию тонкую пальцами впивается до легкого онемения в боках, глубже входя в податливое подрагивающее тело, охотно принимающее все, что старший ему предлагает — не зря ведь Чонгук в тренажерке стабильно уже на протяжении нескольких лет впахивает, как проклятый, и ему безумно нравится, что Тэхен результатами его работы так нескрываемо наслаждается, педантично уделяя внимание каждому сантиметру рельефного тела. Если бы у Чона сейчас еще осталась хотя бы доля тех крупиц рационального мышления, которое обычно без перерывов и выходных работает, он бы еще тысячу раз назвал себя кретином за эту жалкую попытку самовнушения безразличия к Тэхену. Ко взгляду его восхищенному и полному щемящей нежности, к рукам его безумно красивым и изящным, но при этом крепким, — у чертового Кима сила хвата почему-то даже выше, чем у самого Чонгука, — к его голосу низкому глубокому, которым он ему в первые разы всякие глупости нашептывал по типу «все хорошо, ты молодец, ты прекрасен», и Чон, на самом деле, в следующий раз снова попросит отсыпать ему в уши эту ванильную банальщину, потому что бархатный тембр Тэхена доставляет ему отдельное удовольствие на физическом уровне. Чонгук лицо чужое прекрасное ладонями обхватывает, у него пальцы от растекающейся по венам эйфории подрагивают, но он все равно старается быть осторожным, когда очерчивает контур скул и четкую линию подбородка, лбом своим в его лоб упирается, и они забавно носами сталкиваются, что у Кима улыбку его квадратную чертовски очаровательную вызывает. Еще у него на кончике носа родинка крохотной звездочкой кокетливо красуется, и, Чонгук клянется, если еще хоть раз кому-то придет в голову отвратительная идея ее замазать, он отпиздит этого человека своими же руками. Тэхен весь был одним сплошным произведением искусства, и в первую очередь Чон отпиздил бы самого себя за то, что какой-то кривой своей извилиной догадался попытаться его оттолкнуть. Но сейчас у него в голове пустота долгожданная, белый шум, мерно растекающийся по всей черепной коробке, а перед глазами — самый чудесный человек из всех, кого он когда-либо встречал за свою жизнь, и, наверное, так и ощущается искреннее счастье для настоящего Чон Чонгука.