Элитная игра

Глава 3. Ночной звонок Тишина в пентхаусе Чон Уена была иного качества, чем в библиотеке. Здесь не было давящего величия знаний, лишь холодный, отточенный до совершенства комфорт. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночной город, раскинувшийся внизу россыпью огней, словно перевёрнутое звёздное небо. Внутри царил строгий минимализм: бетонные стены, тёмный дуб пола, мебель угловатых форм, лишённая намёка на уют. Воздух пахл чистотой, дорогим апельсиновым древесным освежителем и едва уловимым запахом одиночества. Уен сидел за монолитным чёрным столом из полированного камня, уткнувшись в светящийся экран ноутбука. Перед ним был открыт отчёт по инвестициям одного из второстепенных семейных фондов — цифры, графики, прогнозы. Работа, которая обычно поглощала его полностью, сегодня не шла. Цифры расплывались перед глазами, мысли возвращались в библиотеку, к тому моменту, когда спина Хонджуна упёрлась в стеллаж, а в его глазах вспыхнула беззащитная ярость. Уен откинулся в кресле, закрыв глаза, пытаясь загнать навязчивый образ обратно в ту клетку, где обычно томились все неподконтрольные чувства. Именно тогда, в густой, нарушаемой лишь тихим гулом климатической системы тишине, зазвонил телефон. Не стандартный звонок, а мелодия видеовызова. Уен открыл глаза, и взгляд его упал на лежавший рядом гаджет. На экране светилось имя: Ким Хонджун. Он замер. Абсолютно. Даже дыхание, казалось, остановилось на секунду. Сердце, предательское и глупое, совершило в груди один сильный, болезненный удар, отозвавшись эхом в висках. Это было физическое ощущение — смесь азарта, предвкушения и чего-то острого, почти болезненного. Он тут же подавил это, заставив лицо принять привычное выражение холодного безразличия. Палец, однако, дрогнул на долю секунды, прежде чем он провёл им по экрану, принимая вызов. Изображение качнулось, сфокусировалось. И Уен увидел его. Лицо Хонджуна заполнило экран. Он держал телефон слишком близко, так что в кадр попали только его глаза, часть носа, скулы и влажные, тёмные пряди волос, беспорядочно упавшие на лоб. Он явно только что умылся или вышел из душа. На его лице не было и следа макияжа — ни тонкого тонального крема, выравнивающего тон, ни подводки, подчёркивающей разрез глаз. Эта нагота была шокирующей. Кожа казалась более бледной, почти прозрачной, с лёгким румянцем на скулах, возможно, от горячей воды. Под глазами лежали тени усталости — лёгкие, сиреневатые полумесяцы. Он был в чём-то тёмном, мягком — вероятно, пижаме или футболке, и ворот отходил, обнажая ключицу, острый выступ кости под тонкой кожей, и начало грудной клетки. Это была интимность, на которую Уен не рассчитывал и к которой не был готов. — О, — произнёс Уен, и его голос прозвучал немного хриплее, чем он хотел. Он быстро прочистил горло, надевая маску язвительности, как доспехи. — Ким Хонджун собственной персоной. В такой поздний час. Что случилось? Не можешь уснуть, мучаясь мыслями о завтрашнем нашем «свидании»? Или просто не хватает моего голоса, чтобы спокойно погрузиться в сон? На экране Хонджун фыркнул — короткий, раздражённый звук. Он отвёл взгляд, и Уен успел заметить, как его глаза, казавшиеся в этот момент огромными без привычной подводки, скользнули куда-то в сторону, за пределы кадра. Он лежал. Это стало понятно по углу обзора и по тому, как на заднем плане виднелась мягкая фактура белых подушек и тёмное изголовье кровати. — Уен, я тут подумал… — начал Хонджун, его голос звучал приглушённо, без обычной стальной брони. — Если ты набирался духа, чтобы отказаться от нашего договора, — Уен намеренно сделал ударение на слове, вкладывая в него весь цинизм сделки, — то зря тратил время. Ты же понимаешь, что условия неизменны. И последствия… Хонджун закатил глаза с такой театральной, преувеличенной выразительностью, что это было видно даже через сжатое цифровое изображение. Длинные, влажные ресницы метнулись вверх, обнажив на миг белок. — Это не договор, — отрезал он, и в его усталом, чуть хрипловатом от вечерней расслабленности голосе внезапно зазвенела знакомая сталь. — Это шантаж. Грубый, неприкрытый шантаж. Давай хотя бы в этом будем честны друг с другом. И я звоню вовсе не за тем, чтобы капитулировать. Уен медленно приподнял бровь. Интерес, острый и живой, кольнул его. Он отодвинул ноутбук, полностью переключив внимание на экран телефона. Прислонился к высокой спинке своего кресла из чёрной кожи, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок азарта. Этот человек, даже будучи прижатым к стенке, пытался сохранить контроль. Это восхищало и безумно раздражало одновременно. — А за чем же, позволь спросить? — протянул Уен, намеренно растягивая слова, давая им прозвучать томно, почти скучающе. — Соскучился? Захотели ночных откровений? На экране Хонджун сделал небольшое движение, будто поправляя подушку под головой. Свет экрана его телефона выхватывал из темноты спальни детали: складку на простыне, контур плеча под мягкой тканью. — Я тут подумал… — повторил он, и теперь в его тоне послышались нотки расчётливости, стратега, оценивающего поле боя. — Ты хочешь, чтобы мы притворились парой. Внезапно. Для всех. Но как это будет выглядеть? Мы — Чон Уен и Ким Хонджун. Мы целый год публично презирали друг друга, соревновались во всём, от оценок до влияния в студсовете. И вдруг — бац! — мы вместе. Это вызовет не просто вопросы, Уен. Это вызовет подозрения. Люди начнут копать. И чем больше они будут копать, тем выше шанс, что кто-то докопается до… настоящих причин. Он умолк, дав словам повиснуть в цифровом пространстве между ними. Уен молчал, обдумывая. Хонджун был чертовски прав. Внезапный союз двух непримиримых соперников выглядел бы как минимум странно. Как максимум — он привлёк бы ненужное внимание, сплетни, расследования. А сплетни в «Горизонте» были валютой, иногда более ценной, чем деньги. — И что ты предлагаешь? — наконец спросил Уен, его голос потерял часть напускной скуки, в нём появился деловой интерес. Он скрестил руки на груди, ожидая подвоха, хитроумного плана бегства. На губах Хонджуна, таких бледных без помады, дрогнуло подобие улыбки. Слабое, усталое, но содержащее в себе тень его обычного, язвительного остроумия. — Ну… — начал он, растягивая слово. — Ты должен начать ухаживать за мной. Добиваться. Публично. Как это и бывает в нормальном мире. Нельзя просто взять и объявить: «О, мы теперь пара». Нужна история. История того, как высокомерный Чон Уен внезапно обнаружил, что не может жить без своего вечного оппонента. Это должно выглядеть как… твое поражение. Твоя слабость. Как будто ты пал жертвой моих неотразимых чар. Уен фыркнул, непроизвольный, почти искренний звук. — Что? Чтобы я, Чон Уен, бегал за кем-то, как паж за своей неприступной дамой? Ты с ума сошёл. Это смешно. Унизительно. — Ну, если не хочешь, то и не надо, — Хонджун притворно зевнул, прикрыв глаза. Длинные ресницы легли на щёки влажными полукругами. Он играл, они оба это понимали. Но в этой игре была своя логика, своя правда. — Я просто подумал, что это сделает историю убедительнее. А если тебе плевать на убедительность и ты готов объяснять всем, почему мы вдруг перестали друг друга ненавидеть… что ж, твой выбор. Мне-то что? Я всего лишь твоя заложница. Этот последний шпилька, сказанная с такой показной покорностью, заставила Уена стиснуть зубы. Этот чёртов Хонджун даже в роли жертвы умудрялся диктовать условия. И что самое безумное — он был прав. Публичное ухаживание, постепенное сближение — это была идеальная легенда. Она объясняла всё: случайные встречи, изменение в поведении, eventual публичный союз. Это была не просто маска, а целый сценарий. Уен какое-то время молчал, изучая лицо на экране. Свет от экрана телефона Хонджуна выхватывал из темноты его черты, делая их резче, но и мягче одновременно. Тени лежали в углублениях под скулами, подчеркивая усталость, но и какую-то новую, незнакомую уязвимость. — Ну и что ты предлагаешь в деталях, стратег? — наконец сдался он, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти жадное любопытство. — Как именно мне, по-твоему, следует за тобой ухаживать, о неприступный Ким Хонджун? Какие ритуалы поклонения ты ожидаешь? И Хонджун начал рассказывать. Сначала с налётом сарказма, отстранённо, как будто составлял бизнес-план для кого-то другого. Он говорил о банальностях: утренний кофе, доставленный лично в руки перед первой парой, причём именно тот сорт, который Хонджун предпочитал. «Случайные» встречи в библиотеке, когда Уен должен был «искать книгу» именно в том разделе, где сидит Хонджун. «Спонтанные» приглашения на обед в закрытый клуб на территории кампуса, от которых нельзя отказаться, не вызвав подозрений. — И смотри в оба, — сказал Хонджун, его голос приобрёл ленивую, почти сонную тягучесть. — Нельзя просто подойти и сунуть кофе. Нужен взгляд. Сначала ты меня видишь через холл. Останавливаешься. Твоё обычное высокомерное выражение должно дрогнуть. Не сильно, едва заметно. Как будто ты что-то понял, что тебе самому не нравится. Уен слушал, зачарованный. Он видел, как Хонджун водит пальцем по своему экрану, будто рисуя в воздухе схемы их будущих взаимодействий. Его речь становилась всё более неспешной, слова — более обрывистыми. — Потом, в коридоре… можно «случайно» задеть руку. Не извиняться. Ни в коем случае. Ты должен посмотреть на меня. С вызовом. Но в этом вызове должна читаться… заинтересованность. Не враждебность. Будто ты проверяешь границы, но уже знаешь, что хочешь их пересечь. Это было невыносимо мило. Абсурдно и до глупости аутентично. Хонджун, всегда такой сдержанный, холодный, стратег до кончиков пальцев, сейчас, в полумраке своей спальни, полусонный и беззащитный, строил из себя режиссёра их фиктивного романа. Он говорил о взглядах, о случайных прикосновениях, о том, как Уен должен «случайно» упомянуть его имя в разговоре с общими знакомыми, с таким видом, будто имя это обжигает ему губы. И в какой-то момент повествование Хонджуна стало терять нить. Паузы между фразами растягивались, становясь длиннее, наполненными тихим, ровным дыханием. Его слова стали обрывистыми, теряли логическую связь. — …а на мероприятиях… ты должен… будто ищешь меня глазами… по залу… но когда находишь… не подходить сразу… дать почувствовать… Голос его стал тише, превратился в сонный шёпот. Веки, те самые длинные, влажные веки, медленно опустились. Они дрогнули, будто пытаясь снова подняться, тяжело взметнулись на мгновение, обнажив стеклянный, несфокусированный взгляд, а потом снова упали. И на этот раз не поднялись. Пальцы, лежавшие на одеяле рядом с телефоном, расслабились, кисть разжалась. Дыхание, которое Уен слышал в динамик, стало глубже, ровнее, приобрело тот особенный, мерный ритм, который бывает только во сне. Он уснул. Прямо во время разговора. С телефоном в руке, направленным на своё лицо. Уен не положил трубку. Он даже не пошевелился. Он просто смотрел. В его роскошной, холодной, безжизненной гостиной единственным источником тепла и жизни был этот небольшой экран. На нём было видно затемнённую комнату, смутные очертания мебели и освещённое холодным светом дисплея лицо Хонджуна. Без защиты. Без высокомерия. Без той ледяной, непроницаемой стены, что всегда отделяла его от всего мира, и от Уена в частности. Спящий Хонджун был удивительно, шокирующе мягким. Черты лица, обычно такие острые и собранные, расслабились. Длинные ресницы, теперь сухие, лежали на щеках густыми, тёмными веерами, отбрасывая крошечные тени. Губы, слегка приоткрытые, казались более полными, без привычного напряжённого сжатия. Между ними была видна узкая полоска тёмного влажного пространства. Он дышал ровно, и камера телефона, лежавшего, вероятно, на груди или на подушке, слегка покачивалась в такт этому дыханию. Чон Уен почувствовал что-то странное. Тёплое, щемящее, абсолютно идиотское чувство, которое подкатило к горлу комом, а к глазам — неожиданной, предательской влагой. Он моргнул, отгоняя её, и придвинулся к своему телефону ближе, как заворожённый. Он не осознавал этого движения. Он просто хотел видеть лучше. Видеть каждую деталь этого редкого, невозможного зрелища — Ким Хонджун в состоянии полной уязвимости. Он смотрел, как грудь под тёмной тканью пижамы медленно поднимается и опускается. Смотрел, как тонкая полоска света от какого-то уличного фонаря, пробивающаяся, наверное, сквозь щель в шторах, лежит на его щеке. В этой тишине, нарушаемой лишь тихим гудением техники в его собственной квартире и ровным дыханием из динамика, рухнули все барьеры. Весь гнев, вся ненависть, всё соперничество — всё это оказалось хрупким фасадом, который скрывал нечто совершенно иное. «Как же ты прекрасен», — пронеслась в голове Уена мысль, лишённая сарказма, расчёта, злорадства. Простая, как удар. «И как же я хочу тебя». Но это «хочу» было уже не тем, что было в библиотеке — не жаждой обладания, не голодом к власти над ним. Это было чем-то более глубоким, более тихим и оттого в тысячу раз более страшным. Он хотел не просто подчинить. Он хотел… быть тем, кому доверяют такой сон. Тем, кто может видеть это лицо без маски. Он прикоснулся пальцем к экрану своего телефона, как будто мог через стекло и сотни метров пространства коснуться той щеки, провести по линии скулы, отодвинуть непослушную прядь волос со лба. «Чего бы мне это ни стоило», — прошептал он в абсолютную тишину своего кабинета, и слова эти повисли в воздухе, как клятва, как признание, как приговор самому себе. — «Я тебя добьюсь. Не как заложника. Не как трофей. А по-настоящему». Только тогда, словно очнувшись от транса, он осторожно, чтобы не разорвать соединение каким-нибудь неловким движением, положил телефон на стол перед собой. Экран продолжал светиться, освещая его собственное лицо снизу. Уен откинулся в кресле, закрыл глаза, но образ спящего Хонджуна стоял перед ним ярче, чем любая картина. Он понимал с кристальной, беспощадной ясностью: игра только что перешла на совершенно новый, невероятно опасный уровень. Уровень, на котором он, Чон Уен, хладнокровный архитектор этой аферы, был уже не просто шантажистом. Он был пойман в свою же ловушку. Он был влюблён. Глупо, безнадёжно, безрассудно. И эта любовь делала его уязвимым. Она делала его слабым. Она превращала его из хищника в потенциальную жертву. И самое ужасное было в том, что, глядя на этот светящийся экран, он не хотел ничего менять.