Элитная игра

Субботнее утро было ясным и безмятежным, словно вчерашний ливень смыл всю грязь и напряжение мира. Солнечные лучи играли на безупречно зеленых газонах элитного квартала, когда спорткар Чон Уена бесшумно подкатил к резным кованым воротам особняка Ким. Уен, облаченный в темные джинсы и простую, но безумно дорогую черную водолазку, чувствовал странное смещение реальности. Он стоял на пороге дома человека, которого вчера буквально похитил. На его звонок дверь открыла не прислуга, а сама г-жа Ким. Женщина с безупречной осанкой и мягким, но проницательным взглядом. Ее лицо выразило легкое, вежливое удивление. — Уен? Какая приятная неожиданность. Не знала, что вы дружите с Хонджуном. Уен одарил ее той ослепительной, отрепетированной улыбкой, которую он использовал для общения со старшими. — Дружим, — ответил он, и слово это показалось ему на удивление тяжелым и значимым на языке. — Я заехал за ним. У нас... планы. — Как мило, — улыбнулась г-жа Ким, распахивая дверь шире. — Проходи, пожалуйста. Сейчас я скажу, чтобы сообщили Хонджуну, что ты его ждешь. А пока, может, кофе? Уен последовал за ней в гостиную. Помещение было выдержано в светлых, пастельных тонах, с минималистичной мебелью и дорогими предметами искусства на полках. Воздух пах свежими цветами и свежесваренным кофе. Это была обитель спокойствия и порядка — все, чем не был его собственный мир и чем не были их отношения с Хонджуном. Они устроились на низком диване, и г-жа Ким разливала ароматный напиток в фарфоровые чашки. Она задавала легкие, светские вопросы — об учебе, о родителях Уена. Тот отвечал автоматически, его слух был напряжен в ожидании шагов на лестнице. Он чувствовал себя шпионом на вражеской территории, и адреналин сладко щекотал нервы. И вот сверху донеслись шаги. Не уверенные и легкие, а тяжелые, недовольные. И голос, хриплый от сна и раздражения: — Какой дебил куда-то хочет в субботу утром? Я ему кофе в лицо вылью, правда... На пороге гостиной замер Ким Хонджун. Картина, которую увидел Уен, навсегда врезалась ему в память. Никакого ледяного принца. Перед ним был сонный, растрепанный юноша в пижаме с забавным, детским принтом. Его темные волосы торчали в разные стороны, глаза были прищурены от света, а на щеках играл румянец сна. Он был невероятно, душераздирающе настоящим. Хонджун уставился на Уена, сидящего с его матерью за кофе, как на привидение. — Боже... Ты чего это тут расселся, а не дымишь в машине? — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. — Хонджун! — голос г-жи Ким прозвучал строго, но с оттенком смущения. — Как ты разговариваешь с другом? Хонджун закатил глаза и провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть сон. — Нормально, мам, — буркнул он. Затем перевел взгляд на Уена, и в его глазах вспыхнуло осознание всей абсурдности ситуации и их вчерашнего «договора». — Ясно. Ты, — обратился он к Уену, — жди. Я соберусь. И поедем. Он развернулся и тяжело зашагал обратно наверх, оставив за собой шлейф недовольного бормотания. Уен отхлебнул кофе, чтобы скрыть улыбку, рвущуюся на губы. Он видел это. Видел щель в броне. Видел не идеального наследника Ким, а обычного парня, которого вытащили из кровати в выходной. И это зрелище было для него ценнее любой публичной победы. — Извини за него, Уен, — вздохнула г-жа Ким. — Он не жаворонок. — Ничего страшного, — ответил Уен, и на этот раз его улыбка была самой искренней за все утро. — Я уже привык. Он сидел и ждал, глядя на солнечные блики на полированном полу, и думал о том, что эта их авантюра, начатая как шантаж и месть, внезапно открыла ему нечто новое. Нечто гораздо более интересное и опасное, чем он мог предположить. И мысль о том, что ему предстоит провести этот день с тем самым, настоящим, растрепанным и ворчливым Ким Хонджуном, наполняла его странным, щемящим предвкушением. Когда Хонджун спустился во второй раз, разительное превращение было завершено. Ни следа сонного, растрепанного юноши в смешной пижаме. Перед Уеном стоял тот самый Ким Хонджун — безупречный, с безукоризненно уложенными волосами, в идеально сидящих темных джинсах и простой белой рубашке, которая выглядела дороже, чем весь гардероб иного студента. Его лицо было привычной холодной маской, а взгляд — отстраненным и ясным. Пахло от него тонким ароматом древесного парфюма, а не сном. Он молча открыл дверь пассажирского сиденья и устроился в кресло, его движения были экономными и лишенными суеты. — Так и куда мы едем? — спросил он, глядя прямо перед собой, его голос был ровным и безэмоциональным. Уен, который только что наблюдал за его «преображением» с нескрываемым интересом, ухмыльнулся и тронулся с места. — Погуляем где-то. И покушаем какую-нибудь вредную уличную еду. Тако, хот-доги... — он намеренно сделал паузу, ожидая реакции. Она не заставила себя ждать. Хонджун скривил губы, будто почувствовал неприятный запах. — Видишь, ты сам сказал — вредную. Такое мне нельзя. Я растолстею, стану страшным и заболею диабетом, — Предложи что-то другое. Уен почувствовал знакомый прилив азарта. Охота возобновилась. Он плавно притормозил на светофоре и медленно, не спеша, повернулся к Хонджуну. Он наклонился ближе, сокращая дистанцию до опасного минимума. Его взгляд упал на губы Хонджуна, затем поднялся к его глазам, в которых он поймал легкую искру тревоги. — Ну... — прошептал Уен, его дыхание коснулось кожи Хонджуна. — Тогда мы можем поехать в отель. И заснять на видео то, что обычно делают люди, которые встречаются. Эффект был мгновенным и ошеломительным. Маска ледяного спокойствия треснула вдребезги. Яркий румянец залил щеки Хонджуна, покрыв даже кончики ушей. Его глаза расширились от шока и чистой, неподдельной паники. Он отпрянул к двери, словно Уен был раскаленным железом. — Ты... ты совсем с ума сошел?! Уен откинулся на свое сиденье, довольный, как кот, поймавший мышь. Он снова взялся за руль, когда зажегся зеленый свет. — Так что там насчет погулять и покушать? — спросил Хонджун, стараясь вернуть своему голосу твердость, но проскальзывающая дрожь выдавала его. Уен не ответил сразу. Вместо этого он снова потянулся к Хонджуну. Тот инстинктивно вжался в кресло, но Уен лишь щелкнул замком его ремня безопасности, который тот в спешке забыл пристегнуть. Пластиковая пряжка с тихим щелчком вошла в паз. Пальцы Уена на мгновение задержались на пряжке, почти касаясь его живота, прежде чем он убрал руку. — Тогда пристегивайся, — сказал Уен, его голос снова стал обычным, но в нем плескалась темная, довольная усмешка. — И приготовься запачкать руки. Твоя диета сегодня терпит поражение. Он резко рванул с места, и спорткар с ревом умчался в сторону центра города, оставив за собой шлейф выхлопа и облако смущения, стыда и странного, щекочущего нервы возбуждения, витавшее в салоне между ними. Игра продолжалась, но правила снова изменились, и Чон Уен, казалось, всегда знал, как сделать свой ход самым неожиданным. Они оставили машину в тихом переулке и вышли на оживленную набережную, которую Уен выбрал специально. Это место было полной противоположностью стерильным, вылизанным кварталам, где обитала элита «Горизонт». Воздух здесь был густым и соблазнительным: он состоял из аромата жареного на углях мяса, сладкой ваты, соленого морского бриза и звуков — оглушительного гомона толпы, музыки уличных артистов и пронзительного визга чаек. Хонджун замер на краю тротуара, его безупречные белые кеды казались неуместными на потрескавшейся брусчатке. Он смотрел на это буйство жизни с таким выражением лица, будто наблюдал за инопланетным вторжением. — Ты точно уверен, что здесь гигиенично? — спросил он, морща идеальный нос. Уен лишь рассмеялся, и этот смех звучал по-настоящему, без привычной насмешки. Он схватил Хонджуна за запястье — твердо, но без вчерашней грубости — и потащил за собой в самую гущу толпы. — Расслабься, принц. Один день без твоего микробиома не убьет тебя. Они пробирались мимо лотков с яркими безделушками, пахнущих кожей и специями. Уен, казалось, знал здесь каждый угол. Он купил два хрустящих тако с мясом, с которых капал острый соус, и сунул один из них в руку ошеломленному Хонджуну. Потом были пончики с сахарной пудрой, которые таяли во рту, и два стакана сладкой газировки со льдом. Изначальное сопротивление Хонджуна постепенно таяло под напором простых радостей. Он сначала откусывал крошечные кусочки, брезгливо морщась, но вскоре, увлекшись спором с Уеном о лучшем фильме прошлого года, откусил слишком большой кусок только что приготовленного, дымящегося чурроса. Эффект был мгновенным. Его глаза широко распахнулись от шока и боли. Он судорожно глотнул воздух, отставив десерт, и прикрыл рот ладонью. — Ай! Горячо! — его голос был приглушенным и жалобным, совсем не тем холодным, отстраненным тоном, к которому привык Уен. Он выглядел совершенно потерянным и по-детски беспомощным, обмахивая себя рукой и морщась. — Ой, как же больно... Уен наблюдал за этой метаморфозой, зачарованный. Вид страдающего Хонджуна вызвал у него не злорадство, а что-то другое — что-то теплое и щемящее в груди. — Давай я подую, и пройдет, — предложил Уен, его голос неожиданно смягчился. Он сделал шаг вперед, оказавшись в опасной близости, входя в личное пространство Хонджуна так же легко, как входил в его дом утром. Он наклонил голову, его взгляд был прикован к губам Хонджуна, которые он сжимал от боли. Уен смотрел с такой интенсивностью, будто пытался запомнить каждую деталь — легкое дрожание, капельку сахара в уголке рта, испуганное блеск в глазах. «Он настоящий», — пронеслось в голове у Уена. «Совсем не ледяной и не каменный. Он живой, и ему больно, и он сейчас прямо здесь, со мной». Хонджун замер, застигнутый врасплох и этой внезапной близостью, и нежностью в голосе Уена. На секунду ему показалось, что он вот-вот погрузится в этот взгляд, глубокий и сосредоточенный только на нем. Но затем его защитные механизмы сработали с удвоенной силой. Он резко отшатнулся, и его лицо снова застыло в привычной маске, хотя румянец на щеках все еще выдавал смущение. — Чон Уен, ты что, как маленький? — фыркнул он, отводя взгляд. — Это не работает. И перестань пялиться. Но Уен не отступал. Он выпрямился, но его улыбка была уже не колючей, а какой-то... понимающей. — Хонджун, — сказал он тихо, так, чтобы его слышал только он один сквозь шум толпы. — Ты очень милый, когда забываешь надеть маску ледяного принца. Эта фраза, произнесенная без насмешки, с какой-то непривычной искренностью, обожгла Хонджуна сильнее, чем горячий чуррос. Он чувствовал, как его стены дают трещину, и это пугало его больше всего. — Так перестань это делать, — отрезал Хонджун, его голос дрогнул. — Мы не на настоящем свидании. И... и дай мне нормально поесть. Он снова взял свой чуррос, но на этот раз осторожно подул на него сам, избегая смотреть на Уена. Но Уен видел. Он видел, как пальцы Хонджуна слегка дрожали, и как тот уголок его рта, который он так яростно сжимал, теперь непроизвольно подрагивал, будто пытаясь скрыть улыбку. Они продолжили идти вдоль набережной, и тишина между ними снова изменилась. Она была наполнена невысказанными словами, свистом ветра и далеким шумом прибоя. Уен смотрел вперед, но все его существо было сосредоточено на человеке, шедшем рядом — на его тепле, на его дыхании, на хрупком перемирии, которое они заключили в этот момент под открытым небом, в мире, который наконец-то казался настоящим.