Элитная игра

Завтрак в просторной столовой с видом на озеро проходил под аккомпанемент приглушенных разговоров и звона фарфора. Солнечный свет заливал стол, уставленный изысканными блюдами, но светлее от этого не становилось. Чон Уен сидел, отодвигая яичницу на тарелке, всем видом демонстрируя холодную, неприступную собранность. Его властная натура требовала контроля над ситуацией, но контроль ускользал, как вода сквозь пальцы. Взгляд его, скользящий и оценивающий, раз за разом возвращался к Хонджуну. Тот сидел прямо, с безупречной осанкой, но его участие в общем разговоре было чисто номинальным — редкие односложные ответы, вежливые кивки. Его лицо было привычной ледяной маской, но в глубине глаз, если приглядеться, стояла усталая пустота. И тут громкий, хриплый смех Минги разрезал воздух. Он что-то шепнул Лии на ухо, и она засмеялась, слегка покраснев. Минги обнял её за плечи, притянув ближе, и его лицо, обычно такое грубоватое, смягчилось нежной, заботливой улыбкой. Он поправил салфетку на её коленях, предложил попробовать свежевыжатый сок — мелкие, интимные жесты, которые говорили громче любых слов. Хонджун, откусывая тост, замедлил движение. Его взгляд, невольный и быстрый, как удар кинжала, метнулся в их сторону. Всего на долю секунды. Но Уен поймал его. Он увидел, как сжались челюсти Хонджуна, как мышцы на скуле напряглись, прежде чем лицо снова стало гладким и бесстрастным. Это было не открытое страдание, а нечто худшее — мгновенное, леденящее сжатие внутренней пружины, тут же спрятанное обратно за броню. Его холодное высокомерие в этот миг казалось не защитой, а саваном. В Уене закипела ярость. Горячая, кислотная, слепая. Но не на Минги. Даже не на Лию. На Хонджуна. На эту его чертову, безупречную выдержку, на эту способность превращать живую боль в лёд. На то, что он позволял себе страдать молча, ни за что не выпуская наружу ни звука, ни жеста, который выдал бы его слабость. Уену, с его импульсивной, бурной натурой, привыкшему к сильным и открытым проявлениям чувств, эта холодная сдержанность казалась издевательством, вызовом. Он хотел встряхнуть его, закричать, заставить признать эту боль, излить её — хоть в гневе, хоть в слезах, лишь бы не это ледяное молчание. Но он не сделал ничего. Его пальцы лишь сильнее сжали нож и вилку, пока костяшки не побелели. Его собственная уверенность, столь желанная и привычная, дрогнула перед этой тихой агонией. Он опустил глаза на свою тарелку, чувствуя, как ревность и беспомощность сплетаются в тугой, болезненный узел под рёбрами. Вскоре после еды Хонджун, отпив последний глоток воды, отодвинул стул. Его движения были плавными и точными, как всегда. — Извините, у меня немного болит голова, — произнёс он голосом, не допускающим возражений. — Я пойду прилягу. Не ожидая ответов, лишь кивнув в сторону Ёсана, он вышел из столовой. Его уход был бесшумным и неоставившим следов, словно призрак растворился в солнечных лучах. В гостиной воцарилось неловкое молчание. Минги и Лия перешептывались в своём углу. Сан и Ёнджун переглянулись. Ёсан смотрел в след Хонджуна с тревожной грустью. Уен же встал и подошёл к панорамному окну, сделав вид, что его заворожил вид на озеро. Он видел в отражении, как Минги нежно целует Лию в висок, и этот жест обжёг его изнутри, как раскалённое железо. Его мысли вертелись вокруг Хонджуна. Эта «головная боль» была отговоркой, столь же прозрачной, сколь и безупречно вежливой. Это был побег. Бегство от реальности, где его любовь была направлена на другого, и от Уена, чье присутствие лишь обостряло эту боль. Гордый, уверенный в себе Ким Хонджун был загнан в угол, и единственным выходом для него стало отступление. Импульсивность толкала Уена броситься за ним, вломиться в комнату и сорвать с него эту маску, что бы ни случилось. Но что-то удержало его. Может, остатки усталой рациональности, а может, смутное понимание, что сейчас любое давление разобьёт хрупкое перемирие утренней возни насмерть. «Хорошо, — подумал Уен с горькой усмешкой, глядя на свое отражение в стекле. — Беги. Прячься. Но эта комната — наша. И ты никуда от меня не денешься. Ни от своих чувств, ни от моих». Он повернулся к остальным, на его лице уже играла лёгкая, небрежная улыбка — маска, ничуть не хуже хонджуновской. — Так, кто за турнир по настольному футболу? — предложил он, и в его голосе снова зазвучала привычная, бодрая уверенность. Он не мог сломать стену Хонджуна прямо сейчас. Но он мог построить плацдарм. И дождаться своего часа. Игра продолжалась, просто правила снова изменились.