Часть 1
17 декабря 2025 г., 14:59
Они въехали в Абдеры в середине зимы, в сумерках. Их лошадь денно и нощно шла по холодным каменистым равнинам, вопреки студеному ветру, и пусть зима наступала ей на пятки, она была быстрее, быстрее на считанные секунды. И вот, ослабшая от столь длительного перехода, она устала, устала настолько, что едва путешественницы коснулись ногами земли, она бессильно захрипела. Одна из них — высокая, в шерстяном черном плаще, — погладила её по холке и направилась сквозь деревянные ворота. Абдеры были молодым городом, построенным десять лет назад: их возвели в считанные сутки кочевые греки, что бежали от упадка больших городов вроде Афин и Спарты. Потому-то здесь все казалось не ухоженным, грязным, трещащим по швам, как бечевки, которыми связывали срубленные и привезенные с лесистых гор бревна, как эти неустойчивые каменные да глиняные строения.
Глядя на них, Габриэль чувствовала тоску по родине. Зима, которая прилетела вслед за ними, просачивалась под плащ, осыпала мурашками кожу, жгла лицо, но никакие неудобства не шли в сравнение с печалью в груди. Печалью, которую она испытывала при взгляде на Абдеры. Наверное, думала она, гладя Арго Вторую по крупу, Зене тоже тяжело, может, и тяжелее, ведь шли они сюда не просто так, с одной конкретной целью. Зена хотела успеть до зимнего солнцестояния. Как раз показалась и она: воительница, кутаясь в теплую шерсть, возвращалась к воротам, судя по всему, с новостями. Меж тем солнце заходило: сумерки сгущались в ночь, и подтеки алого растворялись в таинственной синеве. Хотелось спать. Габриэль с большим удовольствием сейчас забралась бы в теплую постель, съела горячий бобовый суп и отправилась в долину снов, точно зная, что лошадь накормлена и напоена, а Зена рядом, стережет.
— Градоначальник разрешил нам остаться, — заявила она, тупя взгляд. Глаза пустые, со слабыми огоньками жизни в них. Габриэль не стала ни утешительно улыбаться, ни вздыхать. Зене было это не нужно. Ей нужно другое. — Ему за шестьдесят, память подводит, но он прекрасно помнит как однажды я выловила его сына из реки. Помнишь? Двадцать семь лет назад, этого смуглого коротышку… Ксерос, кажется.
— Помню, — и то являлось чистой правдой. Габриэль помнила день, когда Зена, совсем не зная кого ловит, кто тонет, прыгнула с крутого холма в быстротечную реку. Она помнила и как перепугалась, и как бежала, едва догоняя течение, и когда Зена с мальчонкой в объятиях врезались в обломки бобровой плотины, рухнула на берегу, подползая все ближе, вытягивая к ним шест — тот шест, коим крошила кости. Она думала, сейчас и сама упадет, но не волновалась, ведь главное было спасти Зену. — Где нас поселят?
— Пойдем, — она взяла Арго за узды одной рукой, другую положила меж лопаток Габриэль и повела за собой. — Я покажу тебе этот сарайчик.
Сарайчик действительно был сарайчиком — незатейливым, маленьким, однако ж набитым сеном, как огородное пугало, и теплым, словно печка. Габриэль чуть не рассмеялась от облегчения, снимая с себя теплую одежду, срывая обувь. Её ноги оказались влажными от пота, горящими от многочисленных мозолей, грязными, но не такими грязными, как ноги Зены, которая предпочитала нормальной обуви сандали. Арго отвели в ближайшую конюшню, обещали угостить лучшим овсом — за счет градоначальника, разумеется. Едва он проведал, что это дочь той самой лошади, на которой однажды живым и относительно здоровым вернулся его десятилетний наследник, то твердо решил оказать лошади царский прием.
Зена и Габриэль улеглись на сено, без плащей, со спутанными волосами. Болели мышцы ног, руки ныли после частого таскания на себе котомок с провиантом да оружия: в какой-то момент, вспоминала Габриэль, мне стало трудно достать родные саи, ибо я ослабела, как котенок без еды. Переход был мучительно долгим, с редкими привалами, так как они торопились. Торопились, ведь зима, не календарная, а природная, наступала. Ведь за все время похода им не встретилось ни одного селения, ни одного дорожного знака, который указал бы им направление. Горы, покрытые лесами, были на другой стороне, и потому вся живность собиралась там: там еда, там укрытие от ветра, а здесь, среди камней, лишь смерть. Но главным образом они торопились по одной причине, конкретной.
Вскоре пошёл снег. Брошенные на землю наколенники и наручи, ножны от меча и ремень с саями — те сверкали в огнях масляной лампы, которая разгоняла зимние тёмные тени. Зима пришла. Снегопад летел тяжелыми комьями, обрушивался на Абдеру белым полотном, прекрасным и слегка пугающим. Габриэль видела его в щели полузакрытых дверей, белый, холодный. Он напоминал о мраморе, из которого до упадка делали великолепные статуи: памятники науке и вере в Олимп, любви и духовному просвещению. Мрамор же, сыплющийся с неба, напоминал о поэмах и комедиях, академиях и знаниях.
Зена плела что-то из темно-зеленых листочков, похожих на таволгу, и едва Габриэль почувствовала её запах, наконец улыбнулась. Мысли о прошлом ушли на задний план, уступив мыслям о грядущем солнцестоянии.
— И давно ты плетешь украшения из растений? — спросила сказительница.
— С тех самых пор, как тебя встретила, — усмехнулась Зена. — Человек искусства заставляет заниматься искусством других.
В тех редких местах, которые они проезжали, уже готовились к празднику. Остролист и омела, главные символы торжества, висели на каждой двери, каждой именной табличке. Морозец покрыл дороги инеем и льдом, заморозив лужи, белые кружева украсили окна, из которых на путниц смотрели удивленные люди. Детвора разбегалась перед ними, мужики периодически снимали шапки, словно в шоке от увиденного — двух женщин, которых никто не видел четверть века. Габриэль особенно запомнилась нищенка — старая, беззубая, она в благоговении тянула руку к Арго, во все глаза рассматривая её, Габриэль, словно узнала, словно они виделись в прошлой жизни. Там они закупились провиантом на недели вперёд, предчувствуя дальнейшие неприятности, и впервые Зена заговорила о зимнем солнцестоянии. Ёлка, видимо, новая, околохристианская традиция, уже стояла на площади, усыпанная крошевом вчерашнего мелкого снега и увешанная самодельными игрушками. Она сказала: «Я бы тоже хотела отпраздновать». Но разве можно праздновать, когда мир умирает? Когда старый уклад жизни рушится?
Они поели. Суп оказался водянистым, пересоленным, но все же сытным, и Габриэль вылизала миску до капли и после заела ломтем черствого хлеба, видимо, как и все, кроме мясо продукции, привозимой из более плодородных мест. Все время, что они ели, Габриэль вспоминала об их коротком разговоре у ёлки, и сердце таяло: так оно всегда делало, когда Габриэль думала о Зене, о голосе, блеске глаз. Все время их знакомства. Иногда ей думалось, в этом есть что-то не совсем нормальное: все же все в округ любили пол противоположный, даже Габриэль ловила себя в моменте, когда она заглядывалась на мужчин, но ни один мужчина никогда не вызывал столько же нежности, любви и света, сколько Зена. Все были одержимы свадьбами, танцами, детьми, букетами цветов и сладкими инжирами в качестве угощений от партеров. А она… когда можно посидеть вместе у костра, поспать на её плече, накрыть её своим пледом, согревая в холодные зимние ночи.
Нормально ли это? Вряд ли. Но Габриэль это не сильно волновало, в конце концов, она была буквально антонимом «нормы» — бродяжничала, сражалась японскими клинками, бросала вызов богам, носила индийские татуировки… словом, являла собой одеяло, сотканное из разных лоскутов. И испытывать подобные чувства к Зене — особенно, после всего пережитого вместе, после всех тех раз, когда она, вопреки ожиданиям, оказывалась тем самым спасителем из сказок, спасителем, научившим её сражаться. Для Габриэль такая любовь была естественной. Естественнее того глупого поступка из прошлого, когда она поддалась своей детской жестокой наивности, и как только лишилась мужа, вновь прискакала к Зене — той женщине, которой могла довериться по-настоящему.
Но вряд ли Зена испытывает то же самое. Габриэль знала, понимала, подобное чувство, искреннее, сильнейшее, обычно безответное. Ведь невозможно, чтобы так идеально совпало, да? Чтобы они испытывали к друг другу одинаковые чувства. Да и какая разница? Они все равно будут вместе. Они вместе проспали двадцать пять лет, вместе нашли свою дочь. Это самое важное.
— Ты поспи, ладно? — попросила она Зену, когда снегопад превратился в сплошную пургу, искрящуюся, темно-белую, с фиолетовыми отсветами. Белое на черном. Холодное за границами теплого, страшная ночь за стенами защищенного от ветра согретого сарая. Габриэль завернулась в плед, как в кокон, поглядела на сидевшую на стоге сена Зену. Та больше не плела. Так, просто перебирала таволгу в пальцах, словно искала ответы в ней. — А утром оденемся потеплее и доберемся до нужного места. Вроде здесь есть храм, а храмы обычно строят либо рядом с курганами, либо прямо над ними.
Зена качнула головой. Она не сразу ответила.
— Знаешь, — произнесла она, наконец обернувшись к Габриэль. Голос звучал опустошенно, прозрачно. — Чем дальше мы заходим, тем меньше остается от меня предыдущей. Зена, которой я была, осталась в прошлом, а я… ну, как тень, ищущая за что бы зацепиться, и каждый раз, срываясь в пропасть, она оставляет на ветвях или уступах что-то от себя. По капле.
Настроение разом улетучилось. Габриэль вздохнула, печально вспоминая и о Джоксере, и своих родителях, и о матери Зены. Она думала о старом, как мир, бывшем короле воров, которого таки нашли в предыдущее новолуние, и разговаривали с ним о его почившей жене, о приемном сыне, который продолжил его дело. Она думала о поредевших рядах амазонок и почти исчезнувших кентаврах, о сатирах, которых не видели сотни лет, и о кончившихся безрезультатно поисках Хирона, кентавре и наставнике героев, о не менее долгих поисках могилы Ахилла и Патрокла, а после кончившихся такой же могилой поисках Тесея, победившего минотавра. И вот они нашли Геракла. Место его захоронения.
— Он бы гордился тобой, — сказала Габриэль, стараясь утешить. — И Евой, если бы знал о её дальнейшей судьбе.
Уголки губ королевы воинов двинулись вверх и замерли. Появились морщинки возле глаз, милые морщинки. Но грусть никуда не ушла: она туманом осела на пол, на сено, на плечи и волосы. Молчание стало ощутимым, как кисель, в который можно окунуть руку. Однако Зена пододвинулась ближе к Габриэль, легла, согревая её теплом своей кожи, вздохнула, точно выдавливая тоску из груди.
— Я надеюсь. Понимаю, что мы с Гераклом никогда не были близки, однако… я не могу отделаться от мысли, что если бы не он — я бы здесь не стояла. Меня бы убили, как обычную бандитку, так как у меня не было ни смысла жить, ни смысла сражаться за благое дело, а если бы я не сражалась за благое дело, победить меня стало проще. Я бы не оказалась в Потейдии и не встретила тебя, и мы бы не увидели мира, не узнали стольких потрясающих людей, — вспыхнувший на мгновение огонек потух, и Зена прикрыла веки. Она обернулась к Габриэль лицом, легла боком на сено, положила руку под голову. — Всего этого не случилось, если бы Геракл не преподал мне урок.
— Я знаю, — Габриэль погладила её по плечу. Она зевнула громко, сильно, аж тело затряслось. Усталость молотом обрушилась на Габриэль: долгий и мучительный переход по безжизненным землям, бегство от снега, холод и последние дни, проведенные впроголодь, они соединились и ударили, выкуривая из Габриэль остатки сил.
— Похоже, я утомила тебя, — усмехнулась Зена и натянула ей плед до половины лица, утрамбовала мягким движением, погладила по щеке. — Ты права. Пора спать. Спасибо, что выслушала меня.
— Для меня это такая же трагедия, как и для тебя, — ответила Габриэль. — Просто знай это.
— Знаю, — в той же манере ответила ей Зена. Прежде чем заснуть, она увидела её улыбку. А засыпая, уносясь в темноту снов, закутанная в кокон, согретая любовью, она вспоминала минувшие дни, одни из самых тяжелых за годы пути. Видела себя, прислоненную к спине подруги, чувствовала как её относят поближе к костру, собранному из гнилой древесины и, простите, козлиного дерьма, ощущала на языке безвкусный овес, смоченный водой, или горьковатые корешки, собранные в низовьях, в долинах, но не печалилась — эту дорогу, этот голод она переживет вместе с Зеной, которая вместо того чтобы жаловаться много шутила и поддерживала Габриэль. А снилось Габриэль, как они сидят на утесе, вдвоем, единственные на планете, и любуются рассветом.
***
Абдеры не готовились к зимнему солнцестоянию. Город усыпало снегом и заморозило, превратив в огромный шар замороженного молока, пахнущий пустотой и холодом: и никто даже не подумал хотя бы начать приготовления. Достать из закромов искусственные ели из пергамента, собрать чуть ниже по склону бурелома, может послать гонцов в соседние, более оживленные деревни, дабы обменять блага цивилизации на овечий мех и козье молоко. Посреди голых камней стояла деревня, а среди неё не стояло ни единой ёлки, ни висело на дверях праздничных зелено-красных венков, никто даже не связал носков с простейшим узором. Жизнь текла также, как и всегда. Габриэль это печалило. Ей хотелось праздника, хотелось год от года, как ребёнку. И всегда, как бы сложно им ни было, Зена и Габриэль дарили друг другу подарки и радостно желали всего лучшего в следующем году. Теперь Габриэль сомневалась, получится ли отпраздновать в подобных условиях, при подобных обстоятельствах. Она не жалела, нет. Разве что… совсем слегка. Пока женщины шли к храму, люди зло посматривали на них. Зыркали, отворачивались, заталкивали детей домой. Пугливо и гневно провожали их взглядами, почти неприлично оглядывая с ног до головы, и Габриэль ловила себя на неприятной мысли, что тянется к саям — на случай, если её попытаются обокрасть. Ни у кого не было настроения праздновать. Да и радости от новоприбывших тоже. Поэтому женщины ускорили шаг. Зена так вообще чуть не бежала, пускай шла сзади, дыша Габриэль в затылок. Она прикрывала спину, кидала на людей не менее суровые взгляды, держала руку на навершие меча: Габриэль не видела, но ощущала, точно как ощущала когда Зена подходила ближе и клала ладонь между лопаток и оборачивалась назад. На пути им встретились самые разные опасности. Мир вокруг одичал, ожесточился, сошел с ума, порождая новые опасности, которые они могли раньше никогда не встретить. А они продолжали защищать друг друга. Это знание наполняло Габриэль надеждой, успокаивало нервы, ведь она была уверена: если придется сражаться и убивать, она не примет на себя сей грех в одиночку. Зена будет сражаться за неё, как Габриэль сражалась бы за неё. Да и ощущать её ладонь на спине приятно… слишком приятно, аж мышцы размякают, становятся вялыми, как стекающая из бочонка патока. Она всегда будет рядом. Она никогда её не бросит. Габриэль хотелось бы взять Зену за руку, коснуться губами щеки, утешить и поблагодарить за всё. До боли хотелось, словно это было единственным её желанием на свете. Но она сдержалась. Не хотела её пугать. Так, в молчании, под взглядами крестьян, они добрались до выстроенного из глиняных кирпичей храма. Молчаливые жрецы провели их в святая святых без лишних вопросов, лишь завидев знакомые доспехи и взгляд — взгляд двух воинов, пришедших вознести молитву за душу себе подобного. Лысые, в коричневых робах, старые, как горы, они выглядели столь же жалко, как прочие жители Абдер. Габриэль и Зену завели в сад, если так его можно назвать: в крохотное помещение на свежем воздухе, отгороженное каменным забором, с открытым серым небом. Покрытое выпавшим снегом. С полудохлыми маленькими деревцами, видимо, единственными, прижившимися в почве равнин. И там, в центре сада, вонзенный между камней, ржавел знакомый меч. Вокруг стояли статуэтки — бронзовые лики олимпийцев, всех двенадцати, словно жрицы не знали о почти полном уничтожении главных божеств. — Удивительно, что Иолай его не забрал, — заметила Зена, глядя на жалкого вида клинок. — Видимо, решил оставить там, где покоится его владелец, — пожала плечами Габриэль. Она ни сколько не сомневалась, что под грудами камня и промерзшей земли лежит гроб, вероятно, такой же каменный, а в нем — кости Геракла. Зена не ответила. Она села напротив меча, прямо на могилу. Для удобства ноги в позе лотоса и прикрыла глаза. Спустя время, безмолвным стражем стоя за её спиной, Габриэль услышала звук. Она обернулась. Жрецы расходились, шепотом переговариваясь с друг другом. Злые лица, что натянутые на череп маски из грубо порезанной воловьей кожи, порой обращались на гостей. Это не те фанатики, коих они часто встречали в путешествии, не добродушные искреннее верующие, что были редкостью, однако все же встречались, и каждая с ними встреча воодушевляла Габриэль. Эти жрецы смотрели с ненавистью, злобой, причин которой она не знала: им не нравилось носить эти одеяния, служить в этом храме, не нравится город. Но ещё больше, прямо как обыкновенный люд, они не любили приезжих. Не они издавали звук. И не ветер, блуждавший в низко посаженных густых облаках, ветер, носящийся над камнями и мертвой землей. И не праздничное пение, что Габриэль все ждала услышать в городе: всматривалась в бредущих по улицам детей, в сидевших без дела бедняков, и ни от одного не услышала ни молитв, ни песни о надежде и вере. В Потейдии дети часто собирались на площади, наполняя зимний вечерний воздух пением — их голоса звучали, как колокольчики. И точно также поступали особенно бедные, просящие милостыню и обещающие замолить грехи за пару печатных пряников или пирожные, окрашенные в цвета зимнего солнцестояния. Пела Зена. Она пела о погибшем воине, и сердце Габриэль разрывалось от скорби и печали. Она ждала, песня просачивалась в неё бурным прозрачным потоком, согревая и подчёркивая царивший в мире холод. Габриэль слушала, наблюдала, терпеливая, привыкшая к долгому ожиданию. Мысленно она неслась рядом с Зеной по Элизиуму в поисках Геракла, дабы попрощаться с ним, поблагодарить за всё, что он сделал — за спасение Евы, за доблесть и человеколюбие, которые раскрыли сердце Зены, за все. Она отвлеклась ненадолго, словно некая иная сила позвала, зашептала: Габриэль заметила меж мелкими деревцами темное пятно. Оно было огромным, что раздувшаяся болотная кочка, с ветвями, стремящимися к свинцовым облакам. Габриэль не сразу подумала, как странно выглядит эта тень и, собственно, не тень это вовсе, а если тень, то какой объект её отбрасывает, она не поняла. А затем она увидела красные глаза и быстро, пока страх не овладел ею, со вздохом отвернулась. Когда она поглядела на деревья в следующий раз, ничего среди них не стояло. — Рада увидеться, старый друг, — в конце сказала Зена, ладонью погладив навершие меча. И обернулась к Габриэль. Они возвращались в молчании. Сперва быстрым шагом выбрались из храма, так как обе чувствовали себя неуютно в его стенах, затем потрепали по снегу в город, и Габриэль все думала, не холодно ли Зене, не прикупить ли ей зимнюю обувь, если таковая имелась на местном рынке. Множество мыслей занимали её голову: о солнцестоянии, Геракле, боли утраты, они путались, как стебли. Тем не менее, она не путалась в направлении, не замедляла их, и спустя некоторое время, обгоняя несущиеся по небосводу тучи, они добрались до своего сарайчика. Едва они добрались, снег обрушился на равнины. Зена молча смотрела в темноту, пока не зажгла лампу. Дальше она, также бессловесно, смотрела на круг желтого света на стене. Габриэль же давно разулась, потерла друг о друга ладони и уже спешила к подруге. Холод стоял лютый, и хуже того, он кусал до костей. Хоть в огонь бросайся, думала сказительница, ты не согреешься, не изгонишь из себя ни боль, ни тоску. Но вот Зена — эта некогда сильная, крепкая, как сказала, сейчас молчаливая и отстраненная, словно старательно переживала смерть ещё одного давнего друга. И, кажется, пережила, стоило Габриэль коснуться её руки. Голубые глаза просветители, взгляд стал осмысленным, что ли, и Зена вздрогнула, стряхивая с плеч оцепенение. Она увидела рядом Габриэль и улыбнулась… От улыбки этой забилось быстро сердце. — Спасибо, что была рядом, — сказала Зена. — Твое присутствие очень помогло. Габриэль погладила её по руке. — Разве за это благодарят? — Жаль, если нет. Ведь без тебя я не осмелилась бы придти. Они переглянулись. Во взгляде Зены читались нежность, радость, привязанность — все чувства, к которым Габриэль привыкла, которые полюбила. Сейчас, тесно прижимаясь к друг другу после сильного ветра, она понимала, что жизнь без этого взгляда была такой же: холодной, выстуживающей из легких весь жизненный жар. Эти чувства знакомы им обеим, известны вдоль и поперек, и в этих взглядах для них не было ничего такого странного, не допустимого. Сейчас Габриэль ровно также смотрела на Зену, наслаждаясь изменениями на её недавно болезненно бледном и печальном лице. Она любовалась румянцем, блеском в отражении зрачков. Ей хватало и этого. Она старалась не вспоминать о черном пятне и рогах, о ненависти окружающих, словно они видели ту неправильность любви Габриэль. Она рядом с подругой — и это самое главное. Она не заметила покрасневших от смущения щек и дурацкой ухмылки на губах. Просто сказала, переводя тему для разговора: — Не хочешь поесть? — Помираю с голоду. Они выпили чай из набранных в лесах ягод, приготовили на медленном огне масляной лампы бекон, разбили в него последнее яйцо и разделили трапезу поровну. Одна чашка на двоих, одна вилка — иногда Габриэль, поддаваясь нежности, кормила Зену, иногда она, ухмыляясь, тыкала вилкой с насаженным куском бекона ей в губы, а Габриэль делала вид, будто её это раздражает. Ни Зена, ни Габриэль не знали что в щель между тяжелыми дверьми сарая на них смотрит высокая фигура с рогами и черным мехом. Позавтракав, каждая занялась своими делами. Зена отправилась в город, проведать Арго, осмотреться, Габриэль же осталась сторожить их своеобразную гостиницу. Ей хотелось скорее покинуть Абдеры. Что-то выталкивало её наружу, прочь из города. Габриэль не нравился всеобщий упаднический дух, грязь, неухоженность этого места. В отсутствие Зены тоска ощущалась сильнее. Ей хотелось нарядить этот город, обрадовать его жителей, себя, королеву воинов. Хоть так почтить память Геракла, который, как ей казалось, был тем человеком, которому очень нравилось иногда превратиться в ребёнка и радовать новому году и скорому возвращению весны. Мысль согрела Габриэль, и она забыла о странном видении, о неуверенности. Обо всем, способном омрачить светлый праздник. Не важно, задержатся ли они в Абдерах, восстанавливая силы, или сегодня же ринутся в обратный путь, она намеревалась обрадовать себя и Зену. Вернувшаяся с прогулки, Зена, стряхивая с себя комья мокрого тяжелого снега, заявила, что буран продолжится до вечера. Слишком много облаков, ветер — шквальный, говорила она, пока снег белой влажной пудрой сыпался в угол сарая, там где он мог впитаться в гниющую солому. Габриэль качала головой, обрадованная и расстроенная чей новостью одновременно. — Значит, мы остаемся до завтра? — поинтересовалась она. — Похоже, — ответила Зена. Обернулась. Глаза её серьёзно блеснули. — Все ведь в порядке? — В полном, — секунду спустя, задумавшись, подтвердила Габриэль. Встала, направилась к Зене, взяла за руку. Зена перестала отряхиваться, посмотрела на неё сверху-вниз. Габриэль не могла оторвать от неё взгляда. — Ну а тебе пора отдохнуть. Поспи ещё немного, согрейся: пока тебя не было, я подогрела чай. Арго, кстати, в порядке? На лице Зены отразилась целая гамма чувств, только Габриэль не знала их значения. Знала другое — она переплела свои пальцы с пальцами сказительницы. — Здоровее живых.***
Их первый праздник зимнего солнцестояния они провели вовсе не спасая детский приют, не возвращая веру в чудо давно потерявшему веру старому скряге-царю. Это было на второй год. Первый они провели в пихтовом лесу. Снега тогда не случилось. В конце концов, это Греция — здесь снег гость редкий. Тогда они затерялись среди сумерек, высоких стволов темных деревьев, и ни одно созвездие не сумело вывести их из западни. Путешественницы остановились под каменным утесом, в неглубокой пещере, и долгое время мерзли, пока Зена не разожгла костер. Габриэль льнула к ней с онемевшими пальцами и красным носом. Холод, казалось, просачивался в кости, как иней в почву. И тогда Зена, поцеловав мерзнущую девушку в висок, сказала: «Ты знаешь, какой сегодня праздник?». Габриэль забыла, и тогда, вспомнив, испытала разочарование — в памяти всплыли все отпразднованные зимние солнцестояния, с самого первого, что она вспомнила, и до прошлогоднего. Она могла находиться в Потейдии, в кругу семьи… но она здесь. Зато с Зеной. Свободная. Ночью Зена покинула укрытие, и Габриэль проснулась, лежа калачиком у догорающего костра, дабы увидеть её возвращение. Сильная, как бык, она тащила по синему ковру иголок настоящую молодую пихточку и, пока думала, что Габриэль не видит, вбила её в землю и стала украшать. Зена испачкалась в грязи и ягодном соке, в волосах торчали веточки, иголочки и даже немного листьев, но она сделала это — и даже начала украшать. Теми самыми листьями и ягодами. Габриэль наблюдала за ней во все глаза, не веря, и впервые с той поры, когда она встретила Зену, что-то могучее забилось в груди. Она замерла, оцепенела, не в силах перестать смотреть: но не от страха, нет, это согревающее чувство ощущалось полной противоположностью страху. Оно было столь прекрасным, мягким, что Габриэль хотелось схватить его, обнять, зарыться в пух его меха и растаять. Зена всегда казалось величественной и прекрасной, подобно всякому воину. А при украшении елки она стала… собой, обыкновенной, искренней, и эти обыкновенность и искренность были красивее любой воинской суровости. Габриэль тихо поднялась, положила ладонь на её плечо, давая понять, что не спит, перехватила узелки таволги и стала заплетать так, как учила мать. Потом, также без слов, смастерила из веточек и листьев звезду, а после — разукрасила шишку брусничным соком, сделав её краснее вина. Зена, не отвлекая и не возмущаясь, смотрела, запоминала. Видимо, она не умела делать украшения для праздничных деревьев или давным-давно забыла. Её лицо блестело рыжим светом тлеющих угольков. Из раза в раз поднимая голову, Габриэль видела её, и сердце сразу пело. Но последний штрих она позволила нанести Зене. Смастерила из остатков ещё одну звезду, покрупнее прочих, обвязала берестой, местами накрасила углем — для контраста, чтобы подчеркнуть золото собственных волос, которых она не пожалела для главного украшения. Она вручила игрушку Зене, и та усадила её на самый верх пихты. — В следующем году я сделаю тебе настоящий подарок, — обещала Габриэль. Зена с надеждой обернулась к ней. — Значит, ты останешься со мной и на следующий год? Габриэль позабавила и умилила эта неуверенность в голосе королевы воинов. — Ну конечно, Зена. Теперь я всегда буду с тобой. Я никогда не покину тебя. Зена не ответила. Вместо слов ей хватало действий — и она обняла Габриэль, крепко, с чувством. — Это уже подарок, — сказала она. — Самый лучший подарок на праздник. Зена редко проявляла чувства. По началу. В те времена, когда они узнавали друг друга, Зена часто отгораживалась от Габриэль, стоило очередному несчастью обрушиться на неё: радость от встречи с отцом, пусть даже это был замаскированный Арес, или боль от потери бывшего, но все также важного возлюбленного, она таила душу под сотней замков. День за днем они падали, сломанные, ржавые, и Габриэль открывались новые уголки её сущности. Между ними доверие было с самого начала, и казалось, было задолго до их появления на свет, и все же Габриэль также помнила, какой замкнутой Зена выглядела в первый год. Слишком уверенная, слишком спокойная, слишком стойкая, слишком смелая. Она не позволяла себе сломаться, разбиться, как елочный шар из стекла. Первый их совместный день зимнего солнцестояния стал первым и в череде взломанных замков. Отныне Габриэль видела настоящую Зену. Чувствительную, ранимую, ласковую, любящую, не утратившую ни стойкости, ни отваги, ни воинственности, и все же более правдивую, нежели идеальная, героическая Зена из начала пути. И Габриэль не забывала об этом в данную минуту, собирая по кусочкам подобие той пихты. Только это была ель, сероватая, едва живая. Она до глубокого вечера бродила по равнине, ища хоть что-то похожее на дерево, и найти юную елочку, продравшуюся сквозь камень и замерзшую глину, казалось новогодним чудом. Тащить её пришлось долго, но к середине ночи Габриэль добралась до Абдер, вскопала ею траншею в снегу и, запихнув в заевшие от мороза двери, добралась до места назначения. Установила елочку, немного вскопав грязь, утрамбовала землю, для надежности закрепила тонкий ствол дощечками и под светом лампы взялась за создание новых игрушек. Прошло больше тридцати лет со дня пихты и посиделок в пещере. То место наверняка завалило камнями — утес сточил ветер, — или лес срубили, построив на его месте город, или случилось нечто ещё. Но он оставался в памяти Габриэль, в том же сундучке, куда она бережно уложила хороводы у елки в Потейдии, шоколадный пирог, похожий на полено, уроки матери и поход с отцом за елкой, когда он нёс пилу, а она котомку с бутербродами и водой. Там был и первый снег, и вкус того снега на языке, и хохот сестрички, когда она закружилась в танце, объятая ураганом снежных хлопьев. Если Абдеры не хотели праздновать, все равно. Главное, чтобы отпраздновали они вдвоем. С помощью остатков масла в лампе она прилепила к веточкам труху от чая, скатала из размякшей на огне смолы шарик, собрала полоски сена в кисточку. Еще на рынке она купила шерсть, сушеные листья, парочку настоящих игрушек из камня и дерева, и каждую обеспечила веревочкой, дабы держалась на ветвях. На последние деньги и в обмен на ножны от сай она обзавелась и роскошью — маленькими светильниками, вроде восковых свечей, которые можно накрыть стеклянными колпачками, а фитиль под ними не погаснет. Как это работало, Габриэль не знала, важно — работало, значит, брать нужно. Зена пусть спит. Завтра, в белое утро, когда наметет столько, что выходить придется через крышу, она узрит старания Габриэль, и настроение королевы воинов обязательно поднимется. Это теперь их традиция. Их праздник. Зена столько сделала для неё… неужели сейчас Габриэль подведет подругу? Подругу, которую так любила, словно и не подругу, а некого в стократ важнее. Мысли об этом тяжелили сердце. Она могла любить и быть любимой, знала Габриэль и то, сколько значит для Зены. Она помнила любое её «Я люблю тебя», помнила и не высказанные, завуалированные признания. И, прикасаясь к ним, содрогалась от тупой надежды, что сегодня все изменится, что они заговорят об этом, все выяснят. Что чувства между ними станут ясны. Может, завтра? Или никогда. Смысл говорить об этом, если сама признаешь в подобных чувствах эхо собственного безумия, хаос своей перешитой сущности? Но так хотелось… хотелось ощутить её поцелуи на губах и не задумываться, а хорошо ли Габриэль поступает, а не переходят ли они черту, это любовь романтическая, или дружеская, или третья, принадлежащая им двоим. Так хотелось станцевать с ней посреди бурана, радоваться любви, смеяться в голос… «Мы ведь прошли все это, разве нет? Впрочем, если да, почему я чувствую будто в пазле нашей жизни не хватает одной несущественной детали? Почему кажется, что мы не то и не другое, усредненное?», — подобные вопросы обжигали. И страшной казалась мысль задать их Зене вслух, ведь оставалась пугающая вероятность не того ответа, на который сказительница надеялась. «Мы друзья», «Любовь бывает разная», «Ты что-то напутала», «И что, что мы вместе шагнули сквозь время, воспитали ребенка, сорвали планы древнего демона и спасли от гибели столько государств? Это не делает нас влюбленными». Лишь последнюю ветвь обтянуло нитью из соломы, и Габриэль разогнула ноющую спину, в ночной темноте послышался шорох. Она снова увидела рога, увидела черное пятно, что было мехом, стремительно развернулась, не упуская из виду тень, и она могла поклясться — она слышала цокот копыт. Не соломенная нить, но мясистые стебли страха обхватили ребра и сжали. Зверь замер в паре метрах, сгорбленный под невидимой тяжестью. Он переминался с ноги на ногу, алые глаза ярко светились в сумраке. И цокали копыта, снова и снова, ровно как и рога то и дело ловили слабые розблестки света. — Давно же никто не украшал йольских деревьев, — прошелестел ветер. Нет, не он — голос, старый-престарый, тихий и пустой и разом наполненный до краев, словно обладатель его являлся иллюзией и реальностью во плоти, в которую вмещались все снегопады, весь свинец зимних небес и каждая зажженная к празднику свеча. Габриэль не шевелилась. Она пыталась моргнуть, отвадить от себя видение, но она знала — это правда, и хуже того, нечто кроме страха не позволит ей закрыть глаза. Зверь недолго молчал, рассматривая её, затем издал новый звук — протяжный скрипучий вздох. Так скрипят деревьев. — Я считал, никто и никогда этого не сделает… И она поняла. Зверь смеялся. Клинки сами скользнули в ладони. — Нет-нет, — он поднял широкую когтистую лапу, учуяв опасность. — Я не хочу причинить тебе зло. Я лишь пришел посмотреть на дерево. Настоящее, созданное с душой. Габриэль прищурилась. — Тогда почему ты следил за мной в храме? — смело спросила она. — Я знал, если кто и вспомнит о празднике, так две приезжие. Очень старые приезжие. Помнящие иную эпоху, — на миг свет выловил его улыбку: на продолговатой, как у козла, морде, усеянную клыками улыбку. — Я надеялся и верил, что в мире, захваченным Христом, Единым Богом и этим вашим Илаем, я могу надеяться на приверженцев старых богов. — Я тебя разочарую. Мы их не очень любили. — А разве, — он довольно ухмыльнулся. — Дело в любви? Нет… традиция. Вот что делает день зимнего солнцестояния, как вы, греки, раньше его называли, столь важным. А это новомодное дурацкое Рождество традиции перевирает и насилует. Габриэль впервые слышала подобное слово, но не сказала об этом. И в принципе посчитала, будет проще не злить гостя, если ему взбредет в его козлиную башку напасть, обвинить её на чем свет стоит. И пока он сквозь завесу мрака глядел на елку, не отводя своего одержимого, стеклянного взгляда, она отступала поближе к стогу, на котором, спрятавшись в плед, спала Зена. Зверь скалился, шумно дышал — он злился, кипел под густым черным мехом, и порой до сказительницы доносился этот скрип: рычание изнутри сгнившего дерева. — Ах, гречанки, — он шевельнул маленькими ушами и резко обернулся к Габриэль. — Вы слишком стары, чтобы забыть прошлое, но и слишком молоды для памяти о прошлом куда более древнем… Ты, верно, совсем не знаешь ни кто я, ни зачем явился. Так? — Так, — кратко ответила, почти процедила. Напор Габриэль понравился ему. Он хрипло рассмеялся и вдруг встал, кривой, неровный, издалека, в темноте, напоминающий то же дерево, а ещё — сатира, старого как звезды и луна. С копытами цвета обсидиана, вьющимися, как дым от драконьего дыхания, рогами, и — Габриэль лишь сейчас его увидела, — тонким хвостом с кисточкой на конце. Высотой он был метра два, пусть и с отлично видной хромотой и кривизной, вызванной тем, что правая нога оказалась короче левой, держался гордо, выпятив грудь. — До богов и титанов был лишь первозданный хаос. Его так и звали — Хаос. От него родились Гея — земля, да Уран — небо. Вы-то все считали что брак единокровных брата и сестры породил титанов во главе с печально известным Кроносом, отца громовержца Зевса — к слову, — он вновь осклабился. — Меня забавит эта отцеубийственная история, довольно иронично, не находишь? Кронос оскопил и убил Урана, Зевс разорвал Кроноса на куски и сбросил в Тартар, и вот двадцать шесть лет назад Геракл пронзил сердце Зевса, отцовское сердце, костью деда… — он дернул головой, зарычал. — Но это так, лирика. Суть в том, моя дорогая слушательница, что не титаны были первыми. Раньше них случились море — Понт, Тартар — мир смерти, и циклопы, а после них — гекатохейры, такие жуткие уродцы и при том умельцы, что Уран бросил их в недра подземные. Ну а после них… Зверь уставился на Габриэль. И она вновь оцепенела. — Гея породила меня. Духа зимы. Стало тихо, тише ночи в вымершем лесу. — Зимы? — проронила Габриэль. — Но как ты можешь существовать, если зим в Греции почти не случалось? Здесь жаркий климат, круглый год печет солнце и земля делится своими плодами. Он криво улыбнулся, сгорбился, точно что-то у него в спине хрустнуло. — Но мое рождение случилось до олимпийцев, — заметил он. — А уж олимпийцы, тем более Посейдон, Деметра и Гестия, позаботились о круглосуточном августе в родных краях. Первые боги не особо меня жаловали, знаешь ли. А уж когда Прометей украл у Зевса огонь и отдал людям, и они стали возводить в честь меня костры и с моей помощью призывать весну… скажем так, они сделали все возможное, дабы стереть память обо мне. — И как звучит твое имя? Дух зимы поклонился, словно говорил с равной себе. — Меня зовут Крампус. Покровитель всех заблудших в метели, повелитель Йоля, первого зимнего праздника, и защитник от злых сил. К вашим услугам. Глупо было полагать, что Габриэль купится на сей фарс. Глупо полагать, что она не начнет в ту же секунду пинать Зену, пока она не проснется, или не бросится в бой. Однако когда она уже собралась с силами, то услышала шевеление за спиной. Шорох пыли под подошвами, звук, с которым кожа колен касается высушенной травы. И ощутила дыхание — дыхание человека, который не спал достаточно давно и все это время готовился к бою. Зена щитом встала за спиной Габриэль, тенью нависла над ней. Краем глаза она заметила зажатый в её руке шакрам, в другой — меч. Габриэль разочарованно выдула из легких последние сгустки воздуха: она с неожиданной для себя детской обидой поняла, что сюрприз испорчен. И все из-за этого… Крампуса. Она ощущала затылком ярость подруги. — Ааа, — протянул дух зимы, разгибаясь. — Доброй ночи, королева воинов. Не обнажайте меч, пока не узнаете, зачем же я к вам пожаловал, будьте же столь милосердны, как о вас говорят. — Мое милосердие — это сказки, старый баран, — слова Зены звучали угрожающим шепотом. Они наполнили Габриэль необходимой сейчас воинственностью, готовностью броситься в битву, и кровь вскипела в жилах. — Говори, зачем пришел, и проваливай. У тебя есть минута. Если ты правда тот, за кого себя выдаешь, ты знаешь о сумерках богов и знаешь, кто их устроил. — Именно за этим я и пришел! — ни капли не испугался он Зены, верно, на своем бесконечном веку навидавшийся мечей всех мастей, даже тех, что способны убить бога. Крампус коварно улыбнулся, выйдя на свет, и его козлиная морда обрела черты. Грязная спутанная бородка, гнилые желтые зубы, однако острые, как бритвы, красные глаза — глаза дьявольские, как у всех адских созданий, коих Габриэль с Зеной встречали. И этими зубами, этими глазами он и ухмыльнулся, коварно, словно замыслил неладное. И воздел кончающийся когтем палец к потолку. — Боги мертвы. Не все, но коль вымирание началось, до остальных оно тоже доберется. Люди отказываются от старой веры, предпочитая новую. Единственное, что приносит мне пользу в происходящем, это убийство всех виновных в моем изгнании. Сумерки холодные. В сумерках нет солнца. Есть зима и смерть. Но также сумерки — это начало нового дня, надежда на пробуждение и возрождение. Сумерки есть весна, а именно весну я по долгу службы и должен призвать. — Допустим, мы верим тебе. И что с тобой? Что тебе нужно от нас? — От вас? — он заинтересованно склонил голову, дернул ухом. — Для вас — мои благодарности. Клянусь, не будь твой шакрам прекрасным способом искоренить весь род Геи и Урана, я бы зацеловал его сталь. Но и от вас мне тоже… кое-что нужно, — Крампус сделал пару неловких шагов к Габриэль, хромой, старый. На секунду Габриэль стало даже жаль его. До мига, пока он полностью не вышел на свет, и она не увидела торчащий у него из-за спины колчан, полный, однако, не стрел, а розг — точно такими же отцы и матери до крови хлещут непослушных детей. Более того, зверь был в рваных обветшалых штанах, с которых срывались клочья земли и жуки. Габриэль отступила. Спиной уткнулась в живот Зены, которая, в свою очередь, и не подумала сдвинуться с места. Крампус указал на наряженную ель. — Абдеры должны источать йольскую магию, как это дерево. Мне нужно чудо. Мне нужна вера, но вера не в меня, а в весну, в счастье. Нужна… — его взгляд остановился на Габриэль, и внутри неё нервы стянулись в узлы. — Любовь. Открытая, тайная, надежная, лелеемая и пугающая. Ибо любовь, да будет вам, давно выросшим маленьким девочкам, позабывшим предвкушение и радость, покой в кругу семьи и силу домашнего очага, известно: она создает праздник. Это благодаря ней игрушки, елки, подарки и угощения обретают смысл. И, не успели они спросить о последствиях отказа, дух зимы пропал. Обычно, если Габриэль пыталась сделать как лучше, выходило наоборот. По собственному желанию или чистой случайности она становилась источником многих проблем, и не имело значения сколько раз Зена убеждала Габриэль не волноваться по этому поводу. Габриэль знала это, не забывала и беспокоилась. Теперь, сидя перед сверкающей золотом ёлкой, которую создавала для подарка, она чувствовала как все её усилия летят в пропасть, и тьма откуда-то из глубин сознания подступает, подобно хищнику. Сердце тяжело, неритмично билось, разнося по телу боль и мороз. Она не могла смотреть на ёлку. Не могла смотреть на подругу. Он смотрел на меня так, будто все знал, будто от раскрытия моей правды его останавливала простая прихоть, подумала она и сгорбилась. Он видел мою душу насквозь и ухмылялся хранящейся внутри тайне и любви, которую жаждал получить. А то что ёлка — акт любви, стремление развеселить Зену и подарить ей праздник, он не сомневался, да и Габриэль считала бесполезным отрицание. Зена же ничего не знала и не понимала, и от того надежды и страхи становились в стократ сильнее. Габриэль боялась ответа. Боялась истины. Боялась… ошибиться. Как быть, если она догадается? А если Габриэль решится сказать сама, снять ярмо с души, насколько страшной окажется боль отказа? Габриэль попробовала представить возможность и того, что они наконец выяснят свои отношения, и чувства откажутся взаимными, окажется, что Зена и сама мучается этим вопросом много лет, и после им не придется бояться, любить молча, без риска, словно их любовь и раньше выглядела как обыкновенная дружба, без признаний, невероятной жертвенности и близости. Но эти фантазии… глупы. Поэтому, когда Крампус исчез, оставив женщин один на один с друг другом, Габриэль без сил опустилась на колени и постаралась не замечать Зены, что ласково гладила её по голове.***
Зена действительно ничего не понимала. Кроме того что расстройство Габриэль вызывало расстройство и в ней, сколько бы она ни убеждала себя в собственном наигранном хладнокровие. Слова Крампуса колокольчиками звучали в мозгу, полусонном, полыхающем от волнения и мыслей, галопом скачущих из угла в угол сознания, и где-то на перемирии огня и звона находилось что-то ещё. Это естественное, как дыхание, ощущение, которое вселяло спокойствие и пробуждало сострадание, столько жалости, доброты и желания помочь, что Зену колотила дрожь. Она обнимала Габриэль, сидя перед ёлкой, на плечах у них растянулись оба пледа, похожие на крылья. Её родная шмыгала носом, мрачно смотрела в темноту сарая, а Зена лишь могла держать её, гладить по голове, дышать в унисон, ибо слова казались излишними. Спокойствие и сострадание наполняли сердце Зены. Она ничего не знала, не понимала, зато была твердо уверена, что будет рядом с Габриэль столько, сколько той потребуется. Ёлка сверкала золотом огней, распустившиеся из-под запотевшего стекла лепестки света прыгали по залитым тьмой стенам, стогам, стойлам и свисающим с балок под крышей веревкам. И она была великолепна, великолепнее главной ели Амфиполиса, что устанавливали в самом центре города каждый год. Именно под той ёлкой, высотой до небес, синей, как волшебный сон, Зена впервые попробовала такое экзотическое лакомство, как шоколад. В первый и последний раз. Лишь много позже она узнала, что мама потратила все свои сбережения, чтобы угостить дочь и сыновей. Тяжелые игрушки всех цветов и размеров, ленточки и бантики, все усеивало лапы ветви, тянули их вниз, и было их настолько много, что иной раз они полностью закрывали её синие острые иглы. Ель, которую раздобыла Габриэль, словно в память об их первом дне зимнего солнцестояния, была чудесна. Зена не могла перестать смотреть на неё, зачарованная переливами света и тени, наспех созданными игрушками и удивительными самоделками из лавок торговцев. Только эхо от неё было древнее, из первых лет жизни. Деревянные бусы волнами свисали с ветвей, как навесные мосты, соединяющие елку воедино. Красные барабаны, золотые яблочки, двухцветные звезды, бесцветные — в тон стволу, — фигурки птиц, на каждую упал огонек свеч, что висели между ними: они напоминали огненные трещины на поленьях, что, разгораясь в камине, вот-вот развалятся. Волшебный свет посреди не менее волшебной темноты, только темнота этой ёлки была зеленой и красно-желтой. Хотелось запустить руку меж ветвями, коснуться и свечек, и бус, и каждой иголки, дабы прикоснуться к детству или тому первому совместному празднику. Сердце билось, живое, влюблённое, вмиг забывшее о тягостях взрослой жизни и вернувшееся в детство. Запах хвои смешивался с запахом сарая и волос самого родного, нужного человека, и вся эта смесь согревала Зену изнутри. Действительно, благодаря любви игрушки, елки, подарки и угощения обретают смысл. Об этом незванный гость не соврал. — Неужели ты сделала это для меня? — спросила Зена, взяв в руки деревянное яблочко, потом — переместив пальцы на лошадку, которую явно делали руки умелые, знающие толк в создании красоты. Безусловно, купленная лошадка, но также лошадка, которую из дерева вырезала душа, что видела красоту за пределами столь уродливого города. Габриэль кивнула. — Я хотела тебя порадовать, — её голос звучал тускло. — Устроить настоящий праздник. А тут… — Ты устроила. Она забыла о Крампусе, смерти друга, обо всем. На некоторое время Зена слилась воедино с чудом, предвещающим конец тяжелого года и начало нового. Она радовалась, надеялась и верила. Зена заглянула в глаза Габриэль, радостно улыбнулась. Нежность, как и всегда, растаявшим снегом растеклась в районе ребер. Она не знала названия этого совсем другого чувства, не любви, не дружбы, которое испытывала к Габриэль, однако оно не позволило бы причинить ей боль. Больше никогда. — Это самый лучший подарок, который я когда либо получала, — сказала Зена. — И никакой дух зимы или кем он себя считает, этого не изменит. Уголки губ Габриэль дрогнули, ненадолго метнувшись вверх. Идей как ещё поднять ей настроение не осталось, и Зена достала из сумки маленький венок — он бы идеально налез на палец, как колечко, только кольцом не был. Скорее оберег. Идеальное дополнение к их общему празднику. Зена расплела два кончика таволги и вновь перевязала, но уже прислонив к тоненькой еловой веточке — и наконец среди игрушек появилась ещё одна. — Это был подарок для тебя на праздник, — заметила Зена заинтересованный взгляд Габриэль. — Но праздник наступил раньше, — и, подумав, пояснила: — Я думала сделать амулет. — Так вот что ты делала, — усмехнулась Габриэль. Она встала, обошла ёлку кругом. В какой-то момент только она и разделяла двух женщин, как преграда — светящаяся, теплая, магическая. Показалось ли Зене, или её глаза сверкали подобно звездам? Влюбленным звездам, что только выглянули из-за туч? Зена порой ловила на себе этот удивительный взгляд Габриэль и гадала о его значении. А иногда, почти догадавшись, не осмеливалась осознать, или разгадка ускользала из-под носа. Зена могла веками любоваться этим взглядом. Могла бы наизнанку вывернуться за возможность снова его увидеть, разглядеть в изумрудном зеркале её глаз. Но он пропал, и запал потух. Габриэль погладила еловую лапу почти со скорбью. — Как думаешь, что ему нужно от нас? Неужели правда… устроить праздник для всего города? — Шакрам я ему устрою, а не праздник, — выплюнула Зена, внезапно разозлившись, что Габриэль перестала улыбаться. — Тем более, городишко слишком плох, чтобы стараться. Я пока возвращалась к Арго, трижды заметила, как молодые увальни грабят несчастных старых женщин, как дети закидывают собак камнями, даже увидела ругающуюся супружескую пару, и что-то из их разговора меня насторожило. Похоже, они здесь все христиане. Христианский город на могиле языческого героя. — Не думаю, что учение Илая так уж плохо, — заметила Габриэль. — Я ведь тоже была его последовательницей. Да и наша… твоя дочка тоже. Слух это странное исправление покорежило — ведь очевидно, что Ева была их дочерью, так как они испытывали к ней совершенно одинаковые материнские чувства, — но Зена ничего не сказала. — В первую очередь суть не в их религии, — исправилась она. — Ты знаешь, уж мне на это все равно: я любых богов не люблю. Суть в их настрое. Они не хотят праздновать. Они хотят выгнать нас и передраться по любой надуманной причине. Здесь Габриэль не нашла чем крыть. — Это так, — сказала она. — Но если Крампус не лгал… а он, кажется, не лгал, и к тому же угрожал… понятия не имею, что бы он, этот древний дух, нам сделал, лично я намерена хоть попытаться исполнить его просьбу. — Почему? — Зена совсем этого не понимала. Габриэль дернула плечами. — Инстинкт подсказывает, — спустя время прозвучали слова, когда вроде и свечи стали не столь яркими, и вьюга кончилась, и на землю опустилась тишина. Габриэль с надежной взглянула на Зену, и от этого взгляда пламя разожглось в её сердце. — Как бы там ни было, я не заставляю тебя помогать. Но если ты… если мы будем вместе, то… Зена не задумывалась ни секунды. — Ты ведь знаешь, что я всегда буду на твоей стороне, Габи, — ответила она. — И я помогу, не сомневайся. О чем бы ты ни попросила. С того разговора прошло много времени — целая ночь и часть утра, — когда Зена, наконец поднялась, сонная, помятая, пролежавшая без сна от мыслей о её глазах и надежде, которая озарила лицо Габриэль. Зене были хорошо знакомы её опасения, более того, она и сама в глубине души боялась, что в подобной ситуации её кто-нибудь бросил бы. Много лет назад Габриэль бросила: предала ради спасения Зены и ради, как она потом признавалась, отомщения, ведь оказалась у Зены далеко не первой и единственной близкой подругой. Близкой подругой… Габриэль рассмеялась бы, узнай, насколько близкой стала Зене. И теперь королева воинов тащила за собой пару елочек, каждую из которых втыкала в землю с силой настоящей полубогини. В горах солнце поднималось поздно. Зимой ещё позднее. Поэтому в Абдерах царил чарующий сумрак, и под его покровом Зена могла бесчинствовать прямо под носом у христиан. Она слышала, они последние несколько месяцев, эти христиане из разных частей Греции, и те христиане, что пришли из Индии, некого пока юного Московского княжества и прочих уголков планеты, все они ждали появления своего собственного мессии. С полгода назад, когда Зена и Габриэль возвращались из Фив, им попались на пути пилигримы — и они рассказали, что все истинно верующие ждут появления на свет дитя Господа. Говорят, он должен родиться этой зимой. Правда это или нет, Зена не знала. И думать об этом не хотела, однако мысли преследовали её, раскрывали странные и давно зарытые воспоминания, соединяя их смыслом с новыми знаниями. К примеру, говорили, что мать будущего Спасителя — девственница, и у неё никогда не было мужчины. А ещё говорят, что рождение Спасителя принесет конец язычеству. Даже Ева, когда они в последний раз встречались, мимолетом упомянула некого младенца — Илай посылал ей сны о нем. Скоро деревья были рассажены. Она подала сигнал — зажгла факел и сделала круговое движение, рисуя в воздухе огненное кольцо. Габриэль увидела её. Она, вооруженная гирляндами украшений, уже сидела на оседланной Арго, и ждала сигнала. И помчалась вперёд, разбрасывая гирлянды, как метательные сети, по ёлкам. Зена старалась не любоваться, однако ничего не могла с собой поделать. «Если мы будем вместе, то…». Главное, Габриэль больше не плакала, не отчаивалась. Зена решила, это хороший знак. И, кто знает, если они украсят город к восходу солнца, то даже увидят, как улыбки впервые за много лет появляются на лицах мрачных жителей Абдер? Может, даже Геракл ненадолго откроет свои мертвые глаза, дабы увидеть как город, выросший на месте его захоронения, вновь ожил? Зене хотелось в это верить. А еще — спустить Габриэль с лошади, обнять и поблагодарить за все, что она делала. «Если мы…». Они украшали город до первых лучей солнца. Сперва деревья, затем — дома. Зена взяла на себя обязанность развесить остатки гирлянд, нарисовать снежинки на заборах и окнах, на дверях оставить венки. Делала она это быстро, подобно дракону взмывая в небеса, когда в очередной раз прыгала с крыши на крышу, и периодически ловила на себе заинтересованный взгляд женщины, что ждала её внизу и была готова подхватить. Абдеры был маленьким городом, потому украшательства не заняли много времени. Даже наоборот: скудность арсенала вынуждала Зену и Габриэль каждый раз жалеть, едва они заканчивали с одним из пунктов обязательных дел перед праздником зимнего солнцестояния, так как справлялись они быстрее намеченного. С первым желтым лучом солнца, продравшимся сквозь тучи, они завершили приготовления.***
Прежде чем покинуть город, Зена вновь навестила могилу друга. Габриэль мчалась вместе с ней, прижимая к грудью к спине Зены все то время, пока Арго неслась сквозь сугробы. Теплые руки обхватывали её бока, соединяясь на животе, от чего каждый вздох давался Зене с трудом — сложно дышать, когда к тебе льнет женщина, которую любишь и порой даже боготворишь, ибо она достойна этого куда больше всех павших и выживших богов. А сейчас, ко всему прочему, болезненная нежность шипом пронзала сердце, едва Арго подпрыгивала, и голова Габриэль оказывалась на затылке, и светлые волосы, и дыхание согревали шею. Зена старалась не замечать, не выделять это чувство, ведь оно казалось привычным, знакомым — и лишь теперь, борясь со смущением, как воин со злейшим врагом, она подумала, что от капли оно не привычное, привыкнуть к нему сложно. Спешились, бросились в храм: промчались мимо единственного жреца, который их даже не заметил, словно ему все не важно («Им совсем не нужна эта служба, — подумала Зена, пробегая. — Всего один встал когда полагается, и тот шляется без дела вместо того чтобы заниматься своими жреческими обязанностями»). Они запомнили дорогу, поэтому вскорости оказались в саду Геракла, и ничего, стоит заметить, совсем ничего со вчерашнего не изменилось. За исключением того, что снежная пудра, которой природа осыпала нагие камни, ни сколько не прибавила в высоте, не поросла сугробами, а ведь с того времени прошел не один снегопад. Меч также стоял прямо, вонзенный в землю, статуэтки богов не сдвинулись с места. Бронза и ржавчина рыжими огоньками сверкали на полуденном солнце, как сильный мороз. Зена и Габриэль переглянулись, не решаясь зайти в сад. Именно здесь Габриэль встретила впервые Крампуса, и что-то королеве воинов подсказывало, это место для него не менее важно. Зена не хотела делать первый шаг, но, прождав минуту, собралась с духом и ступила на территорию сада, так что иней и лёд захрустели под ногами. И, подойдя к мечу, прислонила к нему маленький искусственный венок и представила, будто он настоящий. Во рту от чего-то стало сухо и горько. — Ты в порядке? — увидела её смятение Габриэль. Зена кивнула, не произнеся ни слова, и сердце от звука её голоса вновь сдавило, только теперь сильно, как если бы в нем покрутили кинжал. Они украсили город, посетили могилу, встретили духа зимы, если он не лгал. Они многое пережили и до приезда в Абдеры, и находясь в них, словно приключения и опасности отказывались их отпускать даже на поминках, даже когда когда единственная цель Зены — пережить утрату. И вот теперь, пройдя весь путь, ей было неспокойно. Создавалось четкое ощущение, что что-то не так, а может, то была обычная скорбь, и это её горечь она чувствовала на языке. Венок поблёскивал двумя окрашенными соком камешками, имитирующими ягоды, тонкие серые прутья едва не гнулись, намереваясь сломаться и развалиться. Зена сплела его сразу после разговора с Габриэль и решения подчиниться Крампусу — она подумала, это важно, важнее всего остального, украсить печальное сердце Абдер. Могилу Геракла. Быть может, раздумывала она, город такой какой он есть, как раз потому, что он стоит на месте смерти великого героя. И вот… она не знала как действовать дальше. Бежать из города или поглядеть на жителей, когда они поймут что случилось? Зена через плечо оглянулась на Габриэль. Та, сложив руки на груди, не отрывала от неё глаз. Глаза… зеленые, большие, вроде обыкновенные, как глаза любого другого человека, но когда Зена всматривалась в них, то теряла ощущение реальности и самой себя: словно растворялась, околдованная чувствами подруги, которые видела в темных зрачках и зеленой мерцающей на свету радужке. Она вспомнила о ёлке в сарае, поняла, что её придется оставить, оставить подарок Габриэль, и печаль взметнулась в ней сильнее прежнего. Ничего из этого не хотелось. Ни оставаться, ни уезжать. Только быть рядом с этой женщиной, хоть у ржавого меча, хоть на стоге сена, хоть в снегу, лишь бы Зена могла чувствовать её близость, улыбаться её улыбкам и смеяться, когда смеется она. А ещё создавалось ощущение… ах, даже себе Зена не могла его объяснить! Она приехала в Абдеры за скорбью и печалью, а обнаружила нечто иное, и это иное было с ней всегда, всю её жизнь и весь бесконечный сон в ледяном гробу, только увидела она сейчас. Словно некто сильный взял за плечи и повернул в сторону, в которую она не удосуживалась посмотреть, не зная сколько важного увидит. Пошёл мелкий снежок. Он белыми искорками сыпался с неба, плавно опускаясь на волосы и плечи, камни и жалкие деревья, и потихоньку мир стал преображаться. Он перерождался из серого в белый. Зена задумчиво глядела наверх и встречала каждую снежинку, что касалась ресниц, щек, прислоненных к земле рук. И мысли её, точно снег, завихрились, закружились. Она отвлеклась лишь на краткий миг, услышав в шорохе ветра звон колокольчиков — оглянулась на шум, но никого не было, только на секунду удалось уловить исчезающую тень, тень с рогами. А когда она повернула голову к мечу, то вздрогнула, не поверив увиденному, и холод, и тепло в равной степени затопили её мышцы и жилы. Зеленые росточки тянулись вверх по лезвию, живые и молодые, выросшие прямиком из мертвой почвы. Они целеустремленно лезли к гарде, и, достигнув, паутинкой зелени оплели её и потянулись дальше, к рукояти… и когда добрались до навершие, зеленое стало белым — на них распустились лепестки омелы. Такие же, как снежинки, крохотные. Зена вернулась к Габриэль, которая все видела, и тотчас оказалась в её любящих объятиях. Теплые руки зарылись в волосы, взлохматили их и запутали, как делали год за годом, нос коснулся щеки, сомкнутые губы оказались в миллиметре от кожи. Зена почувствовала запах Габриэль, исходящий от её плеча, растаяла в ласке, которую умела подарить лишь она одна. — Давай уйдем отсюда, — попросила Габриэль. Зена послушалась. Взяв её за руку, повела свою родную прочь из храмового сада. Спустя пару минут они сели на Арго, проверили, все ли собрали, и поскакали в сторону городских ворот. Габриэль прижималась к ней ещё теснее, и сквозь её ребра ощущался стук горячего сердца. Зена не могла не думать о её сердцебиение. Оно успокаивало, вселяло надежду и рождало столько чувств, и Зена боялась, будто могла разбиться на осколки. К вечеру случился сильный снегопад, и так как они находились на равнине, пришлось проехать около мили в обратном направлении, где они видели ответную скалу, и скрыться под ней. Зена чувствовала себя совершенно разбитой, однако не показывала своего состояния Габриэль. Она энергично собрала навоз, который подожгла у входа в укрытие, сама вместе со сказительницей забилась в самый дальний угол, прильнув к бокам Арго Второй, натянула на подбородок плед. Долго они глядели на темнеющее небо, что осыпалось наземь белыми хлопьями снега. Долго они думали о произошедшем в Абдерах. Зена также ясно, словно он ещё был здесь, видела алые глаза Крампуса, однако, вот странно, они не внушали ужаса. При воспоминании о них в душе наступала тишина, подобная той из детства, которую перед наступлением нового года чувствуешь кожей. Зена слышала дыхание Габриэль совсем рядом, под боком, согревая отмороженные почки, лежала настолько уставшая Арго, что её не держали ноги. Так она и уснула. С мыслями об Абдерах, о Габриэль, к которой можно сделать ещё шажок, и они окажутся в объятиях друг друга, и Зена будет греть её всю ночь, с мыслями о Рождестве, солнцестоянии, Йоле. Увы, утро встретило их морозом, вьюгой и всеобщей белизной, поэтому Зена и Габриэль, не сговариваясь, приняли решение остаться в пещере ещё на день. Они съели те припасы, которыми закупились на рынке в Абдерах, когда были на выходе, накормили Арго, и все время, вплоть до ночи, поддерживали пламя костра. Только с наступлением вечера они вспомнили, что как раз сегодня, двадцать первого декабря, день наконец победит ночь и с этих пор будет неумолимо удлиняться, отбрасывая темноту и неизвестность. К ночи снег кончился, небеса расчистились, и на темно-синем крыле вспыхнули звезды. Женщины растянулись на сухом каменном полу, глядя на звезды, как на последнее чудо в своей жизни. Габриэль лежала, касаясь плечом плеча Зены, и Зена то и дело чувствовала её внимательный взгляд на себе, словно Габриэль искала что-то в ней, находила и любовалась искомым. Королеве воинов нравилось что Габриэль смотрит на неё. Более того, ей нравилось ловить момент и смотреть в ответ на неё, и знать, ощущать — время исчезает, когда они так смотрят друг на друга. — С праздником, — произнесла Зена. — Надеюсь, в следующем году никаких бед больше не случится, и мы сможем пожить спокойно. Габриэль ответила не сразу. — Жить спокойно — значит, иметь дом, — заметила она. — Постоянную постель, крышу над головой, средства к существованию, дабы с их помощью обеспечивать себя хлебом, молоком, яйцами и солью, если найдется. Зена серьезно задумалась над её словами и отрицательно покачала головой. Она всегда знала ответ на этот вопрос, и пусть частью себя, желающей настоящего спокойствия и мирной старости, она представляла себя на ферме, среди кур и свиней, в постели рядом с любимым человеком и с бегущим к ним в спальню выводком детей (черноволосых и, удивительно, светловолосых, как будто солнышко одарило их своим светом при рождении), пусть — она знала, что это не то. Её сердце путницы, изгнанницы и защитницы не позволило бы сидеть на месте, не теперь, когда весь мир застыл в ожидании невероятных перемен. Когда пришел упадок, но после него, из праха минувшего, поднимется новое время. — Мой дом это ты, — произнесла она тихо. Раньше эти слова звучали естественно, обычно, они и сейчас казались единственно правильными и правдивыми. Не было правды честнее, чем то, что рядом с Габриэль Зена была дома, и не нужны ей ни крыша, ни постель, если можно вечность мчаться навстречу закатам и рассветам, спать на голой земле и охотиться в изобильных лесах родной страны, если они будут вместе. Однако, теперь Зена нащупывала в своей правде второе, третье, четвертое дно, а может и бездонную яму, в которую помещались самые сокровенные и нежные чувства и мысли. Она задумалась, а такого ли ответа ждала Габриэль, а как она воспримет это, а правильно ли сказала. Но Габриэль в ответ улыбнулась, и эта улыбка внезапно сообщила больше всех слов на Земле. Зена заволновалась, но тихо, ни мускулом, ни вздохом ни выдав себя, хотя эта улыбка, самая любимая, крайне нужная, сейчас была особенно великолепна и волшебна. В ней таились и надежда, и счастье. И как только Зена посмела задуматься, какой смысл несет в себе она, Габриэль перестала улыбаться: уголки губ опустились вниз, огоньки в зрачках потухли, румянец на щеках чуть побледнел. Она молчала. Королева воинов видела, она сосредоточенно думает, и не смела прервать её размышлений, как бы ни хотела заговорить, чтобы не чувствовать участившегося сердцебиения. — Делает ли это нас влюбленными? — сорвалось с её уст. — В кого? — не сразу сообразила Зена. Габриэль заглянула в лицо подруги, от чего ту пробрала легкая дрожь, слишком многозначительным казался замерший взгляд сказительницы. Свет звёзд серебряным шелком падал на её шею. И тут королева воинов поняла, узнала все, о чем умалчивала Габриэль. — В друг друга, — голос звучал тише ветра над равнинами. Зена падала в пустоту, поражаясь красоте звёзд и лица Габриэль, словно и то, и другое было создано одним богом, богиней, которая создавала красоту и чудеса. Она пыталась ответить, открывая рот, снова сухой, с горьким вкусом, и мысли терялись, тропы, по которым она обычно легко ориентировалась, путались, превращая все проведенные вместе с Габриэль вечера, украшенные деревья, поздравления, признания, сражения в причудливый лабиринт. Она не знала ответа, хотя нет, знала, и знала, что всегда была влюблена, влюблена задолго до своего рождения, ибо их души сплелись задолго до появления их предков. Но боялась, если сейчас скажет это слово, мир безвозвратно изменится. Их привычная жизнь изменится, стоит им признать очевидное. — Думаю, да, — наконец ответила она. Габриэль долго смотрела на неё, окруженная звездным сиянием. Снег сыпался на покатую каменную крышу из жилища. Приближался новый год, и мир замер в ожидании чуда и сказки. Любовь, которой озарилась Габриэль, была лучшим подарком для Зены, и она наконец, не отводя взгляда от неё, нащупала в темноте руку сказительницы. — В таком случае, я счастлива, — призналась Габриэль. — Как и я, — счастье в груди было сильным, большим, и от того говорилось с трудом. Габриэль улыбнулась. — С праздником, любовь моя, — эти слова медом обволакивали чувства Зены, и в какой-то момент они стали нестерпимыми до слез. Впрочем, и Габриэль уже плакала. — И тебя, любимая.
