Когда мольберт молчит

      Солнечные лучи неуверенно пробивались из-за плотной полосы вековых сосен, рассеивая легкий туман, что стелился по озерной глади. До конца лета оставалась еще пара недель, но тут на севере-востоке Канады, по ночам уже становилось слегка прохладно. Но это было даже хорошо в его ситуации, да и к холоду отпрыски фамилии Лань были привычны. Мужчина, прикрыл глаза и сосредоточился на собственных ощущениях. На утреней прохладе, что тянулась с озера, к щебету ранних птиц, что стали слышны, еще двадцать минут назад, на шероховатой текстуре дерева под пальцами. Врач говорил, что эта техника помогает справляться с тревогой и Сичень посчитал, что ему это поможет стряхнуть ночное оцепенение, но выходило плохо. Выдохнул и открыл глаза, от недосыпа в них словно песок был. Кошмары все никак не желают его отпускать, хоть и стали реже. В них Минцзюэ обвиняет его в слепоте и наивности, обвиняет его в свой смерти. А Яо все же выстреливает в него. И Ваньинь… Сичень чувствует фантомную боль и сжимает пальцы в кулак, пытаясь разогнать кровь по еще не до конца разработанным мышцам. Не выходит. Лань опирается на резные перила, сжимая похолодевшими пальцами лакированное дерево, наблюдая за рассветом, и безуспешно пытаясь подавить чувство вины, что под многочисленными уговорами близких притухали, но терпеливо дожидались своего часа. И из раза, в раз били тогда, когда он начинает считать, что ему становится лучше. Мужчина шумно выдохнул, горько усмехаясь. Да-гэ все же был прав. Сичень был слишком доверчивым и поплатился за свою доброту. Хуань это знает, все что случилось — его вина, если бы не его вера в Гуаньяо, не его желание видеть в друге, лишь хорошее. Если бы он послушал друга детства… Все бы было иначе… В голове он кажется в тысячный раз прокручивает все предупреждение старшего из братьев Не, заново вспоминает все их стычки и упреки Минцзюэ, накладывает на ту информацию, что узнал полгода назад и снова корит себя за слепоту и как говорит врач Эффект ореола. Музыкальные пальцы сжимают перила сильнее, почти до боли. Сичень не понимает хочет ли он рассмеяться от бессилия или расплакаться. Если бы он был чуть критичнее? Если бы прислушался к словам окружающих… Боль, что после ночных кошмаров отступила, охватывает снова, сдавливая грудную клетку так, что он не может сделать даже крошечный вдох. Хочется снова запереться подальше от всех, теряясь в череде дней проведенных в изоляции и темноте. Лишь бы снова не совершить ошибок. Снова не навредить… Если бы он не… Если бы… — Сичень? Собственное имя выдергивает Ланя из пучины мыслей, как из-под толщи воды, и мужчине не удается скрыть дрожь в теле, и он знает, что второй заметил это движение, но прежде, чем повернутся Сичень пытается вернуть на лицо лёгкую улыбку, это скорее непроизвольное, как рефлекс, и от этого ни чуть не лучше, но он ничего не может с этим поделать. Но Ланю это плохо удается, улыбка, что с легкостью убеждает большую часть его окружения, сползает как рисунок мелом на асфальте, стоит увидеть в грозовых глазах, что обычно метают молнии не прикрыто волнение. — А-Чен, — только и выдыхает старший. Сичень надеялся, что не разбудил, своего своенравного возлюбленного, что терпеть не мог вынужденные, подъемы, если учесть, то как мало он спит в последние два месяца. — Ты рано встал — констатирует мужчина, чуть приглушенным голосом, стараясь не выдавать, что буквально минуту назад был на грани приступа. — Если я рано встал, то ты похоже вообще не спишь, — замечает Ваньинь подходя ближе, все еще кутаясь со сна в плед. — Ты очень поздно лег, тебе нужно отдохнуть, — Сичень разворачивается всем телом к Цзяну, раскрывая руки для объятий, в которые младший с спросонья довольно легко нырнул, — оставил работу, чтобы увезти меня сюда, и теперь у тебя ненормированный график и вечные видеозвонки, по ночам. Смотря на своего уставшего от недосыпа жениха, на темные круги по глазами и непроизвольно сжимая его тело крепче, Сичень с новой силой почувствовал вину, за то, что он не может справится со своими проблемами сам. А ведь когда-то Ваньинь потерял всю семью в аварии, остался с младенцем на руках и семейным делом, что бизнес-партнеры Цзян Феньмяня захотели прибрать себе, не дожидаясь даже похорон. Потери Цзян Чена были в разы страшнее его, но его это не сломило, и кажется, Ваньинь, смог жить дальше, а что же сам Сичень? Даже с кошмарами справится не может. — Хуань — кажется Цзян Чен почувствовал о чем, тот думает, — Я там где должен быть. После этого к неудовольствия Ланя, Ваньинь отстранился, вставая рядом, накинув на его плечи часть пледа. — И почему ты босиком? — Спрашивает Чен, обратив внимание на отсутствие какой либо обуви на ногах Ланя, чуть нахмурив тонкие брови. — Ерунда, мне не холодно. Цзян оставляет это без ответа, едва слышно фыркнув, но сняв тапочки, подтолкнув их к Сиченю, тот улыбнувшись покорно надел теплую от чужого тела, домашнюю обувь. — Как рука? — Задает Чен вопрос, замечая то, как побелели костяшки от напряжения, накрывая, нетипично холодные пальцы, своей рукой, переплетая их, так как Сичень опять принялся непроизвольно сдирать кожу с пальцев. Это был верный признак, того, что он тревожится. И кажется Хуань заметил так, как прекратил, стоило их рукам сцепиться. — Все в порядке правда — заверил Лань. — Просто… Я… — Сичень пытался подобрать слова что бы выразить то о чем думает, сейчас ему иногда это дается с трудом, хотя он еще со школы был красноречив. — Я не понимаю, с рукой все в порядке… — Солнце, тебя никто не торопит. Сичень на эту фразу лишь поджимает губы. Все считают, что Сичень перестал писать картины из-за травмы, что получил, и это правда, но по ощущениям, лишь от части. Сичень невидящим взглядом смотрит на мольберт, что стоит у входа, так и не тронутый за эти пару недель. Что было еще одним поводом для внутреннего конфликта Лань Сиченя. Виды что простирались были поистине живописны, и для Лань Хуаня как для художника, что работает в разной стилистики, эти места были настоящий находкой для целой серии картин, но к холсту он не мог подойти, лишь смотрел и все больше, ненавидел себя. — А-Хунь прекрати, — из этой прострации старшего выводит этот настойчивый, почти приказной тон и саднящая, но уже привычная боль в пальцах правой руки. Сичень все же снова непроизвольно навредил себе. — Тебе следует больше заботиться о себе. — Упрекнул его Ваньинь, все же беззлобно, перехватывая беспокойные пальцы. Лань как в гипнозе смотрел на их слепленные руки, пытаясь понять только, что сказанную ему фразу, но видел, лишь каплю крови стекающую, по пальцам, от ссадины, что все никак до конца не затянется. — Не думаю, — он вытянул рабочую руку из захвата теплых пальцев жениха. — Я не заслуживаю. Старший отошел на несколько шагов в сторону, словно боясь запачкать Ваньиня, тем кровавым шлейфом, что по его ощущениям все еще тянулся за ним. Он действительно не заслуживает этой доброты и этого понимания. Он жалок и слаб… он… — Прекрати это. Сколько еще ты будешь себя винить? — тон голоса Цзяна стал чуть строже. Прохлада от воды дыхнула в лицо художнику, он отвернулся от утреннего пейзажа, от того вида что, руки каждое утро непроизвольно тянулись к все еще незаточенным карандашам и давно заброшенному скетч-буку. Тянулись и останавливались в миллиметре от листа. Сичень прикрыл глаза, хотелось закрыть уши, но он поборол это желание. Цзян Ваньинь смотрел в спину мужчине, чувствуя, что в очередной раз, тот начал закрываться в себе, вздохнул едва слышно и подавил скапливающееся раздражение, постарался подобрать слова, вспоминая все наставление терапевта Сиченя. — Да ты ошибся, — Ваньинь старался смягчить тон, но слышал ноты злости в своем голосе, мысленно приказывая себе звучать иначе, — мы все ошиблись на его счет. Я едва не потерял Лин-Лина от рук этого мудака, но это не значит, что из-за него тебе следует хоронить свой талант. После этой фразы повисла тяжелая тишина, Ваньинь видел как напряглись острые плечи, только ставшего возвращать себе здоровый вес Сиченя, ему так не хотелось вновь вскрывать эти раны, но он не мог смотреть как его любимый угасал, из-за того, кто ни грамма того не стоил. Зажившее ранение отдалось острой болью, и Цзян Чен поморщившись потер грудь и все смотрел на Хуаня, что как цветок тянулся к свету, но сам себя загонял в тень. Хотелось его обнять но он знал, что Сиченю нужно дать время и пространство для размышлений, и может тогда, правильные мысли, хоть немного просочатся в его талантливую, но бедовую голову. Телефон в кармане джинс завибрировал, Цзян едва слышно цыкнул, но знал, что этот звонок наверняка важен, ведь он давал распоряжение по пустякам его не тревожить. Посмотрев на дисплей и отключив вибрацию он снова посмотрел на спину Сиченя, что стоял чуть поодаль так и не шелохнувшись. — Я могу лишь предполагать, что творится в твоей душе, А-Хуань, но я знаю, одно нельзя сотворить шедевр, не потерпев неудачу. Сказав это генеральный директор Цзян-интертеймент вздохнул и зашел обратно в дом, принимая очередной видео -звонок. Он мог сколько угодно твердить Хуаню слова, поддержки, которые его семья уже заучила как мантру за эти невыносимо тяжелые полгода, но от которых почти не было проку. Сичень их просто не воспринимал, закрылся в коконе, из которого Цзян Чен вытягивал его из-за дня в день. И был готов вытягивать его снова и снова, просто сейчас Сиченю нужно время, и Цзян Чен надеялся, что спустя это время Сичень сможет отпустить эту чертову вину.