много раз.

      эдди до сих пор хорошо помнит, как это было в первый раз. это был вторник. его отец тогда уже сидел в тюрьме за торговлю наркотиками. сначала был оглушающий стук в дверь, и эдди предусмотрительно вооружился старым кухонным ножом, прежде чем открыть. но воспользоваться им он не успел — его моментально заломали, кажется, сломав что-то, и пригвоздили левой щекой к досчатому полу. в щеке потом остались занозы. мальчишка не понимал, что от него хотят — кричали о каких-то двух тысячах долларов, о которых он ничего не знал. это был какой-то долг его отца, который непременно хотели вернуть. в доме после его ареста денег почти не водилось — дядя пахал, как проклятый, за копейки. и, к сожалению, сейчас тоже был на смене. тогда, взбешенные от такого расклада событий бандиты, их было точно двое, сказав что-то о том, что заберут свое, приложили эдди головой об пол и сдернули с него джинсы вместе с трусами. подросток помнил их похабное «за отца придется платить сынишке», пока его, рыдающего и дрожащего от боли, грубо драли, протаскивая щекой по ворсу ковра. тот день еще долго преследовал мальчишку в воспоминаниях каждый раз, когда он включал воду в душе. вспоминал, как в тот день, в истерике, усиленно оттирал кровь и сперму со своих бедер. эдди было почти пятнадцать.       второй раз случился год спустя. тогда мансон, присытившись алкоголем, подсел на траву, спуская на нее все карманные. перебивался подработками кое-как, главное — не просил у дяди ни копейки. в тот день ему предложили попробовать кокаин. эдди уже было плевать на моральное разложение. из денег у него была только мятая двадцатка в заднем кармане джинс. ему сказали, что этого мало. он честно спросил, может ли заплатить каким-либо другим способом, на что получил согласие. порошок был снюхан с грязной прикроватной тумбочки. как раз возле той кровати, где его час спустя раскладывали, пошло подмечая узость юного тела, вдавливая головой в подушку. на этот раз эдди почти не плакал, одинокую слезу, скатившуюся по щеке на очередном, особенно глубоком толчке, удалось незаметно утопить в ткани наволочки. после разрядки, безразлично спущенной прямо в нутро, ему сказали, что теперь он — постоянный клиент. что он всегда может рассчитывать на пакетик, даже если у него при себе не будет денег. мансон, честно, был не против. эдди было шестнадцать.       следующий запомнившийся раз был на какой-то сомнительной тусовке. там был билли, его одноклассник. он много пил, много курил, много нюхал. эдди был резко зажат им у дверей в ванную. тогда фраза харгроува полоснула, будто нож — эдди узнал, что он теперь шлюха. так или иначе, было обидно, учитывая, что до этого добровольно он отдавался только барыге рику. но спрашивать его не стали, грубо нагнув прямо над раковиной, заставив упереться руками о зеркало. мансон кривился, видя свое покрасневшее, измученное лицо и слипшиеся от пота пряди волос, покачивающиеся на каждом толчке. член харгроува был настолько большим, что его очертания даже слегка проглядывались сквозь впалый живот. от этого зрелища эдди затошнило, и он тут же поднял взгляд. в конце концов, когда он сидел на полу, пытаясь отдышаться, в него прилетело несколько шуршащих купюр, приземлившихся между раздвинутых ног. эдди было семнадцать с половиной.       год спустя мансон, окончательно подвергшийся моральному разложению, не мог даже вспомнить имена тех, под кем стонал на своем старом, уже изрядно потрепанном диване. ему было плевать — видимо, выработался какой-то рефлекс, ведь в конце в него всегда прилетал зиплок или наличные. в тот день к нему пришел джейсон, и эдди, подстегиваемый обещанной десяткой, отсасывал у него, сидя на полу. в этот момент он размышлял, что заставило карвера, известного своим романом с главной красавицей школы, крисси, прийти к нему. но грубая рука, нетерпеливо и невпопад тянущая его за кудрявые волосы, отвлекала от этих размышлений. джейсон заставил мансона глотать, и тот, подавив стойкое отвращение, проглотил. тогда эдди не заплатили ни цента, зато успели разложить на полу, закинув ноги на широкие плечи, затем придавили животом к столешнице, наматывая волосы на кулак под аккомпанемент болезненных стонов, а потом и вовсе драли с двух сторон одновременно, сопровождая действие мерзкими вопросами о том, какие они по счету и в какой позе ему больше всего нравится принимать. эдди не мог сам себе ответить, почему даже не пытался сопротивляться в тот день. гребаная баскетбольная команда хоукинса. эдди было девятнадцать.       когда его поцеловали в шею, нежно отведя в сторону волосы, эдди впервые за долгие годы заплакал. почти бесшумно, стыдясь влаги, стекающей по щекам и капающей на подушку. слезы все равно заметили и заботливо утерли большим пальцем. тогда ему позволили быть сверху и впервые самому контролировать глубину и скорость — так, чтобы было приятно. мансона и до этого усаживали в такой позе, но тогда его дергали вниз за бедра, насаживая до конца, до искр из глаз. сейчас же все было чувственно, нежно, обоюдно. его придерживали, а не сжимали по синяков над выступающими косточками. его целовали в тех местах, где раньше оставляли ожоги от сигарет. пятерня пальцев зарывалась в волосы, успокаивающе поглаживала, пока большой палец водил по раскрасневшейся щеке. тогда подсознание не кричало ему зажиматься, наоборот, настало долгожданное спокойствие. после окончания стив не ушел, кинув в мансона товар, а заботливо протянул пачку сигарет, из которой эдди, все еще трясущимися после оргазма пальцами выудил сигарету. стив остался лежать с ним рядом, пока эдди стряхивал пепел в стакан, стоящий у кровати. эдди было двадцать. эдди очень хотел, чтобы ему всегда было двадцать.