Вкус крови от поцелуя

Осенний воздух был прохладным. Легкий ветерок обволакивал тело, тихим зноем прошибая по коже. Повсюду виднелись лишь небольшие проплешины тумана, которые заполоняли собой абсолютно все пространство. Деревья и вовсе стояли голышом, пару хилых, совсем сухих листочков еле держались за острые ветки, и лишь ветер подует чуть сильнее — деревья вовсе останутся без своих красок, оголившись полностью. Атмосфера повсюду была чарующая, словно из очередного фильма Тима Бертона — глубокая, вялая осень, контрастирующая на фоне каких-то неоднозначных чувств, бушующих внутри. Или, напротив, их полное отсутствие. Состояние было до головной боли успокаивающим и до непонятной дрожи тревожным одновременно, точь-в-точь как во сне, где невозможное становится очевидным, словно на яву. Вместе со всем этим диссонансом, отпечатавшимся на корке головного мозга, уходя куда-то подальше в горько-сладкий эскапизм от переполняющих чувств, его тело промерзло до костей. Кажется, это было состояние, когда чувствуешь все и тут же ничего одновременно? Оскар до конца так и не понял этой грани, как ее контролировать и на какие рычаги стоит нажать. На душе приятная, совсем прохладная пустота, но что-то блеклое и сырое глубоко внутри все еще мерцало, словно сожалея о чем-то ушедшем. У австралийца не было определенного любимого промежутка дня, но лишь за одни эти тихие и до мурашек чарующее моменты он готов был отдать все. Это не любовь в прямом ее понимании к чему-то — это отрешенность. Однако чисто из соображения Оскара — в том-то и заключалась загадка. Ему не нравилось это чувство, оно явно раздражало, где-то бегало внутри и скребла на душе, почесывая тебе мозг, но ни за что не отпускало. Иногда от таких перепадов настроений хочется…заплакать? Выкурить сигарету? Побегать? Начать швырять вещи? Написать кому-то? Нет. Ничего ему не хотелось. Это лишь фальшивая призма. Оскар Пиастри давно перестал чувствовать что-либо по-настоящему.

***

Повсюду были разбросаны вещи, начиная от пола заканчивая одним единственным стулом, что находился в комнате. В номере стоял ужасный запах сигарет, австралиец лишь слегка вздохнул, но уже всеми своими фибрами почувствовал этот промозглый запах горечи, окутавший абсолютно все. Окно не было открыто или хотя бы откинуто; не думалось, что персонал после их выселения уж слишком обрадуется такой картине: этот табачный смрад засядет здесь еще очень надолго, и если, пока не поздно, не открыть это чертово окно, то выветриваться он будет лишь потихоньку, совсем медленно. Некоторые книги, чья-то зарядка для телефона, пакетики с чаем и кофе — все было без сожаления опрокинуто на пол. На грязных простынях проблескивают остатки спермы и смазки; у самой кровати валялось несколько использованных презервативов, которые они даже не удосужились выкинуть в мусорное ведро. Некоторые подушки были разбросаны, одно из белых одеял свалилось вместе с ними. Телефон, отброшенный куда-то в сторону, разрывался от сообщений; были слышны лишь гудки, но найти его в этом хаосе уже не оставалось сил, поэтому все дела были отброшены хотя бы до завтрашнего утра. Повсюду витал запах секса — чего-то мускусного и густого; в воздухе до сих пор крутился жар их тел, пота, громких стонов и до боли развратных причмокиваний. Грудь Оскара яростно поднималась и опускалась, казалось, отголоски их страсти, утихшей минут десять назад, все еще не могла рассеяться, отчего сердце так и не унималось. Волосы австралийца слиплись и прилипли ко лбу; губы болезненно покраснели от бесчисленных поцелуев; рот ужасно ныл. Глаза немного покраснели, воспалились; остались лишь остывшие дорожки на его щеках от ранее хлынувших слез. На его мощной шее ситуация обстояла не лучше, она вовсе пострадала больше всего: по всей поверхности виднелись покраснения, до дрожи болезненные синяки, яростные укусы, словно он только что занимался не сексом, а упал с лестницы. Спускаясь чуть ниже, к ключицам и плечам, можно было заметить резкие царапины, которые так ярко контрастировали на его бледной и чувственной коже. Однако зрелище из завораживающих. То, как резко контрастировали цвета на его бледной коже заставляло разум содрогнуться. Это было таким резким перепадом, что сводило с ума. Так говорил Ландо. Может, это и правда так. Оскар верил его словам. Пиастри лежит на животе, и кажется, что все внутренности скоро вылезут наружу от усталости и былой интенсивности. Щеки все никак не унимались, а лишь сильнее краснели от одного лишь пребывания в этой комнате. Одеяло прикрывало лишь зону чуть ниже ягодиц, да и то не полностью; по всей его широкой спине виднелось пару таких же укусов, что и у шеи. Самый большой и красивый, уже успевший чуть посинеть, располагался с задней стороны шеи, чуть ли не у основания роста волос. Спрятать его под водолазкой даже с самым высоким воротником было бы довольно проблематично, что добавляло азарта. Австралиец обнял подушку, пока пытался понять, где он после неопределенного количества раундов и безостановочных толчков. Честно говоря, он не помнил, сколько точно их было. Помнил лишь то, что на третьем Ландо вошел без защиты, из-за чего внутри все ужасно липло. Это было не мерзко, но до мурашек странно — никому и никогда из своих немногочисленных партнеров прежде он не позволял подобного. Хотя, Ландо даже не спросил его разрешения, что не могло не раздражать. Пиастри чувствует, как чья-то широкая ладонь медленно, уже несколько минут как, водит от его затылка до места изгиба позвоночника, изредка останавливаясь на истерзанных местах, чуть надавливая на них, заставляя чуть простонать от несильной боли. Ландо лишь одним своим прикосновением заставлял Оскара вспомнить все, что происходило до, загоняя в наркотическую эйфорию. Чувство сладостной истомы приятно окутывало тело, заставляя веки тяжелеть, с удовольствием их прикрывая. Ландо полусидел слева от самого Оскара, печатая что-то в телефоне одной рукой, уткнувшись в него. Он был также полностью голый, но в отличие от ужасно развратного вида его напарника, хотя бы всю его нижнюю часть прикрывало одеяло, а не лишь наполовину. На его фоне Оскар начинал выглядеть, как актер из какого-нибудь вылизанного порно. Кучерявые волосы британца были взъерошены, всегда такие непослушные, прямо сейчас придавали ему еще больший вид беспорядка. Загорелая, будто политая жидким медом кожа местами все еще лоснилась каплями пота, красиво переливаясь под тусклым светом лампы, словно он только что сошел с обложки глянцевого журнала. Его широкая спина была усеяна несильными царапинами, учитывая темп и напор их недавнего грубого соития, он еще неплохо отделался. Оскар всегда сдерживался, не мог позволить себе больше, боясь переступить черту, хоть Ландо всегда говорил, что не против его отметин. Порой Пиастри ловит себя на мысли, что иногда боится лишний раз прикоснуться к телу напарника, словно оно мраморное. Одно неправильное движение и мрамор потрескается; растворится в руках. На шее Норриса алело еле заметное покраснение, а чуть ниже, у ключицы, виднелся четкий багровеющий укус, который не отойдет в ближайшее время, отзываясь довольно ноющей болью, если прикоснуться. Ярко-зеленые глаза Норриса чуть блестели, что можно было мельком заметить из под его густых ресниц. Лицо было расслаблено. Изредка его веки прикрывались чуть дольше из-за сонливости. На часах три ночи. Он спал в последний раз вчера, примерно 4 часа. Оскар часто ругал его за ужасный режим сна, что было действительно так: британец ложился каждый день чуть ли не до восхода солнца, а если у него намечалась встреча или очередная вечеринка, где он будет бухать больше всех, то и вовсе заснет ближе к часам семи утра. Это изрядно раздражало, учитывая, что в рабочие дни после Ландо ходит как зомби, который прямо сейчас провалится в вечный сон. Сегодняшняя гонка была скучна как никогда. Интерес играл лишь на старте, когда Ферстапенн так лаконично и резко, на первом же круге обогнал британца, не оставив тому и шанса на что-то большее. А дальше как и ожидалось: дисквалификация обоих гонщиков McLaren. Оскар даже не особо удивился, честно говоря. И все же иногда он восхищался Максом, но одновременно с этим чувствовал себя до дрожи неприятно от того факта, что в той или иной степени никогда не сможет добиться тех амбиций и упорства, что он. Как бы долго он не тренировался. Он все еще придерживается такого мнения — чтобы стать, как Макс Ферстапенн, в первую очередь нужно было им родиться. Как бы сильно Пиастри не любил гонки, жил болидами и стремился к победе — ничто не шло наперекор этому безумному голландцу. Что уж говорить о самих McLaren. Тема, которая бесила лишь одним своим упоминанием. В моменте иногда он думал о том, что, возможно, все это было зря. Оскар уже достаточно прочувствовал это на своей шкуре. Атмосфера царит расслабленная, у обоих нет сил практически ни на что. Глаза слипаются. — В твоем номере ужасно пахнет сигаретами, ты в курсе? — прерывает тишину хрипловатый голос австралийца. — Тебе могут выписать штраф. Рука Ландо на его спине резко остановилась, взгляд с экрана телефона медленно скользнул по телу полусонного напарника. Уголки его губ чуть приподнялись в ухмылке. — Тебя раздражает запах сигарет? — Норрис отбрасывает телефон в сторону и перекатывается на бок, целуя австралийца в спину, меж лопаток. Оскар, почувствовав шевеление сзади, чуть поерзал, сильнее прижимая подушку к себе. Губы Ландо были мягкими, приятными, его поцелуи словно выжигали рану на коже, оставляя влажный след. — Нет. Можно было догадаться за все то время, что ты курил в моем присутствии. Норрис не замечает даже такие банальные вещи. Оскару хочется исчезнуть. — Тогда я выкурю одну? — Когда ты спрашивал меня об этом? Ландо ничего на это не отвечает, лишь тихо фыркает. Он отлипает от горячего тела Оскара, отчего тот не может сдержать короткий, недовольный вздох. Как бы самому не хотелось это признавать, но компания друг друга после траха всегда была приятна, оставляя на душе теплый отпечаток; она доставляла младшему удовольствия даже больше, чем сам секс. Со временем Ландо, который привык больше к быстрому перепихону с другими своими партнерами без лишних действий после, по-кошачьи грациозно, уже сам ластился под ладонь напарника, чтобы тот обнял в ответ. Иногда даже оставался на ночь, например, как сегодня; позволял трогать светлые волосы Оскара не только, чтобы грубо оттянуть назад, как во время секса, а лишь из глупой шалости. Оскар вообще ненавидит, когда трогают его волосы. Они потом пушатся и выглядят, как полный беспорядок. Но Ландо Норрису можно. Он уже сам, не спрашивая разрешения, своевольно перебирал пряди в своих руках, и, блять, какое же удовольствие доставляло ощущение длинных пальцев напарника в собственных волосах. Британец вытаскивает из тумбочки пачку «Chapman» вместе с зажигалкой, поднеся одну сигарету ко рту. Сам Пиастри не курил, лишь иногда, когда сам Ландо без слов прикладывал свою, уже чуть обкуренную сигарету к его рту. Для Оскара этот жест был излишне интимным, словно Ландо доверял ему куда больше, чем кому-либо другому. Совсем на секунду это давало чувство исключительности. Или, может, Норрис также позволял другим пользоваться своей сигаретой? От этой мысли Оскар сглатывал. Мысль о том, что его напарник мог делить одну сигарету с кем-то еще наводила на недопустимую…грусть? Было невыносимо неприятно. Унизительно. Для Оскара этот жест означал слишком много. Поэтому он никогда и не отказывался, хотя безвкусный «Chapman» всегда горчил на языке. Если повезет, позже втайне пойдет и почистит зубы. Дым резко разлетается по комнате, но Оскар даже не морщится; со временем привыкаешь. Британец, даже не вытаскивая сигареты со рта, снова поворачивается к австралийцу, принимая то же положение, подкладывая руку под подбородок. По коже пробегают мурашки. Что, черт возьми, между нами? Норрис вынул сигарету, выдыхая, преподнеся ее уже к губам Пиастри. Тот, в свою очередь, без замедления принимает ее прямо с его зажатых пальцев, глубоко втягиваясь. Жжение заполонило горло, горечь окутала рот. Люди курят, потому что думают, что это немного поможет забыться на некоторое время; этот ритуал иногда многих цеплял больше, чем сам табак, но не более. По словам самого Оскара он не понимает, как можно добровольно и регулярно это вдыхать. Норрис ухмыляется. Его левая рука приподнимается к волосам напарника, ероша их. Он убирает пару мокрых прядей со лба, и заправляет их за красное от смущения ухо австралийца. Оскар переводит на него взгляд и понимает, что начинает краснеть еще сильнее. На удивление его самого не раздражает эта минутная слабость — та черта, которую он ненавидел в себе. Это был Ландо. А Ландо Оскар доверяет очень многое. Даже излишне. Столько всего сейчас хотелось сказать прямо сейчас: «Я люблю тебя», «Я доверяю тебе, Ландо», «Я хочу остаться с тобой». Это было чертовски унизительно. Унизительно от того, что Оскар может прочувствовать это, вкусить этот горький плод, словно сгнившее яблоко. Ландо же…Ландо лишь проживает этот момент. Он не влюблен в Оскара. Он любит секс с ним, любит время, которое с ним проводит, любит делить с ним одну сигарету на двоих, любит оставлять свои следы на его коже. Однако он не испытывает даже половины того, что переживает Оскар изо дня в день. Оскар осознает, что чувства, которые он испытывает похожи на полную чушь, неправильную и до боли убийственную. Это влюбленность не в того человека. В человека, кто никогда ответит взаимностью. И Оскар принимал это, потому что даже такая близость была лучше, чем ничего.

***

Все началось где-то ближе к концу 2024 года, как раз перед Абу-Даби. В тот год много чего поменялось между ними. В интернете трепетали заголовки о разногласиях между гонщиками McLaren; пресса уже потирала руки о новых инфоповодах; атмосфера накалялась с каждым днем сильнее. Все же, с самого начала их отношения нельзя было назвать близкими; оба работали исключительно как напарники, не было в них ни искры, ни, хотя бы, так такового уважения. Взаимоотношения суше некуда. Чего не скажешь о самом Оскаре. Ландо был его кумиром еще до своего дебюта в Формулу-1. Он следил за британцем уже очень давно, можно сказать, восхищался его упорством и где-то, может, даже позволял себе размышлять о том, что когда-нибудь сможет ездить с ним на одной трассе. До поры до времени это правда были лишь мечты, Оскар не давал себе ложных надежд никогда. Реалист в нем всегда умирал последним. Когда австралиец узнал, что будет ездить с самим Ландо Норрисом, гонщиком, кто зарядил его на многие вещи в его жизни, Оскар был весь на нервах. Он до сих не знает, что почувствовал в тот момент. Одно дело не помнить — совсем же другое с самого начала не понимать, что происходит, бушует внутри тебя, как ты себя чувствуешь и на что настроен, на что надеешься, чего хочешь? Это пугало. Возможно, одно он может немного припомнить — он ужасно нервничал, грызя кутикулу на пальцах. У него были серьезные проблемы с самим собой, Пиастри словно находился не в своем теле, а редкие чувства, даже самые несильные эмоции, что испытывал, он старался не показывать лишний раз. Что уж говорить о своем новом напарнике-кумире, который был центром команды, с абсолютно противоположным нравом. Их отношения начались пресно, и лишь все больше проводя времени вместе они начали сближаться, открывать что-то новое друг в друге не из случайности, а из чистого любопытства. Например, Оскар узнал, что Ландо ненавидит часто оставаться один, поэтому нередко проводит время с кем-то в шумных компаниях, лишь бы не чувствовать тягостную тишину вокруг, что изрядно давила на разум. Ландо же узнал один забавный факт о Пиастри совсем случайно, когда… — Знаешь, заметил, что твои щеки начинают сильно краснеть, когда я улыбаюсь тебе. Я настолько горяч? — начинает вдруг британец, ухмыляясь и толкая напарника под бок. — На интервью это, кстати, особенно заметно. — Не льсти себе, это лишь моя особенность с детства, — единственное, что австралиец смог вытолкнуть из себя. Оскар лишь надеется, что его щеки снова не налились розовым оттенком. Он пиздец как оплошал. — Ты просто по уши в меня влюблен. Эта фраза ударила в голову. Восхищение. Сближение. Влюбленность. Любовь. В тот момент Норрис лишь шутил, издевался. Оскар же окончательно понял, что ужасно влип. Первый их раз Пиастри помнит до сих пор в подробностях. К его огромному сожалению. Ландо же, скорее всего, по раздумьям самого Оскара, помнит примерно ничего, кроме самого факта акта. В тот день Норрис заявился к нему весь пьяный, за пятнадцать минут до написав пару несвязных предложений с кучей ошибок: Ландо: «Бля» «Я кажется пьйан» «Оск хочу тебя поццелвать» Оскар лишь посмеялся с этого несущего бреда, прекрасно зная, что будучи пьяным Норрис может выкинуть что-то и похлеще; дерьмовое признание с кучей ошибок будучи пьяным. Серьезно? Оскар лишь фыркнул на это. Возможно, он написал что-то такое не только ему. Эта мысль почему-то заставила невольно прикусить губу. Австралиец кидает телефон на другую сторону небольшого дивана, обнимая подушку. Идиот. Однако, когда Ландо заявился на порог его дома действительно пьяным, насильно утягивая Оскара в свои объятия, все остальные мысли сразу улетучились. Голова снова перестала варить, обрабатывать хоть какую-то информацию — перед его глазами прямо сейчас было только то, что первый гонщик McLaren, по совместительству его напарник и тайное желание, обнимает его у порога дома, шепча всякий пьяный бред себе под нос. От Ландо пиздец как несло этими ужасными сигаретами, что курил всегда, взгляд зеленых глаз мутный, там явно не один шот алкоголя; голос чуть охрип, а на воротнике виднелось красное пятно явно от чьей-то алой помады. Оскару захотелось дать Ландо пощечину, чтобы привести его в чувство, выпроводить из своей квартиры и принципиально громко захлопнуть дверь прямо перед его носом. И плевать, что на его скуле мог бы остаться синяк или, в лучшем случае, покраснение, которым ему потом светить перед камерами. С чего бы ему позволять зайти этому придурку, когда тот поцеловал не одну тройку женщин в клубе, а после, видимо, полностью не успокоившись после выкуренного, заявиться к нему забавы ради? Бред. Просто сущий бред и неудачная шутка. Однако Оскар не успевает вымолвить и слова, как Ландо тянется своими ладонями к лицу австралийца, насильно утягивая младшего в грубый поцелуй с привкусом горечи и алкоголя, с громким звуком врезаясь в него по самые десна. Боль в тот момент прошибла тело, словно его только что окатили холодной водой. После этого губы еще пару дней побаливали, потрескавшись; еще чуть позже на них образовалась корка от царапин, словно клеймо. Для Оскара это было что-то из разряда фантастики и ужаса одновременно. Британец, словно никогда не собирался отпускать его не давал отстранится, крепко прижимая к себе, пока его сильные, чуть подрагивающие от алкоголя руки, переместились на его поясницу. Все тело словно парализовало. Пиастри встал столбом, просто не зная, что сделать. Оскар был выше Ландо намного, шире в плечах, имел мышечную массу плотнее; оно и понятно, он регулярно ходил в зал. Однако прямо сейчас он не смог ничего сделать под давлением человека, которого неприлично любил в каком-то своем, особенном понимании, ведомом, видимо, только ему. Что он чувствовал в этот момент? Может, ощущал себя потерянным ребенком? Не потому что не мог физически оттолкнуть Норриса, а потому что…испугался? Испугался отгородить? Тело стало ватным, мозг уже давно перестал функционировать. Ему хочется плакать. Испугался, что если сейчас остановит, то он больше никогда не придет? Прямо сейчас в руках своего напарника ему казалось, что он намного меньше, хотя все было прямо противоположно. Одни лишь руки Норриса убили в Оскаре какую-либо мысль. Испугался того, что другого момента может не быть? Просто впечатай уже меня в этой стене. Ощущение, словно он сам бухал вместе с напарником, причем ничуть не хуже в объемах. Оскар снова не знает, что ему сделать, сказать, показать. Не отрывая поцелуя они каким-то образом добрались до кровати, в непонятной спешке срывая вещи друг с друга, словно сейчас кто-то ворвется к ним в комнату и разнимет. Пьяный Ландо был жаден до боли. Губы Оскара начали подрагивать. Тело не слушалось. Пиастри молился, чтобы он не отключился прямо на месте. Он не понимает рад или нет. Ему приятно или мерзко. Он хочет трахнуть Ландо? Он позволит Ландо трахнуть его? Почему он вообще позволяет себе думать о таких вещах? Ему приятны его прикосновения или это всего лишь иллюзия обмана под воздействием шока? Все произошло настолько быстро, что думать о последствиях было поздно. — Оскар… Зрачки австралийца расширяются. Он чувствует, как перестает дышать. Ландо шепчет его имя настолько ласково и нежно, что прямо сейчас действительно хочется заплакать. Словно Ландо дает надежду, когда ее очевидно нет. Это иллюзия. Оскар позволяет спустится его рту ниже, к шее и ключицам, снимая с него домашнюю футболку. Или, возможно, он не позволяет. Он не знает. Оскар Пиастри просто не хочет отпускать Ландо Норриса — человека, которого ненавидит за его успех на трассе, и любит за его…а за что? Оскар и этого не знает. В уголках карих глаз скапливается влага. Оскар не простит себе, если Ландо все же заметит его слезы. Однако пару горячих и солоноватых капель все же проливаются по вискам. Оскар до сих пор помнит вкус губ Ландо в тот день. И уже точно никогда не забудет ощущение его рук по всему телу.

***

Оскар не мог нормально поспать в течении недели. Под глазами образовались серые мешки, которые очень сильно были заметны на его еще больше бледном лице. После трассы в Катаре настроения не было от слова совсем. Тот факт, что Макс снова оказался сильнее, быстрее, ловчее, скребло на душе. Это чувство безусловно окутывает внутренности полностью, заставляя их сжиматься в тошнотворный узел. Момент, когда отдаешь все, но получаешь примерно ничего. Долбанный отрыв в несчастные 8 секунд. Но уже плевать. Возможно, всегда было. Репортеры не могут успокоится, все только и спрашивают, поможет ли Оскар Пиастри, второй гонщик McLaren, своему товарищу, что так упорно идет на чемпионство. Эти люди — суки. Они все, блять, поголовно, списали его со счетов. Словно он не полноценный гонщик, все еще имеющий какие никакие шансы на победу, а помощник и подстилка для всеми любимого британца. Отвечать на одинаковые вопросы об этом изрядно надоедает, поэтому его реплики на подобное были до боли сухие в содержании. «Будете ли вы помогать своему напарнику, возможно ценой своих очков?» «Ну, я не знаю? У меня все еще есть неплохие шансы на победу». И так из одного интервью в другое. Оскар Пиастри перестал бороться за это господство и аплодисменты публики с середины года. Боролся ли Оскар Пиастри по-настоящему когда-нибудь вообще?

***

— Выглядишь помято, приятель, — голос Ландо как-всегда с ноткой иронии. Тишина в комнате отдыха, нарушенная голосом напарника, была густой, тяжелой, почти осязаемой. Она впитывала в себя всю энергию, оставляя после себя комок тьмы, наполненной только усталостью. В ушах все еще стоял оглушительный гул двигателей, смешанный с собственным учащенным сердцебиением, которое сейчас наконец начинало замедляться, оставляя после себя пульсирующую пустоту внутри. Оскар сидел на небольшом кожаном диване, откинув голову на спинку. Тяжелые веки его воспаленных глаз прикрыты, руки покоятся где-то на коленях. Тело словно потеряло свою жизненную батарейку или разрядилось до нуля. Оскар лишь тяжело вздыхает. Честно говоря, он выглядит не просто помято, а ужасно уставшим и поникшим последний месяц уж точно. Чего не скажешь о Ландо: расхаживает по паддоку и всем улыбается, крепко обнимает, легко находя тему для разговора. Так и не скажешь, что боится или волнуется. В его глазах не читалось мандража и страха, лишь притворство и натянутые до ушей уголки губ. Иногда Оскару хотелось вмазать по его лучезарной улыбке, чтобы навсегда стереть ее с его лица. — Давай не будем играть в слова. Я выгляжу реально плохо. Оскар устало потирает глаза. Он начинает переворачиваться набок, отчего еще сильнее горбится, что вся фигура словно сложена пополам. Ландо замирает. Улыбка, что играла на его лице секунду назад медленно спадает, брови чуть хмурятся. — Все хорошо? Да, все отлично, мистер «МеняВсеОбожают». Оскар специально отворачивается от напарника, посматривая на одну точку голой стены, чтобы случайно при виде искрящейся рожи Норриса не сказать ему этих едких слов в лицо. Ландо хмурится еще сильнее. В последнее время он то и дело, что находит напарника вечно хмурым, со сгорбившейся спиной и грызущим заусенец большого пальца. Британец бы соврал, если бы сказал, что не знает почему. Конечно знает. Однако видеть Оскара таким грустным было по-особенному неприятно. Ведь все напарники могут интересоваться состоянием друг друга, ведь так? Это часть работы. Оскар не отвечает. Его гудящая от спазмов голова лишь снова откидывается на сиденье дивана, словно весит тонны. Внутри ужасно ноют все органы. Снова. Но в этом есть определенный прогресс — наконец-то он почувствовал хоть что-то — усталость. Усталость, что граничит с психозом от переутомления; его мозг словно изношен и больше не годен для использования. Но Пиастри снова не понимает, что ему нужно, чтобы почувствовать себя снова живым, а не материей в пространстве. Может сон длиною в двенадцать часов? Кофе? Компания друзей? Терапия? Алкоголь? Сигареты? — Ландо? — внезапно даже для самого себя, совсем тихо, словно боясь своих слов, выпаливает гонщик. Оскар слышит себя и понимает, что его голос ужасно хриплый, словно полумертвый. — Да? — Обними меня. Резкое молчание. Мир словно перестал существовать для обоих. Когда их отношения перешли на настолько кардинально другой уровень? Австралиец об этом даже не подумал. Да и им было уже настолько наплевать, чем удивлять друг друга, что некоторые вещи вовсе не казались удивительными в своем ключе. Они просто привыкли друг к другу? Как гадко. Лучше испытывать терзания, чем бесконечный пресный вкус на языке. Ландо сидит как столб, не смея моргнуть. В легких не осталось кислорода. Оскар не видел, но всем своим нутром чувствовал пару зеленых глаз на своей сонной тушке. Младший чуть приподнимет уголки губ в странном блаженстве. Он не ожидал реакции или каких-либо действий — это было сказано просто импульсивно. Импульсивно и глупо. Однако, потупив всего пару секунд Ландо не заставляет себя долго ждать. Сократив небольшое расстояние между ними на диване, он без слов льнет к Оскару, обвивая своими длинными руками его уставшее тело со спины. Оскар замирает, не смея двинуться. Он ощущает дыхание напарника на своей коже у шеи, и чувствует, как его теплые губы прижимается к участку возле воротника в нежном поцелуе. Этот мимолетный жест словно прожигает на шее очередную рану. Просто касание. Губы Ландо были сухими и обветренными, но такими родными, что еще чуть-чуть и Пиастри попросит больше никогда не убирать их оттуда. Но он задерживается совсем на пару секунд, а потом, опуская голову чуть выше, утыкается лицом в затылок Оскара. Его дыхание, ровное и глубокое, касалось кожи у его шеи, нагревая ее. Пиастри снова ощущает влажный след в уголках глаз, который он старается сдержать изо всех сил, что его еще не покинули. Австралиец позволяет широким ладоням напарника спуститься чуть ниже по животу, скрещивая их, словно боясь отпустить. Оскар поднимает свою дрожащую руку и накрывает ею руку Ландо. Его пальцы слабо сцепились с его пальцами. На большее у него просто не было сил. Прямо сейчас Пиастри лишь хочет, чтобы крепкие руки Норриса больше никогда его не отпускали, прижимая к себе все сильнее и сильнее, пока полностью не впечатают его в себя до синяков по всему телу. Австралиец с ужасом понимает, что со странным азартом надавливал бы на каждый из них, оставленные им прямо перед огромным зеркалом, пристально смотря на них, запоминая каждый оттенок синего, с приятным покалыванием в груди. Он согласен со всем, лишь бы британец остался с ним вот так хотя бы немного больше, чем позволяют их отношения. Оскар ощущает себя наглым от этой мысли, отчего к горлу подкатывает резкий сгусток тошноты. Пиастри лишь хотел раствориться в этих сильных ладонях и спустить с плеч этот ужасный груз. И вовсе не резко опрокинуть все свои проблемы на друга, а лишь почувствовать этот вкус немой, небольшой, но поддержки, на которую он мог хоть немного претендовать. Оскару саднили все его незажившие раны, крича о том, что он слаб. Ландо больше не задает вопросов. Он понимает, что бушует прямо сейчас внутри Оскара. Понимает больше, чем сам Оскар.

***

Воздух в комнате уже пропитался их запахом. Громкие стоны полностью заполонили комнату. Ландо все же взял чемпионство. Скрывшись среди толпы оба гонщика буквально вталкивают друг друга в комнату отдыха, надеясь, что их не будет сильно слышно. Вряд ли Абу-Даби поскупились на шумоподавление. Оскар целуется сегодня особенно грубо, цепляясь за нижнюю губу британца, до крови оттягивая. Он не понимает, рад ли за напарника или огорчен за собственный проигрыш в этой борьбе, но знает точно то, что хочет сегодня выжать из чемпиона абсолютно все соки, чтобы этой особенно жаркой ночью в арабской стране, он помнил лишь вкус его губ на своих. Оскар сидит на торсе Ландо, опираясь руками на его мощные бедра. Его тело двигалось с такой скоростью, будто это был их последний раз вместе, опускаясь и приподнимаясь, чувствуя, как каждый сантиметр естества прожигает его изнутри. Тело Оскара было обнажено полностью и освещено лишь боковым светом, отчего его тело красиво обволакивали лишь несильные лучи от лампы у комода. Каждая деталь была выставлена напоказ, превращена в порнографическую картину: блестящая от пота, напряженная спина с играющими под кожей мышцами; тонкая талия, которую так легко было обхватить; ягодицы, плотно облегающие бедра Ландо; его собственное, полувозбужденное состояние. Второй гонщик был полностью открыт, уязвим, выставлен как трофей. Личный трофей для Ландо Норриса. Тот приз, что заслуживают видеть лишь его глаза. Ландо полулежал на груде подушек, тоже голый ниже пояса. Его водолазка с эмблемой их команды была задрана, прилипая к телу. Большие руки крепко держали тушку Оскара, словно пытаясь стать с ним одним целым, достать прямо до костей. Его взгляд, тяжелый, мутный от алкоголя и триумфа, скользил по большой груди Оскара, по идеальному изгибу его спины от чрезмерного оргазма. Норрис смотрел как зачарованный на то, как его сегодняшний трофей сам себя использует. Длинные ноги Оскара дрожали, подкашивались. Ритм, что он собственной персоной задал в начале акта немного стих, оставляя после себя колючее послевкусие по всему телу. Пиастри еле успевал дышать, его щеки искусно покраснели от темпа и температуры в комнате; воспаленные от бессонницы глазки были зажмурены, чтобы не смотреть прямо сейчас на лицо напарника. Руки Ландо были везде, начиная от его бедер заканчивая шеей, которую он несильно сжимал. Оскар готов был прямо сейчас позвать фотографа в их комнату и заставить фоткать эту картину; то, как широкая, покрытая сплошь выпуклыми венами ладонь напарника поддерживала его за горло — ему определено хотелось запечатлеть эту картину навсегда, не только в своей голове. Эта ебанная пародия на удушение настолько сильно будоражила до трясучки, что Оскар сам накрывает руку Норриса своей, более узкой и менее жилистой, чуть надаливая, отчего доступ к кислороду чуть сокращается. Однако он прекрасно понимал — эта картина создавала лишь иллюзию того, что Пиастри принадлежит ему, позволяя делать его рукам все, что захочется. Большой палец британца медленно проводит по кадыку, вызывая табун мурашек; по виску стекает капелька пота; Оскару хочется прямо сейчас громко застонать прямо ему около уха, двигая бедрами еще интенсивнее, забыв об усталости. Австралиец мимоходом поймал себя на том, что мечтает, чтобы после остались хотя бы несильные отпечатки его пальцев на шее. Оскар чувствует, как Норрис под ним не может найти себе места, тихо постанывая в унисон толчкам. Хлюпающие от обилия смазки звуки бесстыдно бьют по ушам. Бедра Оскара начинают двигаться быстрее несмотря на усталость. Вкус победы на губах Ландо сегодня ощущался совсем по иному: почти всегда было так, что темп задает именно он, держит ситуацию в своих руках, выворачивая напарника наизнанку до тряски в руках, оргазма и боли в голове. Были и моменты, когда Норрис сам предлагал Оскару взять ситуацию в свои руки, оседлав. И Оскар пользовался этим, в той или иной степени доминируя над ним как заблагорассудится. Но прямо сейчас, после его победы и триумфа, секс в этой душной комнате ощущался совсем по-другому, словно это была не просто власть в руках австралийца, а акт уничтожения. Однако по лицу Ландо совсем нельзя было сказать, что ему от этого плохо. Наоборот. Чемпион лишь начинает вкушать свой истинный приз. Под таким углом член входит особенно глубоко, прямо до основания, что руки Оскара невольно цапают голую грудь напарника, позволяя себе немного своевольничать. Они и раньше иногда меняли баланс власти, Ландо был совсем не против, передавая пульт управления в ладони Пиастри. И, черт возьми, именно эта поза «наездницы» при всем разнообразии их постельной жизни нравилась младшему больше всего, как бы унизительно не выглядела эта картина. Именно в таком расположении они оба задавали тот темп, который был необходим обоим — пышные бедра Оскара, его, словно выгравированная из мрамора фигура, усеянная отметинами, грубо насаживалась на член напарника, выкачивая из обоих все силы. Задавая темп, Оскар никогда не двигался с красивой грацией, ему просто это было не нужно. Биение тела о тело было до ужаса громким, с ужасно сильными хлопками и причмокиваниями, отчего Ландо готов был кончить лишь от этого звука и до слез развратного вида напарника. Но и Норрис не желал быть бревном; его руки до синяков сжимали ягодицы друга, язык скользил по его груди, задевая розовые соски, отчего Оскар грубо хватал волосы Норриса в кулак, сильнее прижимая к себе. Ландо сразу понимал и срабатывал — его язык интенсивнее водил по коже, все еще помогая Пиастри своими ладонями. — Блять, не останавливайся.. — стонет британец в покрасневшее ухо напарника, прижимая фигуру Оскара сильнее к себе. Он ни на секунду не думал останавливаться. Пиастри вдруг обхватил обеими руками лицо друга, насильно вовлекая его в глубокий поцелуй, грязно просовывая свой горячий язык тому в рот. Норрис стонет прямо ему в губы и Пиастри готов поклясться, что это лучшее чувство, которое можно испытать. — Ты…ты гребаный идиот, Норрис, — еле как выдыхает Оскар между толчками, его голос был ужасно тихим, что Ландо еле как расслышал его. Австралиец снова прячет свое лицо ему куда-то в ключицу, чтобы не видеть до ужаса самодовольное лицо напарника. — Считай это моим подарком тебе на чемпионство. — Я бы сделал все, чтобы завоевать еще один титул только ради этой картины перед собой, Пиастри, — Ландо ухмыляется, сильнее сжав в руках округлые ягодицы Оскара, насаживая того до самого основания. От внезапности руки Оскара спохватились за загорелые плечи старшего. — С тобой так чертовски хорошо… От этих слов Оскар тревожно сглатывает, снова почувствовав то странное шевеление в груди, живое чувство, которое не возвращалось уже очень давно. Сердце начинает биться сильнее от мыслей, что лезут в голову; дыхание становится порывистым, словно он в горячке. Блять, блять, блять. Австралиец ужасно боится поднять головы и посмотреть в лицо этому придурку. Он определено выпалит лишнего на эмоциях, после чего будет сожалеть до конца своих дней. Это окончательно погубит их обоих. Оскар закусывает губу. Его стоны стали тише. «А я бы сделал все, лишь бы ты хоть раз прикоснулся ко мне не как к телу, а как к живой душе» — осталось немым. Последние особенно грубые толчки и с громким стоном Норрис кончает глубоко во внутрь. Оскару хочется выблевать свои внутренности. До Ландо Норриса так и не дошло, что Оскару Пиастри никогда не было с ним хорошо.

***

Тишину глубокой ночи разрывала лишь ледяная тишь. Холод был столь беспощаден, что, казалось, замораживал саму душу, превращая все внутри в сосульки. Контрастом к этому аду служил вид с балкона Оскара: внизу, будто усыпанное самоцветами ожерелье, сиял и переливался ночной город. Но эта красота оставалась где-то там, за стеклом незримой стены. Здесь же, на ледяном ветру, только подрагивающий уголок рта да кончики пальцев, отчаянно цепляющиеся за единственный источник тепла – тонкую, быстро тающую сигарету. Для Оскара Пиастри, триумфального новичка в мире Формулы-1, выдающего блистательные результаты, все вокруг остановилось. Кажется, стало легче? То есть, не совсем. Глубоко, сквозь стиснутые зубы, он втянул в себя дым. Горький, едкий жар заполнил ледяную пустоту внутри, обжигая гортань мучительным, убивающим теплом. На секунду стало легче, словно этот ядовитый жар растопил внутренний лёд и начинал вытеснять холод. Дым ленивыми, бархатистыми кольцами струился в спокойный ночной воздух, смешиваясь с паром от дыхания, мучительно растворяясь в черноте неба. Каждая затяжка словно била по груди; уничтожала его нервные клетки, которые ещё успели сохраниться. Тлеющий кончик сигареты пульсировал в такт его мыслям меж его закоченевших пальцев. Он смотрел, как пепел нарастает серой цитаделью, смешиваясь с его мыслями, вместе создавая убийственную сумбурщину. Больше не хотелось плакать. Не хотелось задушить Ландо Норриса. Не хотелось дышать этим зноем. Оскар смотрит вниз, где-то там внизу безразлично и вечно сиял город. Скопление далеких, незнакомых тысячи жизней, о которых больше, через какое-то время, не останется и следа в истории. Они словно те самые тлеющие огоньки, которых на утро уже не будет видно — их затмят яркие лучи солнца. Он курил до тех пор, пока горящая основа не начала жечь подушечки пальцев, возвращая его к реальности этого балкона, этой ночи, этого невыносимого, пронизывающего холода. Былое тепло пропало, не оставив даже следа на душе, на теле, в воспоминаниях. И лишь чувство мерзкого инея покрыло тело. Оскар складывается пополам, опираясь локтями о перила балкона. На душе промерзло тошнотворное чувство безразличия, однако… сейчас это ощущается совсем по-иному. Словно это не совсем плохо — это часть его организма, и ничего в этом не стоит менять. Оскар даже не пойдет и не почистит зубы после этого. Он может ополоснуть свой рот, но никогда не отмоет со своего тела эту дрянь. Сможет ли он когда-нибудь рассказать ему о своих чувствах? Скорее, Оскар заживо погребет себя; собственными руками возведет вокруг сердца глухой каменный монумент, навеки похоронив в ней надежду, чем произнесет вслух хоть одно слово. Ландо — свободный человек во всех смыслах. Он ненавидит оковы, что могут связывать его. И Оскар презирает себя за этот предательский взгляд, задержавшийся на секунду дольше дозволенного. Презирает за молчаливое преклонение перед тем, что никогда не станет его. Оскар ненавидит себя за то, что вообще позволил себе посмотреть в глаза своему напарнику чуть дольше, чем полагается. Норрис ни в чем не виноват. Все это сделал он сам, надеясь на что-то большее, чем просто секс. Мороз бьет по коже. Дыхание больше не панически сильное. Оскар вышел лишь в одной своей совсем не теплой кофте с длинным рукавом, когда на улице всего десять градусов. Ноги больше не подкашиваются. Сердце больше не бьется учащено. В глазах просто не осталось слез. В последний раз он хорошо спал лишь в ту ночь после Абу-Даби. Получается, бессонница не отпускает его уже около трех дней. Оскар бросает использованную сигарету на пол. Губы снова саднит лишь от одного порыва ветерка; вся ткань в мелких ранках, с привкусом крови и горечи (от сигареты ли?) Скорее всего прямо сейчас Ландо все еще радостно празднует свою победу с друзьями, с приятным чувством тепла на душе. Без Оскара. Он не пошел. Не смог. Испугался? Устал? Он просто до слез хочет нормально поспать без задней мысли. Где-то в глубине квартиры резко засветился телефон. Оскар не слышал гудков. Ландо: «Почему ты не пришел?» «Я…соскучился?»