Оберег

Лёша сидел под дверью операционной и смотрел, не отрываясь, на собственную руку. Браслет выживания жёг запястье, но казалось, что это потому, что он все еще хранит тепло Ваниной руки. Лёша — здравомыслящий взрослый человек, который никогда не верил в мистику, но почему тогда он невредим, а Ваня — их Ваня! — может в любой момент перестать дышать на операционном столе? В голове, будто зацикленное видео, крутился момент, когда близнец, надевая Лёше на руку свой браслет и часы, в ответ на недовольство тяжестью расслабленно улыбнулся и сказал: — Считай, что это обереги. Моя защита на тебе. Фоме хотелось сорвать и швырнуть на бетонный пол чертовы побрякушки, которые не защитили своего хозяина — какие после этого из них обереги?! — но рука не поднималась, потому что Ване было бы жаль разбить свои часы, а плотно сплетенная из паракорда дешевая фенечка хранила Ванино тепло. И Лёша, несмотря на всю агрессию по отношению к несчастному предмету, где-то глубоко в душе наивно надеялся, что хранит она его не только в себе, но и в Ване, потому что думать о несуществующей мистике внезапно оказалось намного спокойнее, чем о том, как Ванина кровь на руках холодила кожу. Часы лениво отсчитывали минуты, будто механизм замедлился, растягивая время, пока хозяин балансирует на грани жизни и смерти. Лёша разглядывал циферблат, обнаруживая, что по-настоящему видит его едва ли не впервые: видит царапину на стекле, слегка окислившуюся заводную головку, трещины на браслете от постоянного ношения. Ему самому никогда не нравились огромные часы — его собственные были значительно меньше, — но Ваня на все предложения подарить ему дорогие швейцарские часы взамен этих, улыбался и отмахивался, расставаясь с механическим монстром только в моменты, когда он переезжал на Лёшино запястье. Плетеный браслет переезжал следом — спустя много раз все еще непривычный, некомфортный, мешающий, но являющийся одной из обязательных деталей их подмены: Ваня отдавал свои часы и браслет, Лёша надевал простой черный костюм и входил в роль «Ивана Семеновича». Сегодня Лёша тоже должен был быть Ваней. Но выстрел все равно был направлен в Фому. Минутная стрелка на часах с тихим щелчком встала на «двенадцать» и в памяти тоже синхронно щёлкнуло: Лёша вспомнил легкую улыбку и то, как спокойно Ваня стоял и как прикрыл его в ту секунду, которую Лёша потерял, осознавая опасность. Ваня не думал, не колебался — просто обернулся и закрыл собой. Выстрел был практически неслышным, никаких грохочущих автоматов и пистолетов на расстоянии вытянутой руки. Одна секунда — и мгновенная, невыносимая тяжесть, прижавшая к земле. Ваня упал, и только потом до сознания Лёши дошло горячее влажное тепло и внезапная, нечестная, не соответствующая ужасу произошедшего тишина — не было крика, ничего, только хриплое дыхание прямо в шею. Лёша инстинктивно попытался подняться, но Ваня давил всем весом. — Лежи, — прохрипел Ваня, и это было последнее, что он сказал. Лёша провел ладонью по лицу, пытаясь стереть картинку, выжженную будто лазером на сетчатке. Он должен был быть на месте Вани. Он должен был быть тем, кто принимает удары, кто рискует, чья жизнь стоит меньше. Но сейчас именно он сидел, невредимый, со своим целым телом и руками, без единой царапины, и разглядывал дурацкий браслет с часами, все больше приходя к выводу, что на его руке не оберег, а пластиковая обманка, позволившая смерти взять не того. Он не мог снять этот браслет. Не потому, что верил в мистику, а потому, что внутри скребло мерзкое ощущение, что если он его снимет, то уничтожит последнюю связь с Ваниным теплом, с его прикосновением. Останется только Ванина кровь на его одежде и руках. Останется только вина, которая, в отличие от браслета, обжигала невыносимо, проникая глубоко под кожу, в самые кости. Лёша попытался заставить себя вдохнуть, но воздух застревал где-то на входе, плотный и холодный, как больничный кафель. В коридоре стояла мертвая тишина, и он просто ждал. Ждал и ненавидел. Ненавидел убийц, ненавидел себя, и больше всего — этот проклятый, возможно спасший его, никчемный браслет выживания. Замкнутый цикл ненависти заходил на очередной круг, когда дверь операционной слегка шевельнулась. Лёша мгновенно вскочил, делая нетвердый шаг вперед и инстинктивно приготовившись ко всему, но из-за двери появились не медсестра и не хирург — в коридор вышел Андрей. Он был весь в крови еще хуже, чем Лёша. Даже нельзя было сказать, что это не его кровь, потому что кровь у них была одна на троих — одинаковая. Взгляд у него был сосредоточенный и пустой, как у человека, который только что заставил себя сделать что-то непоправимое. Увидев Лёшу, он моргнул, будто не сразу узнал близнеца. — Лёш, — сказал Андрей, и его голос был хриплым, без привычной иронии. — Всё. Всё. Одно единственное слово — всё. Лёша не знал, что это означает: закончилась операция? Закончилась жизнь? Закончилось его собственное право на спокойный сон? Он не мог вытолкнуть из себя вопрос. Не мог даже вдохнуть, окончательно застрявший в горле воздух, пытаясь найти ответ на лице Андрея, но он не выглядел спокойным, скорее походил на бойца после изнурительного, но безрезультатного сражения. — Лёш, операция окончена, — ответил на незаданный вопрос Андрей. — Он стабилен. Пуля задела, но не порвала артерию. Врач сказал, что потеря крови критическая, но остановили. Только после слова «стабилен», Лёша почувствовал, как воздух снова хлынул в лёгкие. Он даже не смог ответить, только кивнул. Глаза против воли скользили по близнецу, залитому кровью. Андрей был первым, кто оказался с ними рядом, когда все случилось, заставляя Ваню дышать и успокаивая до приезда медиков. Он зажимал Ванину рану и уехал с ним в скорой, пока Лёша на всплеске адреналина и панического страха за жизнь близнеца пытался заставить людей из своего сопровождения сделать хоть что-то для поимки киллера, прежде чем уехать следом и осесть в пустом, мертвенно тихом коридоре перед операционной, из которой только что вышел Андрей. Крови на его одежде было так много, будто он лично оперировал Ваню. — А ты… — Лёша, наконец, смог оформить вопрос, — ты что там делал? Андрей криво усмехнулся, но улыбка сползла с лица за долю секунды, не коснувшись глаз. — Кто-то должен был следить за тем, чтобы руки у них не тряслись, — он кивнул в сторону двери. — Если бы они что-то сделали не так… и я был нужен ему. Просто рядом. — Андрей снова оглянулся на дверь, будто хотел убедиться, что Ваня его не позвал обратно. — Наркоз сильный, очнуться должен часов через двенадцать. Его сейчас переводят в реанимацию. Пойдем, здесь холодно. Андрей, как всегда, попытался свести все к обыденному примитивному неудобству, но Лёша не двинулся с места, снова зацепившись взглядом за браслет на запястье. Часы не так выделялись, а браслет был максимально чужеродным элементом, притягивая взгляд и не давая забыть ни на секунду. Лёша знал, что не должен этого ощущать, знал, что подсознание на нервах играет с восприятием, но отчетливо чувствовал, как Ванина кровь, смешанная с запахом больничных дезинфицирующих средств, висит в воздухе между ними. — Он дома пошутил про обереги, — выдохнул Лёша, и в его голосе прозвучало что-то похожее на обвинение. Андрей проследил за взглядом близнеца, мгновенно поняв, на чем Лёша зациклился, и просто шагнул ближе, преодолевая оставшееся расстояние между ними и притягивая его к себе нежно, но крепко. — Он не шутил, Лёш, — шепотом ответил Андрей, чтобы было проще контролировать голос, — он верил. Всегда верил, что ты должен быть целым. И он физически спас тебя. А сейчас мы едем домой, мне нужно вымыть руки, — он чуть отстранился, демонстрируя испачканную кровью ладонь, игнорируя тот факт, что вся его рубашка и пиджак пропитаны кровью едва ли не насквозь, — и мне нужно, чтобы ты был рядом, потому что если ты сейчас свалишься, я с этим не справлюсь. Сначала Лёша еще собирался отстаивать свое право сидеть на жесткой скамейке в коридоре всю ночь, но последняя фраза сломала все сопротивление на корню, уколов тяжелой смесью нежности и тоски. Ваня и Лёша сделали все, чтобы для посторонних при необходимости быть абсолютно идентичными копиями друг друга — одежда, прическа, манера говорить и держаться. Но под одеждой Лёша оставался следящим за собой криминальным авторитетом, а Ваня — активно тренирующимся телохранителем, не только не потерявшим форму после ухода из СОБРа, но даже улучшившим ее. Поэтому из них троих только Ваня мог позволить себе при необходимости переместить близнецов куда-либо без их непосредственного участия. Раньше мог. Лёша кивнул, позволяя Андрею потянуть себя в сторону выхода, но прежде чем уйти, на прощание, он все же коснулся холодной металлической ручки двери операционной. *** — Мы не можем поехать домой, — глухо сообщил Лёша, едва они оказались в машине. В свете фонарей Андрей выглядел совершенно вымотанным, но с готовностью кивнул. Очевидно, возвращаться в особняк не было желания ни у одного из них: большое расстояние до города — а, значит, и до Вани — усталость и обстановка, в которой каждая мелочь напоминала о Ване. Ехать туда без него ощущалось предательством. — Но нужно принять душ и переодеться, — продолжил Андрей. Это было не желание, а констатация факта, им обоим нужно было смыть с себя этот день, эту вину, этот запах больницы и крови. Лёша даже не смотрел на пятна, оставшиеся на его одежде. Ему было плевать на костюм, который теперь стоил, наверное, меньше, чем его отсутствующее спокойствие, но Андрей был прав, потому что Лёша чувствовал себя так, будто он сам — это одно сплошное место преступления, а его тело — улика в деле о покушении на Ваню. Можно было бы поехать в кабак. Напиться в мрачном склепе кабинета без окон и бессмысленно попытаться уснуть на неудобном узком диване — звучало вполне себе, как план, который бы попал в топ рейтинга Фомы несколько лет назад. Тогда, когда он был один. Но сейчас у него был Ваня, который придет в себя и явно захочет увидеть близнеца не с мигренью с похмелья, а еще был Андрей, который такой финт бы, во-первых, не позволил, во-вторых, Лёша не хотел спровоцировать срыв у него, нервы у обоих сейчас были ни к черту. — Давай на Сантьяго-де-Куба, — озвучил очевидный выбор Лёша. Квартира все еще принадлежала ему, но об этом мало кто знал, да и бывал там он слишком редко, чтобы ожидать повторной засады уже через несколько часов после срыва первой попытки покушения. Зато там была ванная, кровать и сменная одежда. Андрей вёл машину молча, сосредоточенно глядя на ночную дорогу, Лёша сидел рядом, прислонившись лбом к холодному стеклу. От пролетающих мимо огней его внезапно замутило, и он снова перевел взгляд на браслет на своем запястье. Он больше не обжигал, просто был там же. Кажущийся тяжелым, хитро скрученный кусок паракорда, который стал личным напоминанием об обмене, который никогда не должен был произойти. *** Через двадцать минут, когда они поднялись в кажущуюся маленькой, тихую квартиру, Андрей даже не стал включать свет, зажег только торшер в прихожей и прошёл на кухню, чтобы поставить чайник. Лёша сразу пошел в ванную. Она была именно такой, какой он её помнил: простая плитка, легкий запах сырости и та самая, оставшаяся с момента покупки, тесная старая ванна, которую он так и не заменил, когда жил здесь. Сначала руки не доходили, а потом Лёша обнаружил в ней одно преимущество, заставившее его вовсе забыть о замене. В отличие от джакузи, ванна была действительно маленькой: в ней не было места, чтобы утонуть, не было места для одиночества или для мыслей. Было место только для недолгого физического присутствия. Он разделся, не глядя на пятна на своей одежде, бросил её в угол, и встал под горячую, почти обжигающую воду, с силой растирая кожу в отчаянной попытке избавиться от фантомного запаха и ощущения чужой крови. Но прозрачная вода стекала в водосток, а чувство оставалось: Ваня сделал свой выбор. И теперь Лёша не имел права сломаться, потому что именно его сердце сегодня продолжало работать, пока Ванино боролось за это право на операционном столе. Выдохнув, Лёша выключил воду, завернулся в халат и вышел из ванной, чувствуя, как застывшее тело начинает ощущать постепенно проникающее глубже тепло. Андрей нашелся на кухне, разговаривающим по телефону: — Да, Толь, отпуск закончен. Ты нужен здесь и с новой усиленной командой. Клинику охраняют, но Вани нет, поэтому все физические контакты теперь… Лёша жестом попросил трубку, и Андрей без споров ее передал. — Утром жду тебя на де-Куба, — без предисловий потребовал Фома. — У меня три приоритета. Первый: найти тех, кто стрелял. Забудь о следах, мне нужны имена. Второй: усиление охраны клиники. Третий: полное прикрытие. Нет гарантии, что киллер и заказчик не попытаются закончить начатое и не попробуют еще раз. Андрей, наблюдая за ним, видел, как быстро Лёша снова надевает свою маску, но замечал и отличие: в глазах Фомы холодная, целеустремленная ярость временно заменила нервное истощение. — Мне нужно, чтобы ты собрал мне команду, — продолжил Лёша. — Лучшую. Мне нужна гарантия. Ванина гарантия, его методы, Толь, ты меня услышал? Четверо за спиной. Никакой импровизации. Никаких случайных встреч. Удваивай ставки. Лёша положил трубку и поднял глаза на Андрея, когда тот поставил на стол две горячие чашки и добытое откуда-то печенье. Руки он вымыл, а залитую кровью одежду просто игнорировал. И, несмотря на гротескное сочетание, это все было настолько до абсурдного обыденно, что эта обыденность успокаивала сейчас лучше самого мощного седативного. — Чай с ромашкой, — сообщил Андрей, кивая на кружку, и зачем-то добавил: — успокаивает нервы. Разумеется, ничерта он не успокаивал, Лёша до сих пор не понимал, как Ваня убедил их иногда пить этот «бабушкин» чай, и даже предположить не мог, откуда он появился в этой квартире, но сейчас запах ромашки показался странно родным и безопасным. Андрей не смотрел на кружки, и даже не смотрел на Лёшу — его взгляд был прикован к потемневшему от воды браслету на запястье близнеца. — Ты ненавидишь его, да? — негромко спросил Андрей. Лёша сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло сильнее алкоголя, но принесла мнимую каплю облегчения. — Он не оберег, — ответил Лёша, и его голос был удивительно ровным даже для него самого. — Это просто кусок веревки. Но я не могу его снять. — Он напоминает, что ты жив, — сказал Андрей. Лёша поморщился. — Он напоминает, что Ваня сделал неправильный выбор. Выбрал, что я нужнее, а я не знаю, как жить с этим долгом. — Лёш, — вздохнул Андрей, — прекрати. Ваня не торгуется. Он спасал тебя не для того, чтобы ему потом платили. — А я по-другому не умею, — почти прошептал Фома, внимательно глядя только в кружку и недоумевая, как близнецы за несколько лет вместе так и не увидели, что он из себя представляет на самом деле. — Я умею платить. Я умею мстить. Я умею убегать. Но я не умею принимать жертвы. Особенно от Вани. — Значит, научишься, — припечатал Андрей, не оставляя даже шанса на спор. — Твой единственный способ заплатить Ване — это быть живым. Не сломанным, не виноватым, не безрассудным, а живым, — он протянул руку и аккуратно коснулся браслета на запястье Лёши. — Этот браслет — просто напоминание о том, что Ваня тебя любит. Он всегда знал, что подобное может произойти и всегда носил твою жизнь в своем сердце с вашей первой встречи. Лёша закрыл глаза и потер лицо. Слова Андрея были как извлекаемые из раны острые осколки — вроде бы правильно и должно стать легче, но боль и вина никуда не девались. — Я хочу его увидеть, — сказал он. — Утром, — ответил Андрей. — Он спит, ему нужен покой. Нам тоже нужно отдохнуть, но сначала мне нужно убедиться, что ты цел. — Я в порядке, — сказал Лёша, и тут же осекся. Фраза, которую Ваня так ненавидел, и которую оба близнеца принимали только как признак полной противоположности заявленному, выскочила сама собой, как всегда, когда он пытался закрыться во время серьезного стресса. Андрей приподнял бровь, но не стал комментировать, понимая, что близнец сам осознал свою ошибку, и быстро осматривая Лёшу, когда тот, смирившись, поднялся и скинул халат. — Ни ссадины, — констатировал Андрей, опустившись на колено, чтобы осмотреть ноги в слабом свете лампы над столешницей. — Даже синяка нет. — Я же сказал, — Лёша сжал зубы. — Он закрыл. — Я знаю! — огрызнулся Андрей. В кухне на секунду повисла тишина. Андрей выдохнул и поднялся. Он взял Лёшу за подбородок и мягко приподнял его голову, вынуждая посмотреть себе в глаза. — Прости. Я знаю, Лёш. Но для меня это важно. Ваня спас тебя от пули, а я должен убедиться, что ты не развалишься от вины. — Я должен был среагировать, — Лёша, наконец, сорвался, и его голос слегка дрогнул. Перед глазами снова всплыло воспоминание: как они вышли из машины и направились к ресторану, как он почувствовал взгляд снайпера за секунду до выстрела, но не успел среагировать. — У меня был десяток тренировок. Я знал, что он там. Заметил. — Ты был в роли Вани, — тут же перебил Андрей. — Ты не ждал нападения. Ты ждал встречи. Ваня ждал нападения. Лёша снова уставился на браслет. — Не оправдывай меня. — Это не оправдание, Лёш, — терпеливо сказал Андрей, старательно контролируя голос. — Это факты. Ваня всегда работает на опережение. Он всегда ждет нападения на себя и он всегда готов к тому, что целиться будут в тебя. Он спас тебя, потому что это его работа, его выбор, — Андрей взял его за руку, и его пальцы сомкнулись вокруг запястья, прижав браслет. — Что ты будешь делать, когда он очнется? — спросил Андрей, меняя тему. — Я буду рядом, — ответил Лёша немедленно. — Буду смотреть, чтобы он не делал глупостей. — С таким лицом? — Андрей покачал головой. — Ты будешь сидеть и чувствовать себя виноватым, и Ваня это увидит. И будет делать реальные глупости, чтобы тебе было легче. Мы оба знаем, что с него станется скрыть то, что ему больно, просто чтобы никого не расстраивать. Лёша почувствовал, как в горле застрял ком из чистой вины. Они заигрались. Им просто слишком долго везло, и Лёша позволил себе расслабиться, забыв о том, почему никогда не хотел, чтобы Ваня был его телохранителем, даже хуже того — двойником. В тот раз, давно, его похитили прямо с улицы: охрана, набранная из бывших военных, оказалась бесполезна. Близнецы нашли его через пять часов на заброшенном складе за городом: Лёше крепко досталось, бонусом шло переохлаждение. Ваня, который дома обрабатывал ему ссадины, внезапно сообщил: — С этого дня я буду твоим телохранителем. Лёша резко сел в кровати, забыв о боли от побоев. — Ты с ума сошел?! — он никогда не кричал на Ваню раньше, но после его заявления перед глазами будто красную пелену опустили. — Ты мой брат! Каким, к черту, телохранителем?! — Единственно возможным, — Ваня же был абсолютно спокоен. — Если я буду твоей тенью, тебя никто не достанет. — Нет! Ты видел, что случилось с моей охраной? Если с тобой что-то случится, если ты ляжешь за меня… — Лёша мотнул головой, будто старался прогнать картинку, и даже не закончил фразу. — Я не согласен. — А я не спрашиваю твоего согласия, — Ваня наклонился вперед, взяв его за плечо, не то поддерживая, не то контролируя. — Я — твое физическое, идеальное отражение. Я знаю твои реакции до того, как ты их сам осознал. Никто в мире, кроме меня, не сможет предугадать удар, который предназначен для тебя. Это была самая страшная правда, которую Лёша когда-либо слышал, потому что как бы он ни сопротивлялся на эмоциях, умом он понимал — Ваня прав. — Я не просто телохранитель, Лёш. Я — твоя страховка, которая позволит тебе быть тем, кем ты должен быть без необходимости оглядываться. Ты станешь эффективнее и навредить тебе станет сложнее. Позволь мне делать мою работу и защищать то, что нельзя заменить. Это было подлым приемом. На Лёшу давили физическая слабость и травмы, и даже Андрея рядом не было, чтобы вразумить третьего близнеца. Хотя Лёша и не был до конца уверен в его поддержке сейчас, когда охрана со стороны не справилась, а Ваня, как всегда, защищал его и от внешних врагов, и от себя самого. Сдавшись, Лёша закрыл глаза, укладываясь назад. — Хорошо, — с трудом прошептал он. — Но если ты будешь безрассуден… — Я буду осторожен, обещаю, — Ваня погладил его по щеке и отстранился. И вот после этого им везло. Везло много раз, и схема работала. Ванины опыт, сила, сверхъестественное чутье, помноженные на стратегический гений Андрея, спасали Лёше жизнь, нервы, свободу и деньги не раз и не два. И он привык. Привык, что Ваня умнее киллеров и быстрее пули. И вот сейчас он здесь, а Ваня в реанимации. — Ваня жив, — напомнил Андрей, — поэтому пей чай и ложись. — Я не смогу спать, — спокойно констатировал Лёша, глядя в кружку перед собой, и это было не пустой прихотью, а вполне трезвой оценкой собственного состояния. — Ты сможешь, — Андрей наклонился и коснулся лбом его лба. — Потому что я приму душ и буду дежурить. С Ваней все будет хорошо. *** Лёша лежал на кажущейся сейчас слишком большой кровати и пытался дышать ровно. Андрей сидел в кресле у окна, его силуэт был едва различим в слабом свете уличных фонарей. Он переоделся в мягкие брюки и тонкий джемпер, буквально сливаясь с темнотой комнаты, как черная кошка. Лёша не видел, но знал, что Андрей не спит — дежурит, держа в руках телефон, готовый ко всему. У него самого спать тоже не получалось. Как только Лёша закрывал глаза и переставал видеть комнату, он снова и снова видел момент выстрела, слышал звук входящей в тело пули, чувствовал придавливающий его вес и Ванино короткое «лежи». Браслет на руке внезапно стал невыносимо горячим, будто под ним воспалилась кожа, но со своим богатым опытом нервных состояний, Лёша не питал иллюзий: никакой мистики, только чертова психосоматика — тело отказывалось повиноваться рассудку. — Он будет злиться на меня, — пробормотал Лёша в темноту. Андрей ответил сразу, его голос был тихим, ровным, без агрессии или осуждения: — За что? — За то, что я вернусь. За то, что я не дам им уйти. Он заплатил пулей за мою безопасность, а я вернусь на войну. — Ты думаешь, он хотел, чтобы ты сидел в углу и плакал, пока твои враги спокойно ходят по городу? — возразил Андрей. — Мы сейчас точно про Ваню говорим? Лёша слабо усмехнулся. Андрей всегда умел находить ту единственную точку опоры, за которую он мог зацепиться, когда мир рушился. — Если он очнется, — голос Лёши дрогнул и он поправил сам себя, — когда он очнется, если он спросит… — Он спросит: «Ты цел?» — жестко перебил Андрей, не давая спорить. — И ты ответишь: «Да, благодаря тебе». А потом скажешь: «Я занял твое место, и я отомщу». И он будет спокоен, потому что знает, что ты делаешь то, что должен, и защищаешь себя, пока он не может. Андрей поднялся со своего места и пересел на кровать, как можно ближе к Лёше, заполняя пространство своим присутствием, создавая иллюзию обычной ночи, как несколько лет назад, когда Ваня еще работал на государство, и они иногда оставались по ночам только вдвоем. Тогда это было нормально и обычно, а сейчас отсутствие третьего близнеца ощущалось резкой неправильной пустотой, будто физически вырвали кусок реальности, и игнорировать это было так же невозможно, как отсутствие, например, руки или ноги. — Спи. Тебе понадобится свежая голова, чтобы разобраться с этим, — сказал Андрей, позволяя Лёше устроиться на его бедре, вместо подушки. — И перестань ненавидеть браслет за то, что он сработал. Лёша закрыл глаза, сжал пальцы на своем запястье, чувствуя грубый паракорд, и, ощущая знакомое тепло рядом, наконец, провалился в тяжелый сон. Андрей гладил его по волосам, убаюкивая и внутренне совершенно не чувствуя той уверенности, с которой убеждал Лёшу. Но она была нужна им обоим, чтобы Фому не понесло в крайности после случившегося. День был длинным и наполненным стрессом, в темноте постепенно выравнивалось дыхание близнеца, а у Андрея не было сна ни в одном глазу. Потому что, если Лёшу мучил момент выстрела, то Андрея душило запоздалым ужасом от всего того, что было после. Он был первым, кто оказался рядом, прижимая рану, пока не приехала скорая помощь, помогал максимально аккуратно переместить Ваню в машину. В тот момент, когда Ваня был в шоке и терял кровь, Андрей был его физическим продолжением. Он буквально не мог отпустить его дольше, чем на десять секунд, и то, только для того, чтобы не мешать медикам делать их работу. Даже в операционную он последовал за ним, и никто не посмел сказать ни слова против. Разумеется, стандартный медицинский протокол строго запрещал кому-либо, кроме членов хирургической бригады, находиться в операционной, но в частной клинике, владельцем которой являлся, разумеется, Фома, врачами благоразумно были сделаны исключения, хоть и с оговорками. В стерильную зону Андрея все равно не пустили, да и в нестерильной зоне наблюдения заставили экипироваться в защитный комплект и держаться подальше, но даже так, пока Лёша метался в коридоре, Андрей лично пережил и непосредственно контролировал весь процесс борьбы за жизнь брата. И самое ужасное было в том, что как бы близко он ни находился, цепляясь за свое наблюдение, как за иллюзию контроля, на самом деле он ничего не мог контролировать, мог только стоять и смотреть, пока его собственное сердце билось в унисон с пиками ЭКГ Вани. Вокруг царил стерильный, безжалостно яркий свет и холодный, металлический запах крови, и Андрею казалось, что это его самого сейчас препарируют на этом столе. Он мог придумать сложнейшие комбинации, внаглую провернуть миллиардные сделки под носом у государства, но ничего не мог против хрупкой физиологии, с беспомощным ужасом наблюдая, как в один момент на простыни хлынула кровь, когда хирург добрался до задетой артерии, и Ванино давление на мониторе рухнуло вниз. Это был очевидный сигнал к панике, но Андрей не дрогнул. Он будто вышел из своего тела, оставив там лишь пустую оболочку, практически не дыша, пока спустя минуту, которая длилась вечность, хирург не объявил: — Кровотечение под контролем. Давление начало медленно ползти вверх, Ваня стабилизировался, и только тогда, когда угроза миновала, Андрей почувствовал, как его выдержка дала трещину. И сейчас, в темноте и безопасности, когда Лёша спал рядом, Андрей не хотел даже думать о том, чтобы лечь, потому что стоило ему закрыть глаза — и перед ним возникал белый оперблок, пронзительный писк монитора, кричащего о падающем давлении, и Ваня, открытый, неподвижный, истекающий жизнью. Тело отказывалось расслабляться, грудь сдавливало ноющим спазмом — фантомная боль от того, что пережил Ваня. Андрей хотел сейчас только одного: быть там. Лежать рядом с ним, чувствовать его тепло, контролировать каждый вдох, хоть чем-то помочь. Но помочь он не мог. И Лёша не мог. Ваня был окружен лучшими врачами, его жизнь контролировалась высокоточными машинами, и единственное, что могли близнецы, — это ждать, когда их собственная, неотъемлемая часть вернется к ним обратно. *** Лёша проснулся не отдохнувшим, но собранным. Ему удалось проспать часа три — тяжелый, неровный сон без сновидений, который Андрей, должно быть, охранял, как драгоценность. Солнце уже пыталось пробиться сквозь плотные облака и грязные окна, и даже этот слабый свет казался слишком ярким, слишком живым для дня, который должен был начаться в темноте. Браслет всё ещё был на его запястье — куда бы он делся? — Лёша провел по нему большим пальцем, ощущая жесткий узел. Он больше не чувствовал жжения, только давление теплого металла Ваниных часов, съехавших выше по руке. Двойной груз, двойной долг. На кресле лежала чистая одежда, подобранная Андреем: простая черная водолазка, тёмные брюки, пиджак. Никаких дизайнерских костюмов, которые могли бы привлечь излишнее внимание. Одежда была функциональной, почти военной, черный цвет, плотная ткань — это ощущалось как броня, но другая броня, более гибкая и менее демонстративная, чем костюмы Фомы. С Ваниным браслетом и часами, в черном, он выглядел как тень своего близнеца. Андрей снова был на кухне и выглядел слегка усталым, но хватку и ясность мыслей в критические моменты он не терял, Фома знал, что он поспит, как только ситуация с киллером разрешится. — Ваня будет ненавидеть твой выбор одежды, — беззлобно хмыкнул Лёша в адрес собственного невзрачного образа, подходя к столу и забирая вторую, приготовленную явно для него чашку кофе. Черная водолазка и темные брюки делали из него рядового охранника, а не смотрящего, Ваня же всегда следил за тем, чтобы фасад Лёши был безупречен. Как хранитель не только жизни, но и статуса Фомы, он знал, что отказ от дорогих, безупречно сшитых дизайнерских костюмов может быть воспринят врагами как слабость или страх после покушения. И, хотя ни того ни другого не было и в помине, Лёша действительно вынужден был сейчас снова спрятаться за Ванин образ, попытаться быть незаметным, в то время как Ваня всегда хотел, чтобы Лёша выглядел неприкасаемым. — Сейчас это не его проблема, — Андрей не нашел в себе сил даже улыбнуться, потому что перед глазами после бессонной ночи все еще стоял яркий свет операционной и кровь, стекающая по простыням и липнущая к рукам. Андрей так и не смог смыть это ощущение с кожи. — Я звонил в клинику, у него был спокойный, стабильный сон. Лучше, чем у нас. Поедем к нему сразу, как только решим, что делать с киллером. — Хорошо, — согласился Лёша, делая первый глоток и стараясь не цепляться взглядом за браслет на запястье. ‐ Почему стреляли в Ваню? — Я думал об этом. Этому есть только одно логическое объяснение — стреляли в тебя. — Это бред, — Лёша отмахнулся, — снайпер не мог настолько сильно промахнуться. Ваня был Фомой! Пуля должна была лететь в него. — Я и не говорю, что снайпер промахнулся. Выстрел не был ошибкой. Если предположить, что снайпер знал о подмене — все становится на свои места, — пояснил Андрей. — Ваня был одет в твой костюм. Ты — в его. Снайпер точно стрелял в того, кто был одет как телохранитель. Лёша облокотился о столешницу, недоверчиво качнув головой. — Ты бредишь. Они не могли этого знать, нас невозможно различить! — Им не нужно нас различать, Лёш. Им нужно было заранее знать, кто какую роль играет. Ваня был твоим телохранителем, твоей страховкой. Его работа была — принимать удар. Если они знали о подмене, то сработали не по внешности, а по функции и местоположению. Выждали, пока Ваня встанет там, где должен был быть ты, а ты там, где должен был быть он, и выстрелили в того, кто выглядел как телохранитель, думая, что это Фома. — А если снайпер все-таки стрелял в Ваню? Андрей покачал головой. — В этом нет смысла. Ванина работа не нажила ему врагов — СОБР всегда в масках. А ты не простой гражданский бизнесмен, чтобы растеряться и выбежать на открытую местность после первого выстрела. Убрать всю охрану снайпер бы не успел, а цель — Фома — скрылась бы, следовательно, снайпер откуда-то знал, что на эту встречу вы поменяетесь, — Андрей накрыл ладонью браслет на запястье Лёши. — Значит, мы докажем им, что они ошиблись, — глухо отозвался Лёша. — Нас никто не различает, заставим их думать, что подмена не состоялась, я — Ваня, ранен Фома. То, что Ваня меня закрыл — можно списать на случайность: Фома не вовремя обернулся и попал под пулю. Я буду работать так, как должен был работать Ваня. Я сам буду своей гарантией. Андрей потер виски, зажмуриваясь и стараясь прогнать ощущение песка в глазах: логика была безупречна, но риск был огромен. — Это самоубийство, Лёш. Они не будут церемониться с телохранителем или, наоборот, могут даже целиться именно в «Ванин» образ, чтобы наверняка. — Не могут, — отрезал Лёша. — Они будут целиться в Фому, которого охраняют и который умирает. Ванин образ будет мне лучшей бронёй. Случись все так, как они планировали, Ваня бы сейчас выворачивал наизнанку всех, кто был в радиусе километра от машины в момент выстрела. И я займусь этим. Ни у кого не возникнет вопросов. Раз «Ваня» не ведет дела Фомы, значит — подмены не было, и это Фома ранен и борется за жизнь. Андрей снова потер виски, стараясь сосредоточиться. Когда Лёша заводился, остановить его было практически невозможно, и сейчас он брал на себя риски, которые Ваня никогда бы не допустил, но спорить в такие моменты было совершенно бессмысленно. Они сколько угодно могли быть близнецами, самыми близкими и любимыми людьми, но много лет прожитых в статусе Фомы накладывали свой отпечаток: Лёша никогда и никому не позволял всерьез ограничивать себя на собственном поле. Прервал их звонок. Мобильный высветил короткое «Толя», и Андрей сразу включил громкую связь. — Мы взяли киллера, — не тратя времени на любезности сообщил начальник охраны. — Вот так просто?.. — против воли вырвалось у Андрея. — А он вообще не блещет умом, — холодно прокомментировал Толя, — вышел недавно из тюрьмы, искал быстрый заработок. И взялся за заказ на смотрящего… — Неправда! — заорали на заднем плане. — Мне заказали телохранителя! Агапеев, сука, жадный оказался! Дал десять штук баксов и сказал «только телохранителя, без него Фома долго не протянет». Я стрелял в простого телохранителя! Не в Фому! Андрей почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Он совершенно не хотел признавать собственную слабость, но бессонная ночь, страх за Ваню и переживания за Лёшу сделали свое дело — он зациклился на том, что показалось ему более вероятным, отметая идею совершенно глупого низкоуровневого покушения со стороны дилетанта и труса. Идеальная логика рухнула под примитивной жадностью и глупостью. Мотив был очевиден до абсурда — выстрел был направлен в Ванину позицию, чтобы убрать Ванину гарантию безопасности. Убить Фому — это конец порядка в криминальном мире Питера и передел власти, где есть сильные игроки, которые не пустят наверх залетного. Убрать Ваню — это огромная уязвимость для Фомы и потеря позиций среди братвы, потому что все прекрасно знали, что Лёша, при всей своей выдержке и криминальной гениальности, эмоционален и импульсивен, когда дело касается его близкого окружения. Ослепленный жаждой мести, Фома бы перестал обращать внимание на работу, что дало бы кому-то возможность незаметно откусить кусок от его пирога. Андрей даже не мог предположить, что было бы с Лёшей, если бы Ваня не выжил. Что было бы с ними обоими. — Ваня, — тихо выдохнул Лёша, и в этом единственном слове смешались боль, шок и невыносимая ясность. Он был не спасён, не обязан, не обременён долгом выжившего. Он был просто свидетелем покушения, которое Ваня по своей природе и работе принял на себя. Ваня закрыл его не от пули, предназначавшейся Фоме, а от пули, которая была изначально предназначена самому Ване. — Толя, узнай у киллера все, что сможешь, — холодно приказал Фома. Начальник охраны хорошо знал этот тон: он означал, что игры в честность закончились и начинается борьба за справедливость любыми, самыми грязными методами, где смотрящий не будет ни церемониться, ни оправдываться перед кем бы то ни было. — Андрей, мне нужен адрес этого Агапеева. Сейчас. — Лёш, — попытался притормозить его Андрей. На него давило осознание собственной вины за ошибку, едва не стоившей Лёше слишком дорого, но потакать его вспышке гнева и отпускать в логово врага было еще более рискованно. — Подожди. Мы не… — Что «мы не»? — Лёша повернулся к нему, и Андрей впервые за прошедшие сутки увидел в глазах брата не вину, а чистую, неразбавленную ярость. — Что «мы не», Андрей? Мы не смогли предугадать, что наш телохранитель, наша «страховка», может быть целью? Мы искали сложные мотивы, забыв, что пуля летит просто по прямой. А теперь Ваня там, потому что мы были слишком высокомерны, думая, что всё крутится вокруг меня. — Лёш, ты не понял, — Андрей шагнул вперёд, — ты идёшь на войну, не зная, кто твой противник. И если целью был Ваня, значит, есть враги, которые в Ванином… — У Вани нет врагов, — не слушая, перебил Лёша. — У Вани есть мои враги, которые подумали, что убрать телохранителя проще и выгоднее. Они хотели его смерти, потому что это было дёшево. И я заставлю их заплатить цену, которую они не смогут потянуть. — Я поеду с тобой, — поняв, что Лёша просто не слышит, смирился Андрей. Остановить Лёшу было невозможно. Можно было только помочь и хотя бы попытаться удержать от крайностей. Фома хмыкнул, но не стал спорить. — Давай быстрее. *** Сознание возвращалось медленно и неохотно, выплывая из плотного липкого тумана, созданного смесью наркоза и обезболивающих. У Вани было стойкое ощущение, что его залили бетоном, но почему-то он еще может дышать. Впрочем, «может» тоже было под вопросом: в горле царила пустыня, каждый вдох давался с усилием, грудь сдавливал все тот же бетон, и казалось, что воздух поступает не в легкие, а куда-то в толстый слой ваты. На фоне раздражающе мерно и пронзительно пищал монитор, усиливая головную боль. Минимальная попытка пошевелить хотя бы рукой мгновенно отдалась в груди, обострив ощущение сдавливания и выводя на передний план глубокое болезненное жжение, притупленное анальгетиками. Приподнять голову Ваня даже не пытался, представляя не только непомерность усилий, но и болезненность последствий. Количество проводов и трубок, попадающих в ограниченное поле зрения, тоже не обнадеживало. Первой ясной мыслью, прорвавшейся через туман, был Лёша. Сознание подгружалось фрагментами, не подтягивая всю память сразу — только толчок, вспышку боли и короткое «Лежи». Ваня медленно, опасаясь любых движений, скосил взгляд на свою руку, на которой не было ни браслета, ни часов, а это значило, что ему не приснилось — обмен действительно состоялся и Лёша цел. Обстановка не оставляла сомнений в том, что после случившегося Ваня оказался в больнице, но по какой-то причине рядом не было ни одного из близнецов. Он остро нуждался сейчас в уверенности Андрея или тепле Лёши. В то, что их могли не пустить, Ваня не верил ни секунды, прекрасно помня успокаивающее присутствие Андрея вплоть до операционного стола. И это могло значить только одно: прямо сейчас Лёша делал какую-то глупость, а Андрей ему помогал. Даже через боль и туман в крови Ваня это чувствовал тем самым особым чутьём, которое было всегда настроено строго на близнецов. Тревога мгновенно отразилась на мониторе ускорившимся пульсом, и через пять секунд дверь в палату распахнулась, впуская врача и медсестру. — Добрый день, Иван Семёнович, я ваш лечащий врач — Аркадий Иосифович. Вы в больнице, перенесли операцию, все в порядке. Вы понимаете меня? — Воды, — едва слышно попросил Ваня, — и телефон. — Одну секунду, медсестра сейчас даст вам немного воды или льда. Глотать будем очень аккуратно, — спокойно инструктировал врач, быстро и профессионально оценивая состояние пациента по внешнему виду и показаниям мониторов. — Телефон пока нельзя, категорически. Я понимаю ваше беспокойство, но сейчас у вас период стабилизации. Любой стресс или физическое напряжение может вызвать скачок давления, а мы только что остановили серьезное кровотечение. Ваша жизнь сейчас — наш приоритет, но как только мы переведем вас из реанимации… Прервал его пронзительный писк монитора: начавший было успокаиваться пульс снова резко подскочил. — Телефон и срочно, — едва слышно, но твердо потребовал Ваня. — Я скажу номер. Позвоните сами и скажите, что я умираю. — Но вы не умираете! — поспешил успокоить его Аркадий Иосифович. — У нас есть номер Алексея Леонидовича, если… — Не ему. Не спорьте, — слабо выдохнул Ваня. — Хорошо, только не волнуйтесь, — врач смирился, что для исключения риска возобновления кровотечения, особенно с учетом статуса пациента и его связей, будет безопаснее согласиться. Стабильное состояние было слишком хрупким, чтобы рисковать — несмотря на ясное сознание, физиологически он все еще был на грани. — Вам сейчас введут дополнительную дозу обезболивающего. Мы будем поддерживать минимально необходимый уровень сознания для наблюдения. Пожалуйста, отдыхайте. Обезболивающие потекли в кровь и Ваня мгновенно ощутил, как снижается уровень дискомфорта, но сознание уплывает вместе с ним. Ваня еще успел с тоской подумать, что ощущать себя сильным разумом, заключённым в хрупкое, поврежденное тело, которое он не контролирует — одна огромная психологическая пытка. *** Набирая указанный номер, Аркадий Иосифович мог надеяться только на то, что Алексей Леонидович по прибытии не сразу начнет стрелять, а сначала разберется, поэтому испытал ни с чем не сравнимое облегчение, когда трубку поднял незнакомый мужчина, ответив коротким деловым «Да?» — Добрый день. Это из клиники, — врач сглотнул, надеясь, что все же переживет этот день после того, что он собирался сделать, — по поводу Ивана Семёновича. — Что с ним? — Он… умирает. Аркадий Иосифович ожидал расспросов, уточнений, но звонок мгновенно прервался, и было совершенно непонятно, как на это реагировать. Была вероятность, что он только что сам подписал себе смертный приговор, но пока он все еще был жив, надо было сохранить здоровье пациента, чтобы он на самом деле ненароком не перенервничал и не испортил всю работу хирурга по спасению его жизни. — Иван Семёнович, я сделал звонок, как вы просили… трубку просто положили. — Он передаст, — вяло отозвался Ваня, ощутимо поплыв от обезболивающих. — Только вы под руку… Лёше не лезьте… — Отдыхайте, — как можно вежливее отозвался врач, размышляя о том, что последнее, чего он хочет в этой жизни — это попасть под руку Фоме. Хотел он простых человеческих вещей: не закончить сегодняшний день в багажнике и поприсутствовать на дне рождения внучки на следующей неделе. Оставалось надеяться на то, что профессионализм, умение молчать и выполнять определенные просьбы, позволившие ему много лет проработать в высокооплачиваемой клинике для определенного сегмента бизнесменов, не подведут его в этот раз под дуло пистолета. *** Разумеется, Андрею не потребовалось много времени, чтобы узнать, где проживает депутат мелкой руки, коим оказался некий Артём Сергеевич Агапеев. Значимой шишкой он не был, а Лёша интересовался политикой только в тех случаях, когда она могла ему мешать или же, наоборот, быть полезна. Да и то, когда близнецы окончательно перешли в зону его постоянной поддержки, Фома перестал лезть в сомнительные авантюры с государством, максимально упрочняя свои позиции и не рискуя понапрасну, с удивлением обнаруживая, что, когда не беспредельничаешь и не лезешь в дела государства, оно не так сильно лезет в твои. Впрочем, не то чтобы это могло остановить Лёшу от мести прямо сейчас. — Агапеев, добившись своей мелкой должности, попытался воспользоваться положением и влезть в мутный рынок наркоторговли, как наиболее быстрый и выгодный бизнес, — рассказывал Андрей по дороге, — видимо, вложил определенную сумму денег, а потом узнал, что помимо того, что грядки уже поделены, еще и смотрящий не терпит дешевого дерьма на улицах своего города. — И что это меняет? — холодно отозвался Лёша. — Почему именно Ваня? — Не придумал ничего лучше, как отвлечь тебя от внимания к делам убийством телохранителя. Не уверен, на что он рассчитывал, — Андрей постарался проморгаться. Вторые сутки без сна и в стрессе давили все сильнее, накладываясь на чудовищное чувство вины за собственную ошибку, едва не подвергнувшую Лёшу опасности. Не то чтобы сейчас они были в безопасности, но они хотя бы были вдвоем. — Может, надеялся, что ты испугаешься «неудачного» покушения и сбежишь за границу, или что расследование смерти телохранителя займет тебя на достаточно долгое время, чтобы он успел толкнуть партию. Лёша ничего не ответил, только крепче сжал руль, попадая уже на третью камеру фиксации скорости. Андрей тоже замолчал. Несмотря на то, что в криминальных кругах их считали просто двойниками, все прекрасно знали, как Фома относится к своему ближайшему окружению — в том числе, к телохранителю и даже начальнику охраны. И только полный идиот мог решить, что смерть близкого человека всего лишь отвлечет Фому, а не заставит его утопить город в крови. Андрей зацепился за последнюю мысль и, несмотря на головную боль, сел ровнее. — Лёш, а что если Агапеев хотел… Его на полуслове прервал звонок: звонил Толя, поэтому Андрей сразу же включил громкую связь. — Звонили из больницы, Иван Семёнович… — Что, Толя?! — рявкнул Фома. — Он еще жив, но всё плохо, — выдавил начальник охраны. — Сказали, что он умирает. Слово «умирает» ударило Лёшу сильнее, чем пуля, выпущенная в упор. Он мгновенно развернулся через четыре полосы и двойную сплошную, чудом не угодив в ДТП, игнорируя сигналящих водителей вокруг и выжимая педаль газа до упора. Машина взревела, мгновенно набирая скорость на низкой передаче. Андрей, даже пристегнутый ремнем, вжался в сиденье от резкого маневра, коротко ругнувшись. Он не стал спрашивать, почему позвонили Толе, не стал уточнять, кто именно в больнице передал эту новость — это все не имело никакого значения, потому что Ваня — их Ваня! — прямо сейчас умирал в больнице, пока они с Лёшей, вместо того чтобы сидеть у его постели, доказывали свое мнимое превосходство и мстили какому-то жалкому депутату, наивно думая, что у них достаточно времени. Андрей бы захлебнулся в чувстве вины, если бы это хоть немного помогло Ване. Одна мысль о том, что покушение из неудачного может превратиться в свершившееся, полностью вытеснила из сознания стратегию, логику и даже ненависть к Агапееву. — Мы успеем?.. — сглотнул Андрей. — Успеем, — прошипел Лёша, его глаза были прикованы к дороге, но лицо было абсолютно белым. Часы немым укором впивались в напряженное запястье. Андрей ему не поверил, но не хотел в этом признаваться даже себе. *** Им повезло добраться до клиники за рекордно короткое время и не встретить ни одной машины ГАИ. Лёша не стал ждать, пока поднимется шлагбаум, снося его к чертям, игнорируя удар, оглушительный хруст пластика под колесами, и бросая машину у самого входа. Охрана, выставленная для защиты Вани, исправно дежурила на всех постах, даже не зевая, и Андрея эта деталь почему-то задела: они оставили Ваню здесь, окружив внешней охраной из посторонних людей, и решили, что этого будет достаточно. Решили потратить день на игры в войну и месть, когда надо было просто остаться рядом и ждать, когда он придет в себя. Лёша бежал бегом, находя дорогу интуитивно или, может, ориентируясь по охране, расставленной через каждые десять метров. И только на входе в реанимацию их остановило банальное — дверь с магнитным замком. — Туда нельзя, — собрав всю смелость, подала голос медсестра, дежурившая снаружи. — Я владелец всей этой чертовой клиники, и там мой брат, поэтому открывай сейчас же, или, клянусь, я выбью стекло и войду! — рявкнул Лёша, стукнув по стойке и заставив хрупкую девушку отшатнуться, но не отступить. — Нельзя без бахил и халатов — это опасно для пациентов… — дрожащим голосом возразила медсестра, явно подавляя желание зажмуриться от страха. — И шуметь нельзя… опасно. — Послушай сюда, мой брат там сейчас умирает… — Иван Семёнович не умирает! — сказал за спиной мужской голос. Лёша рывком обернулся, мгновенно выхватывая взглядом знакомого врача, который когда-то выхаживал и его самого, за что и работал сейчас в этой клинике. У Лёши не было причин не доверять Аркадию Иосифовичу, но не доверять Толе у него тоже не было причин. Андрей первым взял себя в руки, сжав Лёшино плечо и заставляя хоть на секунду притормозить. — Что с Ваней? Нам сообщили, что он… — Андрей не смог закончить, язык не поворачивался. — Пустите нас к нему! — Лёша все еще рвался к Ване, но дверь выбить пока больше не порывался. — Пожалуйста, дайте мне все объяснить! — попросил врач. — Иван Семёнович пришел в себя и его состояние, несмотря на тяжелое ранение, в настоящий момент стабильно. Но он потребовал позвонить по незнакомому мне номеру и сказать, что он умирает. Так как стресс опасен для его здоровья, я согласился это сделать, но никакой реальной угрозы жизни не было! Андрей почувствовал, как Лёша буквально обмякает в его хватке, мышцы расслабились. — Ваня?.. Но зачем?.. — совершенно выбитый из колеи, Фома выглядел в этот момент не высшим криминальным авторитетом, а просто потерянным ребенком, который не понимает, за что самый близкий человек ударил его в самое уязвимое место. — Потому что он пришел в себя, а нас не было рядом, — глухо отозвался Андрей. Было очевидно, что они оба это совершенно точно заслужили, но так же очевидно было то, что Ваня никогда бы так не поступил из эгоистичной обиды, особенно с Лёшей. — К нему можно? — попросил Лёша. Глаза у него потухли. Лихорадочное возбуждение выгорело, оставив черную дыру бесконечной вины и страха. Аркадий Иосифович заметно колебался. — Обязательно стерильные халаты, бахилы и маски. Никаких резких движений и шума, никакой тревоги. Любой стресс и волнение могут вызвать у вашего брата скачок артериального давления, что в свою очередь может спровоцировать повторное кровотечение или даже расхождение швов на ране. Никаких объятий, рывков или контакта с областью груди, разрешено только лёгкое, короткое прикосновение к руке. Андрей первым осознал, что их единственный путь к Ване лежит через подчинение. Он кивнул Аркадию Иосифовичу, молча принимая условия, и шагнул к стойке. — Халаты. Быстрее, — потребовал он, не размениваясь на любезности. Лёша так и остался стоять, остановившимся взглядом гипнотизируя дверь в реанимацию. Ваня был где-то там, раненый и хрупкий настолько, что его, тренированного бойца, могло убить громкое слово. И в таком состоянии он, в обход запретов, рискнул своим здоровьем, чтобы до полусмерти напугать обоих близнецов. Лёша уже не помнил, когда ему в последний раз было настолько больно и страшно. Ванина ложь сейчас ощущалась, как нож в спине от того, кто всегда эту спину прикрывал, и Лёша никак не мог справиться с этим. — Лёш, — Андрей сжал его плечо и чуть тряхнул, — возьми себя в руки. Сейчас. Ты справишься? — Хочу его увидеть, — отозвался Фома, выходя из ступора. Он молча взял у Андрея зелёный стерильный халат. Процесс был неловким и унизительным. Их черная, почти рабочая одежда резко контрастировала с белоснежными бахилами, которые Андрей натягивал почти машинально. Лёша с трудом продел руки в рукава, словно облачался в чужую кожу, а маска, скрывшая половину его лица, казалось, отрезала его от мира. — Помните: тихо и без эмоций, — предупредил Аркадий Иосифович, открывая магнитный замок. В отделении реанимации было еще тише, чем во всей небольшой клинике. Внутри оказалась еще одна стойка дежурной медсестры. Врач жестом указал на ближайшую к ней дверь. Свет в палате был приглушен, все вокруг пропитал запах лекарств и стерильной чистоты. Ваня лежал в центре, на высокой койке, но даже он со своими габаритами терялся среди множества трубок, проводов и аппаратуры. Монитор, стоящий у изголовья, мерно и монотонно пищал, подтверждая ритм его жизни, и Андрей против воли вздрогнул, стараясь подавить приступ паники, зажмурившись на секунду, чтобы подсознание перестало рисовать стремительно расплывающееся на белоснежных бинтах алое пятно. Второй день без сна и нормальной еды делал свое дело, но Андрей совершенно точно не собирался терять сознание или признаваться в галлюцинациях перед Ваней, которому нужен был полный покой. Лёша подошел первым, потому что все его существо тянулось к близнецу. Страх потери, обида, тревога — все осталось за дверями, совершенно неважное сейчас. Больше всего Лёше хотелось лечь рядом, пусть бы даже на пол, чтобы слушать, как Ваня просто продолжает дышать. Он медленно протянул руку, осторожно, словно боясь, что Ваня рассыплется на части, и аккуратно положил пальцы на его правое запястье — единственное свободное место, где не было катетеров, — то самое место, где обычно располагались браслет и часы. Ваня почувствовал тепло прикосновения даже сквозь медикаментозный полусон, открывая глаза и с некоторым трудом фокусируя взгляд на брате. — Целый, — прошептал Ваня, и в его голосе прозвучало даже не облегчение, а усталое удовлетворение. Лёша едва ощутимо сжал его руку, чувствуя пальцами ровный пульс, и это было всё, что он мог позволить себе сказать или сделать, чтобы не сорваться от вины за то, что позволил себе хотя бы на секунду задуматься о том, что Ваня солгал ему не ради него самого. — Мы здесь, Вань, — негромко отозвался Андрей, подходя ближе, чтобы Ване не приходилось шевелиться, чтобы увидеть их обоих. — И ты тоже будешь в порядке. — Простите… врача не трогайте… — с трудом выдохнул Ваня, и Андрей под маской закусил губу. — Отдыхай, мы будем поблизости, — ответил Лёша шепотом, надеясь, что это скроет дрогнувший голос. Было заметно, что разговор требовал от Вани колоссальных усилий. Помимо очевидной сонливости от лекарств и общей слабости, каждое слово давалось ему с трудом, заставляя то и дело прерываться на неглубокие, явно болезненные вдохи, как бы он ни старался это скрыть. Но когда Лёша, собираясь уходить, нежно погладил его запястье, Ваня собрал силы на последнюю реплику: — Просто… не делай глупостей… пока я здесь. Андрей словно наяву услышал, как у него разбивается сердце от этой неизмеримой всепоглощающей любви и заботы от Вани, который едва не погибнув, думал о том, чтобы защитить близнецов не столько от внешних угроз, сколько от них самих. *** Они просидели в коридоре в полной тишине еще несколько часов, периодически заглядывая в палату, будто Ваня куда-то мог деться, но Ваня все так же спал, раненый, утомленный и все равно, даже в таком состоянии, беспокоящийся только о братьях. Аркадий Иосифович на всякий случай еще раз извинился за недоразумение, осторожно сообщив, что прогнозы оптимистичные, и только после этого, близнецы, заглянув в палату еще раз напоследок, пошли к выходу. Уже за дверью отделения реанимации стягивая с себя защитный слой, Андрей просто автоматически прислушался к бубнящему в углу телевизору. Когда они вломились в клинику, он даже не заметил экран в углу. — К другим новостям этого вечера. В особняке депутата Агапеева было замечено несколько отрядов СОБР. Журналисты из свободных источников сообщают, что цитирую: «Полиция планировала масштабную операцию по захвату опасных преступников, но после десяти часов ожидания было объявлено, что это были всего лишь учения». Общественность задается вопросом, действительно ли что-то пошло не так или же данный эпизод был всего лишь частью пиар-кампании Артёма Агапеева… Андрей старательно потер глаза, мгновенно возвращаясь к той самой мысли, которая прервалась сообщением о Ванином состоянии. Агапеев, очевидно, думая, что ранен Фома, не отказался бы от идеи убрать с дороги Ваню, который бы ему все равно мешал и даже представлял бы для него опасность, если бы выяснил, кто заказчик. И сейчас новостной репортаж подтвердил догадки Андрея: Агапеев все же был не полным дураком. Точнее, он был полным дураком, но при этом еще и трусливым дураком: поняв, что киллера схватили, и ожидая справедливой мести от охраны или даже от братвы, Агапеев заранее вызвал СОБР, превращая свой особняк в смертельно опасную ловушку. Андрей прекрасно отдавал себе отчет, что одно только незаконное проникновение на территорию депутатского коттеджа стоило бы целого пучка седых волос даже такому прекрасному адвокату как Маша Завьялова. О том, что проникать они с Лёшей собирались не с пустыми руками и даже не с разрешенными травматами, и говорить не стоило. В лучшем случае их бы арестовали и посадили, в худшем — СОБР мог просто стрелять на поражение. Андрей замер, тупо глядя в одну точку на халате, который он держал в руках. До него только сейчас в полной мере дошло осознание всей ситуации: вынужденные развернуться на половине пути и поехать в больницу к Ване, они чудом избежали смертельной ловушки. Лёжа в реанимации, едва отойдя от наркоза после сложной операции, Ваня их снова спас от авантюры, из которой они имели все шансы попросту не вернуться. И Андрей прекрасно представлял, что было бы с Ваней, если бы он узнал о гибели обоих близнецов — никакие врачи бы не вытащили его после такого стресса, и все, все, что они делали для Вани, оказалось бы совершенно бессмысленным, потому что зачем Ване смерть Агапеева, если она будет стоить жизни обоим близнецам? — Лёш… — позвал Андрей, поднимая глаза на близнеца. — Я нас чуть не убил. — О чем ты? — Лёша, очевидно, мыслями был все еще в Ваниной палате, поэтому Андрей кивнул на телевизор, где уже крутили дурацкую рекламу. — Агапеев нас ждал у себя дома с несколькими отрядами СОБРа. Если бы не Ваня — мы бы точно оттуда вышли в лучшем случае в наручниках, в худшем — ногами вперед. Я не подумал о ловушке, — Андрей вздрогнул от вспышки боли, прошедшей, кажется, насквозь от виска до самого позвоночника, но продолжил, — Ваня нас снова спас, Лёш. Лёша даже не взглянул на телевизор, стянув маску и обнажив усталое, смертельно бледное лицо. Он не выглядел встревоженным услышанным, он выглядел как человек на грани срыва, занятый более важной, внутренней катастрофой. — Плевать на Агапеева, — голос Лёши был ровным, без намека на ярость, которую Андрей привык слышать в минуты угрозы. — Он уже мёртв. Просто еще не знает об этом. Лёша вроде как разговаривал с Андреем, но его глаза были прикованы к двери, ведущей в отделение реанимации. — Ваня заставил врача позвонить нам, чтобы мы приехали. Он пришел в себя один и подумал, что для нас есть что-то важнее, чем он, — когда Лёша повернулся к Андрею, в его глазах отражалась сумасшедшая смесь смятения, страха, раскаяния и опустошения. Он сам вряд ли отдавал себе отчет в том, как нервно теребит браслет на руке. — Он такой слабый, Андрей. Ты видел, как он дышит? Я не уйду. Не то чтобы Андрей был готов покинуть больницу после случившегося, но он прекрасно понимал, что как только Ване станет лучше, Фома снова вернётся от страха потери к мести Агапееву, и к этому надо было быть готовым. Лёша бессмысленно промаялся в выделенной им комнате отдыха персонала ровно час, прежде чем оставить свой второй стакан с кофе Андрею и с тихим «не могу больше» вернуться в реанимацию. Андрей только посмотрел ему вслед, прекрасно понимая, что Лёшины слова относились совсем не к кофе. Сам Андрей мысленно понадеялся, что его желудок простит ему его халатное отношение, съел какой-то сэндвич из автомата и углубился в привезенный Толей ноутбук. Облегчение, написанное на Толином лице, после новости о том, что Ваня жив и его состояние стабильно, было буквально осязаемым, и эта мелочь почему-то согрела Андрея. Они втроем так много времени проводили в опасных играх с властью и деньгами, доверяя только друг другу, что простое человеческое сопереживание от постороннего, но уже давно не чужого, неравнодушного человека, будто заземлило, напоминая, что мир — это не только борьба, но и человеческие отношения. Это капля облегчения дала ему стимул на целых полчаса, прежде чем вторая подряд ночь без сна, наложенная на стресс от травмы Вани и осознания собственной стратегической ошибки, снова начала давить с силой гидравлического пресса. Но Андрей, сжав зубы, продолжил бороться с собственным телом, игнорируя сухость и песок в глазах и тупую, пульсирующую боль в висках, усиливающуюся при попытке сфокусироваться на экране. Собственная неэффективность злила: он промахивался мимо нужных клавиш, забывал, что искал в сети, или зачем открыл конкретный файл, перечитывая одно и тоже по три-четыре раза, чтобы хотя бы примерно понять, что там написано. Сознание, будто периодически очищало кэш, прерываясь на короткие, неконтролируемые перезагрузки на каждое третье моргание. На непонятные, движущиеся на границе восприятия тени Андрей даже не обращал внимания, пока они не загораживали экран. То и дело всплывающая мысль «я чуть нас всех не убил» все равно была темнее любой из этих теней. Лёша не вернулся ни ночью, ни утром, когда у Андрея на телефоне сработал будильник, поэтому, то и дело пытаясь потереть воспаленные глаза, Андрей натянул на себя полную экипировку и пошел в реанимацию. Лёша обнаружился там — сидящим прямо на полу у двери Ваниной палаты, упрямо игнорирующим стоящий рядом стул. — Не спал? — хрипловато поинтересовался Андрей, присев перед ним. — Не мог, — так же хрипло отозвался Лёша, всю ночь проведя на страже, будто из первого ряда наблюдая собственную пассивную беспомощность. Он мог купить клинику, врачей, медикаменты и оборудование, но вся его власть и деньги были абсолютно бесполезны перед инфекцией и банальным скачком давления. Он хотел бы ворваться внутрь, лечь рядом и не отрываться от Вани, слушая каждый вдох, ощущая тепло и стабильность, которую всегда давала его близость, но не мог, потому что это бы навредило Ване. Он даже не мог находиться постоянно внутри, боясь, что это разбудит Ванино сверхъестественное чутье на близость братьев, и вынужденный просто бесконечное количество минут смотреть на дверь, отделяющую его от единственного, что имеет значение. Он даже не замечал холода, сосредоточенный на том, чтобы слышать ритмичный писк монитора в палате. Только иногда, когда пытка бездействием становилась совершенно невыносимой, он бесшумно заглядывал в палату, чтобы убедиться, что Ваня спокойно спит и его жизни ничто не угрожает. — Доб… утро, — Аркадий Иосифович, пришедший, очевидно, для утренней проверки состояния пациента, подавился стандартным приветствием при взгляде на двух близнецов, которые сейчас даже спрятанные по самые глаза в медицинскую одежду выглядели едва ли не хуже, чем их брат после пули в груди. Андрей чуть заторможенно кивнул в ответ на приветствие и вернулся к Лёше, прекрасно представляя, что будет с его спиной после ночи сидения в одной позе на твердом полу. — Встать сможешь? — Да, — выдохнул Фома, но от предложенной руки не отказался, с заметным трудом поднимаясь, чтобы войти в палату следом за врачом. Аркадий Иосифович с трудом сдержал желание отчитать посетителей: жить ему все же хотелось еще долго и по возможности счастливо. Поэтому он быстро провел осмотр, измеряя давление, проверяя бинты, и, удовлетворенно кивнув, вышел, предупредив, что вернется через пару часов. Стерильность была соблюдена, тишина тоже, но напряжение, которое близнецы внесли с собой, было почти осязаемо. Андрей почувствовал, как сердце снова начинает бешено колотиться, отгоняя сонливость приливом чистого адреналина: вид брата, окруженного трубками, все еще вызывал приступ паники. При этом Ваня выглядел лучше, чем вчера: менее бледным и уже не спал, хотя было видно, что тело все еще оглушено медикаментами. Он не шевелился, но, казалось, ждал их, мгновенно сканируя взглядом сквозь весь больничный маскарад сначала Лёшу, а потом Андрея. — Мы здесь, — Лёша, наконец, получив возможность прикоснуться, будто выдохнул, выпуская все ночное напряжение через одно единственное прикосновение к точке Ваниного пульса. — Вы выглядите хуже меня, — Ваня говорил негромко и без интонации, но явно легче, чем вчера, хотя фразы оставались максимально короткими и ёмкими. — Мне жаль, что я вас напугал. Это было жестоко. Я прошу прощения. — Ты подумал, что мы тебя оставили? — голос Лёши дрогнул, и Андрей мгновенно уставился на монитор, но намек на срыв не потревожил Ваню, сердце билось ровно. — Ни секунды, — Ванин взгляд смягчился и он чуть сжал ладонь, стремясь взять Лёшу за руку, — я боялся, что вы попадете в беду. — Мы в порядке, Вань, — отозвался Андрей, не собираясь пока что рассказывать близнецу, от чего он их спас. История по всем пунктам попадала под контент, который Ване в его состоянии был абсолютно точно противопоказан. Ваня слегка нахмурился. — Тогда езжайте домой и поспите. И перестаньте выглядеть так ужасно. Я буду здесь. — Мы скоро вернемся, — Лёша бледно улыбнулся, уверенный, что даже под маской близнец поймет. — Не раньше ночи, — без выражения, но с отчетливо слышными нотами приказа возразил Ваня. — А лучше завтра утром. Я просил не делать глупостей, а вы буквально уничтожаете себя. Идите домой. Поешьте и отдохните, — он снова прикрыл глаза. Сил на длинный разговор у него все еще не хватало. *** В особняк они не поехали. Толя с готовностью сел за руль, даже оставив при себе комментарии на тему того, насколько плохо выглядит начальство в двух экземплярах: оба уснули на заднем сиденье уже на первом светофоре, истощенные бессонницей и нервами. Толя вел, как можно аккуратнее, стараясь дать обоим время подремать. Заглушив мотор у самого подъезда, Толя прислушался к тишине, нарушаемой тяжелым, рваным дыханием Алексея Леонидовича и более ровным — Андрея Юрьевича, сожалея, что Ивана Семёновича сейчас не было рядом: с него бы сталось просто отнести обоих по очереди в постель, не разбудив. За годы их совместной жизни Толя и не такое повидал, хотя в первый раз, конечно, было шокирующе видеть, как Алексея Леонидовича без видимого усилия переносит в постель… его копия. Они тогда еще не были так похожи, как сейчас, но Толя первое время все равно присматривался, особенно, когда близнецы начали делить один общий шкаф с домашними вещами на троих. Тревожить измученных близнецов не хотелось, но спать сидя было не очень удобно, да и машина остывала, что скоро бы привело к ощутимому дискомфорту, поэтому Толя выждал еще пару минут, убедился, что остановка никого не разбудила, и аккуратно постучал кончиками пальцев по предплечью Андрея. — Андрей Юрьевич, приехали, — негромко сообщил Толя, но Андрей от прикосновения все равно дернулся, разбудив этим и близнеца, спавшего на его плече. — Где?.. — Фома дернулся следом, выпадая в реальность с дикими пустыми глазами без капли осознанности, но с мгновенной готовностью обороняться. — Я привез вас домой, Алексей Леонидович. Иван Семёнович отправил вас отдыхать, — спокойно напомнил Толя. — Я не могу позволить вам спать здесь, пожалуйста, пойдемте в квартиру. Андрей Юрьевич, кажется, проснулся только номинально и при моргании не торопился открывать глаза, Алексей Леонидович был ненамного лучше. До квартиры они еще как-то продержались — в основном благодаря Толе, — но уже внутри у обоих не хватило сил даже на то, чтобы раздеться. Андрей отключился, казалось, раньше, чем его голова коснулась подушки, игнорируя даже слабый солнечный свет из окна, Фома отключился следом, едва почувствовав рядом теплое плечо. Толя тихо задернул плотные шторы, накрыл обоих лежавшим на кресле пледом, и бесшумно удалился, закрыв за собой дверь запасными ключами. *** Лёша проснулся в полной темноте и не сразу понял, где он находится и что его разбудило, но очередной стон рядом мгновенно привел его в чувство. — Андрей. Андрей, проснись, это сон, — Лёша скорее нащупал, чем увидел, его плечо и слегка потряс. — Нет, Лёш, я не успел!!! Андрей проснулся в таком ужасе, что первые пару секунд не слышал ничего, кроме собственного сердцебиения. Перед глазами стояла алая пелена, и даже зовущий его голос он осознал не сразу. — Андрей, что ты не успел? Это всего лишь сон. Андрей попытался проморгаться, но в глазах все еще был песок, горло пересохло, и он в любом случае не был уверен, что сможет объяснить, но ему надо было удостовериться, прямо сейчас, несмотря на темноту комнаты. Он повернулся на бок, ощупывая лежащего рядом близнеца, залезая под водолазку и проводя ладонью по гладкому сухому животу и груди. — Живой, — судорожно выдохнул Андрей, и одно это слово объяснило Лёше больше, чем ему хотелось бы. — Я в порядке, Андрей, это просто сон, — Лёша придвинулся ближе, давая себя обнять и обнимая в ответ. Андрей дышал с трудом, пытаясь взять себя в руки и прогнать остатки тяжелого кошмара. Освещение было неестественно холодным, почти синим, как в морге, но Андрей четко знал, что он дома, в ванной квартиры на Сантьяго-де-Куба, пытается отстирать собственную рубашку, по вороту и груди которой расплывалось огромное, влажное, темно-бордовое пятно Ваниной крови. Из крана текла ледяная вода, но пятно даже не бледнело, наоборот, расползалось лишь сильнее, теплая кровь становилась еще гуще, приобретая почти черный, маслянистый блеск. Он тер, стирая руки, подставляя упрямую ткань под холодную воду, но руки все равно ощущали только влажное тепло, и до Андрея не сразу дошло, что пятно увеличивается не от воды, а потому, что на рубашку откуда-то сбоку течет свежая кровь. Он поднял глаза, и увидел стоящего рядом Лёшу. Он стоял неподвижно, спокойный и слегка отстраненный, в той самой черной водолазке, которую Андрей ему нашел, но сейчас на груди резко выделялись многочисленные, аккуратные, словно вырезанные лазером, пулевые ранения. На черном не было видно кровь, но лишь потому, что она насквозь пропитала водолазку и теперь стекала в раковину и на руки Андрею. Крик застрял в груди, превратившись в хриплый, болезненный стон. Андрей с влажным шлепком бросил рубашку в раковину и хотел попытаться зажать раны, но Лёша только улыбнулся ему, ласково и совершенно спокойно, сделав шаг вперед и обняв Андрея, прижимая к себе холодными руками и заставляя чувствовать, как его горячая кровь мгновенно пропитывает его собственную одежду. — Ты просто не подумал о ловушке, Андрюш, — прошептал Лёша прямо на ухо, и его голос был тихим, нежным и совершенно не обвиняющим голосом Вани. — Нет, Лёш, я не успел! Андрей проснулся с ощущением крови обоих близнецов на себе самом, совершенно уверенный в том, что именно его ошибка убила обоих. — Мы все живы, — повторил Лёша, сжимая объятия крепче, напоминая об этом одновременно и Андрею, и себе. Он не знал, сколько времени, но в комнате было абсолютно темно, значит, они проспали явно больше двенадцати часов и сейчас ночь. Сознание было на удивление ясным. Очень хотелось поехать к Ване, но Лёша прекрасно представлял, как отреагирует его давление, если они появятся посреди ночи помятые и совершенно разобранные. Ваня мог относительно спокойно принять их усталость, но не их тревогу, которую именно он всегда всегда успокаивал недоступным ему сейчас физическим контактом. — Мне надо в душ, — хрипло выдохнул Андрей, но не пошевелился. Хотелось смыть с себя пот, страх, стресс и кошмар, но при мысли о том, что ему снова придется оказаться в ванной, где он только что отстирывал окровавленную рубашку, становилось дурно. Голова была тяжелой, но в мыслях, наконец, был порядок, и от этого Андрей еще более ясно видел, сколько непростительных ошибок он совершил за прошедшие сутки. Лёша, очевидно, почувствовал что-то, потому что они все ощущали друг друга на каком-то особом уровне близнецовой связи и за годы, проведенные вместе, считывали состояние лучше любого детектора, со временем просто отвыкнув скрываться друг от друга. — Пойдем вместе, — предложил он, но, попытавшись пошевелиться, сдавленно зашипел. Андрей знал эту реакцию. И даже если бы не знал — чувствовал ладонью зажим в пояснице. Разумеется, ночь сидения на полу Лёшина спина ему не простила. Ваня просил их не делать глупости, но именно за свою глупость они сейчас расплачивались. Спать больше не хотелось, да и физически уже не было никакой возможности. Спазм, который Лёша себе спровоцировал, требовал немедленного внимания, поэтому Андрей аккуратно уложил его на живот и поднялся, чтобы включить хотя бы маленькую лампу на тумбочке. Мягкий теплый свет разогнал темноту, не разъедая глаза, но Андрей все равно пару секунд слепо моргал, прежде чем сориентироваться и найти мазь, пригодную для массажа. — Дыши, — напомнил Андрей, осторожно поглаживая зажатые мышцы, чтобы согреть и подготовить к прикосновениям. Лёша честно попытался, но подсознательно сжал ладони в кулаки. Ванины часы на его запястье показывали три часа ночи. Потребовалось не менее четверти часа Лёшиного болезненного шипения и тихих извинений Андрея, прежде чем напряжение отступило, заменяя боль на глубокое расслабление, после чего они оба смогли, наконец, подняться и переместиться в ванну. Места было катастрофически мало даже для одного человека, не говоря уже о двух крепких мужчинах ростом под сто девяносто, но разделиться сейчас ощущалось чем-то нереальным, неправильным, совершенно невообразимым. Они цеплялись друг за друга, как за объективную реальность, заземляя и притягивая в «здесь и сейчас». Окружающий мир со всеми его ужасами и ошибками мог немного подождать. Они не разговаривали, молча помогая друг другу помыться в чрезвычайно узком пространстве и в какой-то момент срываясь на торопливые, небрежные, хаотичные поцелуи прямо под душем. Секса не хотелось ни телом, ни мозгом, но потребность в ощущении близости, ощущении того, что они все еще живы и вместе, была совершенно отчаянной. Они два дня сходили с ума от страха за Ваню и жажды мести, и сейчас особенно нужно было остановиться и начать заново: внимательно, осторожно, последовательно, как они действовали всегда. — Я хочу его кровь. Агапеева, — выдохнул Лёша, прерывая поцелуй, но не отстраняясь, прижимаясь к Андрею всем телом и касаясь лбом его лба, будто замыкая и утверждая контакт. — Я достану его для тебя, — пообещал Андрей, сжимая мокрый паракордовый браслет на Лёшином запястье. — Так, что даже Завьялова никогда не догадается. Вода смыла остатки страха и усталости, и хотя глаза все еще казались присыпанными песком, мозг вернулся в абсолютно рабочее состояние. Звонок в клинику окончательно их успокоил: дежурная медсестра подтвердила, что Ваня после их ухода отдыхал и сейчас его состояние так же стабильно. — Ты должен той медсестре на входе извинения, — внезапно вспомнил Андрей, к которому вместе со способностью думать вернулась и природная вежливость. — Скажу Аркадию Иосифовичу, чтобы выписал ей премию, — отмахнулся Лёша, привычно безразличный ко всему, за что можно просто заплатить. Уже в четыре часа утра они завтракали доставкой из ресторана. Для этого пришлось разбудить Толю, но тот даже не обиделся, слишком явно удовлетворенный видом вменяемого и посвежевшего начальства, вспомнившего, наконец, что хотя бы иногда надо заботиться о собственном здоровье. Особенно это касалось Андрея, который просто чудом не спровоцировал себе веселую жизнь с обострением язвы и сейчас замаливал грехи перед организмом полноценной едой, приготовленной на пару. После раннего завтрака Лёша заварил чай и поставил кружку рядом с Андреем, что-то печатающим в ноутбуке. — Что скажешь? — Агапеев хотел убрать телохранителя, потому что это дешево и незаметно. Мы уберем Агапеева дорого и громко, — уверенно хмыкнул Андрей. — Как быстро? — Лёша не спрашивал, получится ли, он спрашивал только «когда», потому что схемы Андрея всегда были безупречны и сейчас у него явно был план. — Два дня, — спокойно ответил Андрей, отправляя сообщение знакомому блогеру. — Как раз будет чем заняться до того, как ехать к Ване. Лёша всегда любил смотреть, как Андрей работает. Это было целым искусством и сейчас отлично отвлекало от вынужденного ожидания, потому что, даже не двигаясь с места, Андрей был весь в делах, в своей стихии. Звонил — почему-то с ноутбука через VPN — и очень убедительно жаловался на перебои в работе электричества и потерю миллиардного контракта, угрожая судом и договариваясь о плановой проверке электросетей. Активно что-то писал, требуя от Лёши вызвонить Червя и чтобы через час видео какого-то блогера всплывало навязчивой рекламой на каждом утюге. Четыре часа Андрей потратил очень плодотворно, и, когда в социально приемлемые восемь утра они ехали к Ване, а большинство людей — на работу, листая по пути соцсети, в интернете уже поднимался медийный ураган. На новостных порталах, в рекламе, в крупных блогах вирусилось видео, снятое накануне кем-то из журналистов, где было видно, как несколько отрядов СОБР покидает особняк Агапеева. Блогер не стеснялся комментировать, как без году неделя депутат Агапеев, пользуясь положением и личными знакомствами в полиции, распоряжается СОБРом как личной охраной, громко называл происходящее не только тратой госбюджета на личные нужды, но и должностным преступлением со стороны чиновников, которые инициировали приезд специальных подразделений, прикрывая учениями их бездействие, в то время как их работа оплачивалась из налогов простых граждан. Лёша, который по дороге тоже успел дважды наткнуться на это в интернете, только хмыкнул: — Ты же понимаешь, что это притянутый за уши шум и никаких последствий не будет? — А нам не нужны последствия, Лёш, — отозвался Андрей, — но лишние свидетели нам тоже не нужны. Никаких заговоров века не раскрывалось, видео было настоящее, не особо агрессивное, однако за счет массовости и общественного резонанса, скандал разгорелся еще до начала рабочего дня. Представители крупных СМИ толпой стояли под дверью пресс-службы полиции, которая, разумеется, имела весьма бледный вид, потому что личная защита депутата по его показаниям — это не задача СОБРа, каким бы образом это ни пытались подать. — Через полчаса им позвонят из Москвы, все получат по шапке, кто-то откупится, — предсказал Андрей, — чтобы замять скандал, пресс-служба пообещает инициировать проверку УСБ и «все виновные будут привлечены к ответственности», ну, и так далее. А СОБР рядом с Агапеевым мы больше не увидим. — Разве это не привлечет к нему лишнее внимание? — Лёш, у них в политике свои понятия, — усмехнулся Андрей. — От него сейчас попытаются откреститься даже те, кто с ним раньше на камеру за руку здоровался. От братвы он помощи тоже не дождется — все понимают, кого Агапеев заказал, и знают, что ты спросишь с каждого, кто рискнет перейти тебе дорогу. Лёша мрачно кивнул. — И что дальше? — А дальше мы подождем согласия от одного человека. — Ты уверен, что он согласится? — У него нет других вариантов и нет времени, — уверенно отозвался Андрей, — я сделал лучшее предложение. А мы пока побудем с Ваней. Они действительно как раз заезжали на территорию клиники, и Толя даже дождался, пока поднимут починенный шлагбаум. Ваня их уже ждал, и на этот раз он даже улыбнулся, когда их увидел, несмотря на то, что полноценно доступными под больничной экипировкой оставались только глаза. — Выглядите лучше. — Ты тоже, — заметил Андрей, ощущая, как, наконец, начинает отпускать задвинутая на задворки фоновая тревога за близнеца. Внутри шевельнулся отголосок утреннего кошмара, но отдохнувшее тело больше не играло в игры, и Андрей видел чистые белоснежные бинты на Ваниной груди, а не черно-бордовое расплывающееся пятно крови. Ваня заметил что-то темное, что мелькнуло у Андрея в глазах, потому что Андрей мог сколько угодно быть гениальным стратегом, актером и манипулятором, но Ваня видел его насквозь, со всеми его страхами, неуверенностью и виной. Спрашивать было бессмысленно. Ваня не питал иллюзий, что близнецы после приказа «не делать глупостей» сидели ровно. Но более живое и адекватное состояние обоих внушало надежду, что они хотя бы будут осторожны. — Иди сюда, — позвал Ваня, и, когда Андрея подошел, чуть сжал его пальцы в своей ладони. Это был весь доступный им сейчас контакт, и Ваню это злило до невозможности, потому что хотелось уложить рядом обоих, обнять и извиняться несколько часов подряд за то, что напугал, за то, что воспользовался той слабостью, которой никогда нельзя было пользоваться, самым уязвимым местом обоих, и сделал больнее, чем могла бы любая пуля. Но Андрею, кажется, было достаточно даже маленького прикосновения, чтобы почувствовать, что жизнь продолжается и конца света не случилось. Ваня ощутил, как дрогнули его пальцы, прежде чем расслабиться и чуть-чуть сжать в ответ. — Я рад, что вы в порядке, — улыбнулся Ваня, а потом прищурился, глядя на Лёшу и разглядывая его так внимательно, что близнец вопросительно вскинул бровь, не понимая, в чем дело. — Это еще что за позор? — Ваня выпустил руку Андрея и слабо махнул кистью, выражая этим крошечным жестом все свое негодование. — Ты выглядишь, как мой водитель на выходном. Лёш, твой статус — это как минимум костюм от Brioni, а не белорусский трикотаж. Андрей не выдержал и сдавленно хохотнул. Занятый работой, ночью он даже не обратил внимания, что Лёша второй день подряд влез в черную водолазку и брюки, аналогичные тем, что были на нем вчера, когда целью было замаскироваться. Фома же на такой тычок в его чувство прекрасного даже не обиделся, вместо этого взяв Ваню за руку. — Статус подождет. Сейчас главное — защита. Ваня тут же перевел взгляд на запястье Лёши, цепляясь за толстый паракордовый браслет и собственные часы, которые близнец, очевидно, не снимал со дня покушения, цепляясь за них, не то как за оберег, о котором Ваня неосторожно пошутил, не то как за постоянное напоминание, подогревающее чувство вины. Он прекрасно понимал, о чем думал Лёша последние два дня, и знал, что обезличенный черный костюм телохранителя — это не просто дань уважения Ваниной травме или жажде мести. Это инструмент. Но если над выстрелом в Фому большинство задумалось бы дважды, то в обычного охранника могли выстрелить раньше, чем разберутся. Лёша подвергал себя повышенной опасности в таком виде и мог этого даже не осознавать. — Хорошо, — Ваня сделал осторожный небольшой вдох, — но не забывай, кто ты. Это не твоя форма. — Я помню, кто я, — ответил Лёша. Он хотел было наклониться и поцеловать близнеца в лоб, но вовремя спохватился и только погладил его запястье. — Я твой брат. Ваня улыбнулся и на пару секунд закрыл глаза. Сознание было ясным, тупую боль в груди можно было терпеть, но тело ощущалось настолько усталым, будто он не с братьями поговорил, а минимум десять километров по пересеченной местности пробежал в полном обмундировании СОБРа, и такая слабость тела была утомительна сама по себе, чем неимоверно раздражала. — Идите. Не надо тут сидеть, я никуда не денусь, честно, — пообещал Ваня, — и, Лёш?.. — Что? — Андрей уже вышел, но Лёша мгновенно замер, пойманный на пороге. — Пожалуйста, переоденься, — улыбнулся Ваня. Лёша кивнул и впервые за последние дни вышел из палаты с легкой улыбкой на лице, потому что Ваня был почти в порядке, а со всем остальным они вполне могли разобраться. *** — И во что вы теперь играете? — поинтересовался Ваня утром следующего дня, когда в палату вошел близнец в отчетливо угадывающемся деловом костюме. — Ты же сказал переодеться. — Да, но я сказал это Лёше, — заметил Ваня, — ты же не думаешь, что я могу вас перепутать? — Конечно, нет, — хмыкнул вошедший Андрей. — Ты не можешь. А вот вся остальная клиника уже поздоровалась с Алексеем Леонидовичем. — А ты тогда где находишься? — А я приехал еще час назад в обычной одежде, вошел в клинику и по камерам больше не выходил. Так что мы оба находимся здесь, — пояснил Андрей и делано вздохнул, — быть Лёшей утомительно. На мне костюм-тройка, галстук и половина тюбика геля в волосах. А ведь мне нравилась моя чёлка! Ваня улыбнулся, стараясь не засмеяться. Дышать было больно, и даже короткий смешок обещал ему незабываемые впечатления, рисковать задыхаться от боли перед Андреем не хотелось совершенно. — Лёша в порядке? — В полном, — уверенно кивнул Андрей, — просто срочные переговоры, которые не надо светить. С ним поехал Толя. Ваня внимательно посмотрел на близнеца, но Андрей не лгал. Да и сам факт того, что он был здесь, говорил в пользу безопасности предприятия, иначе бы он не отпустил Лёшу одного. — Он приедет, Вань, думаю, освободится через пару часов, — пообещал Андрей, понимая, что близнец хотел бы видеть их обоих в безопасности, а один факт того, что Андрею пришлось играть в подмену в одно лицо, уже намекал на то, что есть какой-то риск, и Лёша делает что-то как минимум не совсем законное. — Я знаю, просто сложно тут лежать бесполезным бревном, пока жизнь продолжается, — неожиданно сказал Ваня, — а я даже не могу вас прикрыть. У Андрея от шока даже глаза расширились. Он аккуратно взял Ванину ладонь в обе руки и нежно сжал. Ваня был теплым, и тот простой факт, что его можно коснуться и почувствовать его тепло, был для Андрея единственно важным доказательством того, что их жизнь продолжается. — Ты с ума сошел? Ты нас всех спас, — Андрей говорил негромко и ровно, но в голосе звучала такая стальная уверенность, какую Ваня от него редко слышал. — Даже лёжа здесь, ты вытащил нас из той трясины, в которую мы сами себя загнали, поддавшись эмоциям и потеряв всякую способность рассуждать хоть немного здраво. Ты наша основа, Вань, наш маяк. Без тебя мы бы рассыпались. Ваня осторожно выдохнул. Слова Андрея, конечно, не могли ускорить его выздоровление, но успокоили что-то внутри, какую-то фоновую тревогу от собственной беспомощности и полного отсутствия хоть какого-то контроля. Они все так привыкли быть вместе, что невозможность хотя бы обнять близнецов сейчас ощущалась суровейшим жестоким ограничением, но вгонять в уныние ни себя, ни братьев не хотелось. — Ты просто не хочешь носить Лёшины костюмы, — улыбнулся Ваня, переводя тему и зная, что Андрей ему позволит это тактическое отступление. — На тебе они сидят лучше, — с готовностью отозвался близнец. Он бы еще добавил «и снимать их с тебя мне тоже нравится намного больше», но не был уверен, как на такую провокацию отреагирует Ванино давление. — Я все равно хочу посмотреть на тебя. Сделай хотя бы фото, — попросил Ваня. — Займусь этим прямо сейчас, я видел зеркало в коридоре, — предложил Андрей, замечая маленькие свидетельства того, что Ваня снова начинает уставать: участившееся неглубокое дыхание, прикрытые на пару секунд глаза, ослабевшая ладонь. — Отдыхай, я буду поблизости. Когда Лёша приедет — мы сразу зайдем. Ваня согласно закрыл глаза, позволяя себе еще немного вынужденной слабости. *** Лёше не понравилась обстановка сразу, как только он вошел. Подделки под антикварные дубовые шкафы с отвратительно позолоченными ручками, тяжелая стеклянная люстра будто прямиком из СССР, зеленые матерчатые деревянные кресла с пластиковыми пуговицами в точках стяжки и покрытый глянцевым лаком, совершенно мерзкий ламинат, бездарно имитирующий натуральное дерево. Абсолютно все в гостиной особняка Агапеева говорило о том, что он любитель дешевого пафоса, который на деле ничего из себя не представляет. Даже машина депутата была посредственной — за десять километров езды до престижного коттеджного поселка от места, где они с Толей оставили свой автомобиль, Лёша, кажется, почти заработал новый спазм в спине. Одно радовало — тачка была затонирована наглухо, не позволяя видеть, с кем в салоне вернулся телохранитель, отъехавший на ближайшую заправку на трассе. — Ты кто такой?! Где мой телохранитель?! Лёша обернулся на голос, наконец, разглядывая своего врага вживую. Андрей оказался прав: после того, как вчера элитный поселок осаждали журналисты, сегодня Агапеев решил остаться дома, чтобы дать шуму улечься и не отсвечивать лишний раз после скандала в СМИ. И, разумеется, лечил нервы известным способом — не очень качественным, как и все в его жизни, коньяком — Лёша чуял запах спирта за несколько метров. — Ты даже не знаешь, кого заказал? Врагов надо знать в лицо, — презрительно хмыкнул Фома. Он чувствовал себя удивительно комфортно в черной водолазке и темных брюках. Ему не нужно было светить статусом перед этим человеком, его хотелось макнуть в его собственное дерьмо и заставить пожалеть о каждой секунде страха и боли, которые по его вине испытали все близнецы. — Я — Фома. — Бред! — выкрикнул Агапеев. — Фома ранен! Он в больнице! — Нет. Я здесь. И знаешь, почему? Потому что ты, дерьма кусок, решил, что жизнь моего близнеца стоит жалких десять штук! — Лёша видел, как расширяются глаза у жалкого депутата, который, кажется, наконец, начал осознавать всю серьезность истории, в которую вляпался. — Мы действительно близнецы. Ты, мразь, заказал моего брата, и, честное слово, лучше бы ты заказал меня. Я бы понял и может быть, — Лёша качнул головой, — может быть! — даже простил бы. Но ты стрелял в того, кто мне дороже собственной жизни, и этого я простить не могу. Уважаемый Артём Сергеевич судорожно соображал. Фома буквально видел, как на лице у него мелькают хаотичные панические попытки прикрыть собственную задницу, спрятавшись за кем-то другим. — Я не знал! Не хотел! Меня подставили, клянусь! — Заткнись! — рявкнул Фома. Он ненавидел таких людей. За много лет в криминальных кругах он повидал многих на пороге смерти: кто-то боялся, кто-то умолял, кто-то терпел, кто-то пытался ускорить свой конец или договориться. Но вот такие вот трусливые твари, пытающиеся открещиваться от собственных поступков, на которых их уже поймали, вызывали лишь брезгливость. — Тебя слил твой недоделанный киллер. Но, в отличие от тебя, я справедливый, — взяв себя в руки, спокойно и вежливо продолжил излагать Лёша. — И, чтобы все было по справедливости, я сейчас выйду отсюда, а тебя за жалкие десять тысяч, убьет твой собственный телохранитель. Как тебе ирония, а? Агапеева затрясло, и Фома даже начал переживать, что депутат раньше умрет от страха или от гипертонического криза. Тем не менее, он все еще пытался барахтаться. — Тут везде камеры! Если ты меня хоть пальцем тронешь — тебя посадят! — Посёлок будет обесточен еще ближайшие три часа, ни одна камера уже час не работает. Профилактические работы, вчера даже предупреждение было. — Но… но… есть камеры на улицах! Тебя найдут! Лёша с истинным удовольствием наблюдал, как Агапеев бьется в ловушке, двери которой захлопывались одна за одной, заранее предусмотренные стратегическим гением Андрея, который продумал абсолютно все. — Даже если и так: я приехал на твоей машине и уеду на ней же, — Фома подошел почти вплотную, глядя прямо в испуганные глаза депутата. — Я заберу у тебя жизнь так же, как ты попытался забрать мою у меня. — Я заказал телохранителя, а не тебя! — сорвался Артём Сергеевич. — Ты так ничего и не понял, — резюмировал Фома, резко почувствовав необходимость как можно скорее вернуться в клинику и взять Ваню за руку, а не объяснять какому-то эгоцентричному придурку, что забрать жизнь кого-то из близнецов — это то же самое, что забрать жизнь у самого Лёши. — Ты отсюда не выйдешь! Лёша этого не ожидал. Действительно не ожидал, что такая запуганная мелкая сошка, как Агапеев, решит от отчаяния на него броситься с голыми руками. В голове будто наяву прозвучал голос Андрея: «Ты не ждал нападения. Ты ждал встречи. Ваня ждал нападения… он всегда ждет нападения на себя». Мысль мелькнула как озарение, и Лёша рванул с запястья браслет, с готовностью распустившийся в двойной паракордовый шнур. Фоме даже показалось, что вместе с браслетом распустился и узел из чистой вины перед Ваней, придавая сил для самообороны. Разумеется, в ближнем бою против более крепкого Фомы у нетрезвого депутата, не державшего в свой жизни ничего тяжелее ручки, не было ни шанса. Увернуться и затянуть удавку на шее захрипевшего Агапеева было совсем просто. Лёша держал долго, чтобы наверняка, прежде чем отпустить и позволить мертвому телу рухнуть на пол. На шум падения мгновенно прибежали Толя и телохранитель Агапеева, продавший его не ради денег, а исключительно ради срочного лечения дочери за границей. Фома не осуждал, он бы тоже сделал что угодно ради своих близких. Андрей придерживался того же мнения, потому и сделал накануне предложение, от которого было невозможно отказаться. — Ты снова все пропустил, Толь, — резюмировал Лёша, поправляя часы и сматывая наполовину распущенный браслет, прежде чем повернуться к телохранителю Агапеева. — В общем, я сделал твою работу за тебя, но не переживай, это ничего не меняет. Подвезешь нас до машины, там получишь деньги и документы, и вали за границу к семье, тихо и без шума. Попытаешься сделать глупость — все наши договоренности мгновенно отменяются. И я достану тебя и твою семью, где угодно, надеюсь, это это понятно. Телохранитель сглотнул и решительно кивнул. *** Лёша вернулся в клинику даже раньше, чем рассчитывал, находя Андрея в комнате отдыха медсестер. — Порядок? — уточнил он. Лёша кивнул. — Я зашел с черного входа. — Правильно, — одобрил Андрей, — там камера перезаписывает вчерашний день сегодняшней датой. Идем к Ване, он тебя ждет. — Что ты ему сказал? — Правду: что ты ездил на переговоры, — пожал плечами Андрей. — Ты же договорился? — На еще более выгодных условиях, чем ты думаешь, — пространно отозвался Лёша, и Андрей, бросив взгляд на медсестру поблизости, понятливо кивнул, приберегая вопросы до дома. — Ты опять, — с отчетливым укором заметил Ваня, стоило только Лёше войти в палату. — Сегодня Андрей в костюме. Нельзя же, чтобы из клиники вышло два Алексея Леонидовича, — привел логичный довод Лёша в пользу своего неподобающего внешнего вида. — Как прошли переговоры? — поинтересовался Ваня, внимательно осматривая близнеца на предмет хоть каких-то следов того, что что-то пошло не по плану, но Фома был в полном порядке и даже казался более умиротворенным, чем вчера. — Быстро и эффективно, — расслабленно улыбнулся Лёша и взял Ваню за руку, чтобы избежать дальнейших расспросов. — Но я внезапно осознал, что не понимаю, одной вещи. Ваня вопросительно на него посмотрел, не тратя силы на слова. — Как ты узнал, что там снайпер? Ты же стоял спиной. — А я не знал, — спокойно пояснил Ваня. — Я смотрел на тебя и увидел, что ты испугался. Думать времени не было. Лёша сглотнул ком в горле, только сейчас в полной мере осознавая, что произошло. Ваня увидел, что он испугался, и, не думая, за долю секунды двинулся, успев закрыть Лёшу, даже не зная, от какой именно опасности его защищает. — Я же говорил тебе, — ласково улыбнулся Ваня. — Я знаю твои реакции до того, как ты их сам осознал. Лёша чуть сжал его руку, и Ваня, бросив мимолетный взгляд, мгновенно заметил, что кое-чего не хватает. — А где браслет? — Прости, он распустился, — покаянно вздохнул Лёша, не признаваясь, что остатки были сожжены как потенциальный вещдок. — Ничего, — Ваня улыбнулся. — Свою функцию оберега он, кажется, уже выполнил. Лёша вспомнил, как злился на грубый паракорд в первые часы после покушения, вспомнил, как безотчетно цеплялся за браслет, чтобы сохранить остатки самообладания, вспомнил, как Андрей сжимал его на запястье, вспомнил, как упруго натягивался двойной шнур на горле Агапеева, и расслабленно выдохнул. — Даже больше, чем ты думаешь.