Акт греха

Акт I

      Хонджун отрывается неохотно, опомнившись. Он целует Юнхо ещё раз, коротко, утешительно, будто прося прощения за то, что пытается остановиться. Юнхо не согласен с этим. Он тянется следом за покрасневшими губами, пытаясь поймать и утянуть обратно в страстную ласку, не открывая глаз. Но в ответ слышит смешок и прикосновение волос к своей щеке — Хонджун отвернулся.       — Нам нужно прекратить, пока кто-то не за… Ммм.       Но Юнхо не слушает разумных слов. Длинные пальцы впиваются в затылок, не грубо, но безапелляционно, и привлекают обратно. Его поцелуй становится голодным. Он жадно сминает губы, кончиком языка облизывая, умоляя углубить, и Хонджун сдаётся — раскрывает послушно рот пошире и поворачивая лицо, подчинясь чужой воле. Они торопливо исследуют друг друга, изучают, как лучше, как приятнее. Поцелуи углубляются, становятся ещё более раскрепощёнными, влажными и долгими. Движения языка все настырнее, рук шаловливей. Дыхание сбивается, а по позвоночнику бегут мурашки от наслаждения.       Он уже сидит на коленях Юнхо. Руки цепляются за шею, ноги, будто сами собой, прижимаются к бёдрам. Большие ладони ложатся на его талию, скользят к бёдрам, сжимают. В ответ слышится тихий стон. Хонджун ластится, словно мартовский кот, насытиться не может. Притягивает к себе ближе, буквально вжимая в себя. Мало! Нужно ближе, нужно больше, нужно здесь и сейчас! Пропал голос разума, твердивший, что они в театре и их в любой момент могут обнаружить. Осталось только горячее тело Юнхо и всепоглощающее желание внизу живота.       Руки Хонджуна скользят по рубашке вниз и, дойдя до пояса, нетерпеливо дёргают, пытаясь избавиться от ненужной сейчас одежды. Наконец шершавые подушечки пальцев касаются обнажённой кожи, вызывая одобрительное мычание. Кожа под ладонями горит и дрожит от каждого прикосновения. Он проводит ногтями по рёбрам, чувствуя, как дыхание Юнхо сбивается, и это сводит с ума.       — Ты так нетерпелив, mon amour       В разрез своих слов, он сам пополз под монашеское одеяние, шурша оборками. Хонджун успевает одновременно проклясть и благословить роль монашки и её рясу, которую не успел снять после представления. И видимо снимать будет не он. Большая горячая ладонь медленно скользит по голени, поднимаясь выше и выше. Останавливается на середине бедра, нащупав подвязку чулков. Проходится по её краям, невзначай дотрагиваясь до оголённой кожи выше, вызывая электрические разряды, а потом медленно заползает под чулки, дразня. Хонджун задыхается.       — Какой приятный сюрприз.       Хонджун хочет огрызнуться. Гневно зашептать, что это часть сценического образа. И вообще он сам не лучше выглядит в театральном костюме. Но он не успел и рта раскрыть, как за незапертой дверью послышались громкие голоса:       — Чонхо, ну скажи, что ты тоже видел.       — Как ты поскользнулся на сцене? Конечно. Незабываемое зрелище.       — Нет, забудь об этом вообще! Я про Юнхо и его влажную мечту. Готов поспорить, что они сегодня наконец-то уедут вместе.       Хонджун замирает. Юнхо не отпускает, наоборот сильнее сжимает, не давая отстраниться. Его пальцы всё ещё под чулком, сдвигая ткань. Хонджун на минуту допускает, что их сейчас застанут вместе. И эта мысль должна была вызвать страх, но член предательски дёргается. Хонджун сжимает зубы. Черт.       — Что ты корчишь такое страшное лицо? Не веришь? Да давай прямо сейчас зайдет к Хонджуну! Я уверен, что там они вместе.       — Уён, ты снова лезешь не в своё дело.       — Тебе же самому интересно.       Повисло недолгое молчание, как будто за дверью обдумывали ответ.       — Хорошо. Но если там его не будет, то ты платишь за ужин. И такси до меня.

Акт II

      Хонджун прислоняется ухом к двери, прислушиваясь. Он даже не успел понять, как они так быстро оказались в крохотной подсобке, где милейшая женщина, что следила за чистотой и порядком в театре, держала тряпки и швабры.       — Они ушли, можем выходить.       Рука уже тянется, когда Юнхо мягко, но настойчиво остановливает его. В следующее мгновение парень опускается на колени. Поднимает глаза, тёмные от желания и обещаний доставить удовольствие, и, приподняв подол монашеской рясы, ныряет под тяжёлую ткань.       Хонджун хочет усмехнуться, остановить. Сказать, что парень комично не помещается под юбкой, но слова застревают в горле, едва он чувствствует горячее дыхание у себя на бедре. Член отзывается мгновенной пульсацией. Длинные пальцы скользят по голой коже бедра между сценическими чулками и современными боксёрами, распаляя желание ещё сильнее.       Юнхо не видно. Зато слышно:       — Я предаюсь грешным мыслям, о святая дева. Похоть не отпускает меня, стоит лишь Вас увидеть. Все моё естество взывает к Вам.       Хонджун громко выдыхает, когда его правую ступню мягко, но требовательно ставят на бедро, сгиная ногу. Спина упирается в стену, отчаянно ища опору.       — Вы так дьявольски прекрасны, что даже Лукавый завидует Вам. Наверное, он не мог больше терпеть сравнений, поэтому послал распутного меня, чтобы я запятнал вас своими грехами.       Юнхо каждое слово заканчивает поцелуями, то еле ощутимыми, то обжигающими. А в конце фразы кусает нежную кожу, посасывая. Оставляет след, который никто не увидит, но гореть будут еще долго. Руки ещё шаловливей грязного рта: скользят по ягодицам, сжимают и пощипывают. Хонджун тихонько стонет, поддаваясь бёдрами вперёд. Тело уже не принадлежит ему — оно плавится, трепещет, просит больше.       — Я готов совершить самый страшный грех. — говорит Юнхо, и в его голосе нет раскаяния, только жажда. — Более того, я хочу совершить его. Я буду молиться вам так яро, как никогда не молился Всевышнему Нашему. Я признаю вас своим Богом.       Хонджун принимает правила игры.       — Докажите мне это. Молитесь мне.       Слова, сорвавшиеся с сухих губ на выдохе, становятся спусковым крючком. Пальцы мгновенно скользят под резинку, стягивая трусы вниз. Хонджун мычит, ощущая освобождение.       Первое прикосновение влажного языка похоже на удар молнии. Хонджун вбирает носом воздух, цепляется за стены. Обжигающе влажные и целенаправленные движения сводят с ума. Юнхо проводит кончиком от самого основания до головки, медленно, как бы изучая, и замирает у края, заставляя тело сжаться в мучительном ожидании. Дыхание срывается у обоих.       — Вы сбиваете меня с пути праведного своим видом, — шепчет, обжигая горячим. — А я собью вас своими действиями.       А потом его губы смыкаются вокруг члена. Нежность, с которой всё началось, оказывается обманом. Глубина, взятая с первого же движения, заставляет Хонджуна откинуть голову, врезавшись затылком в стену. Мир сужается до влажного, тугого жара, до языка, что кружит, давит, сосёт, будто пытаясь вытянуть душу через плоть.       Он не видит его, только чувствует. Чувствует, как пальцы впиваются в нежную кожу бёдер, прижимая и направляя. Чувствует, как горло приятно сжимается, принимая всё глубже и глубже с каждым движением. Хонджун вцепляется в его голову сквозь ткань монашеского одеяния, не направляя и не ускоряя, а просто ища точку опоры в этом сладком грехе.       — Юнхо — его имя срывается с губ сдавленным стоном, больше мольбой, чем призывом.       Тот на миг отрывается и, шурша тканью, выглядывает из-под юбки. Его губы, блестящие от слюны, растягиваются в ухмылке.       — Молитесь тише, sœur . Вы же не хотите, чтобы все услышали, как низко вы пали, м?       Его слова и взгляд грешника действуют на Хонджуна сильнее любого прикосновения. Волна жара накатывает из самого нутра, сжимая живот в тугой, невыносимый узел. Возбуждение, животный восторг и вожделение — всё смешивается в крови. Хонджун подбирает подол юбки и закусывает ткань, не доверяя своему рту. Он никогда не умел молчать в присутствии Юнхо.       Контроль, если он и оставался, окончательно потерялся под этими сдавленными выдохами и всхлипами. Его бёдра сами начали двигаться навстречу, короткими, резкими толчками, когда Юнхо возвращается к своему занятию с удвоенными усилиями. Хонджун на краю. И Юнхо знает это. Ускоряет ритм. Сдавленные звуки, влажные всплески, шорох ткани — всё сливается в самую развратную из молитв.       И тогда, прямо у самой кожи, приглушённо, звучит:       — Освяти меня.       Это стало последней каплей. Хонджун срывается с края с тихим, сломанным криком, впиваясь пальцами в волосы Юнхо, вдавливаясь в его принимающий, жадный рот. Спазмы проносятся по телу, выжимая сознание, оставляя только чистое наслаждение.       Когда он приходит в себя, Юнхо всё ещё на коленях. Медленно вытирает губы тыльной стороной ладони. Его взгляд тяжёлый и бездонно удовлетворённый встречается с расфокусированным от прошедшего наслаждения взглядом Хонджуна.       — Аминь, — хрипло выдыхает парень, и его ноги подкашиваются.       Юнхо, тихонько смеясь, подхватывает безвольное тело и обнимает, прижимая к груди.       — Наверное, это был самый приятный способ из всех, когда ты меня затыкал, м? — шепчет он, целуя его в висок.       Хонджун, уткнувшись в чужую шею, усмехается:       — Ты все равно не переставал разговаривать. Даже когда рот был занят.       — Я молился! Кто же ещё будет молиться тебе так, как я? — Юнхо целует его в лоб. — Sœur заслуживает лучшего. От молитв до оральных ласк.

Занавес