Muddy & ghastly

      Джейс был подонком, наверное, еще в утробе матери.       Громкий. Нетерпеливый. Упрямый. Горделивый. Заносчивый. Высокомерный. Эгоистичный. Лицемерный говнюк, в каждой бочке затычка, наглый, одержимый собственной репутацией и внешним видом петух, — Джейса Талиса не любили по вполне объективным причинам.       Но не признать, что подонком он старательным, усидчивым, пытливым, талантливым и даже гениальным, было нельзя — и еще больше, чем Джейса не любили, ему завидовали.       А еще он был горяч, как пламя тельхиновых кузен: нечеловеческий рост, широченные плечи, смоляные волосы, оливковая кожа, хищные ореховые глаза с веселой зеленой искрой, острая, зубастая улыбка — словно с обложки сошел, поганец.       Что-то внутри Виктора натянулось, подобно струне, с самого первого дня их знакомства, и, как он ни старался, ни отпускало до самого конца; впрочем, об этом позже.       Секрет их сложившихся взаимоотношений был прост: Джейс признавал его своим. И это льстило. С Джейсом, казалось, можно было все: создавать и уничтожать, ругаться и мириться, беспросветно тупить и изобретать волшебные, невероятные вещи, ненавидеть друг друга до белого каления и стоять спина к спине против всего мира, — короче, не удивительно, что очень быстро мнение Джейса стало для Виктора основополагающим, а его присутствие под боком — необходимым.       С Джейсом было весело. Живо. Необыкновенно.       А еще — особенно после бутылочки пино-нуар — на него прекрасно дрочилось: отвести ногу в сторону, облизать пальцы, оттянуть белье, провести рукой по промежности, поддразнить клитор — и вперед.       Прекрасные были времена.       Но, разумеется, были вещи, о которых Виктору не следовало забывать — также легко, как он стал «своим», он мог превратиться и в «этого». А «этих» Джейс не терпел — злопамятный, находчивый и мстительный, Талис без особого труда превращал жизнь очередного несчастного в Ад, изводя его придирками, замечаниями, упреками, заставляя сомневаться в своей компетенции и адекватности; иногда казалось, что злые языки ни капли не приукрашивали — Джейс умел быть монстром.       Белозубым, ослепительно красивым монстром. И снова рукой в трусы.       Джейс не любил тех, кто вставал у него на пути, и тех, кого не мог понять: в черный список у него попадали как коррупционеры, преступники и живодеры, так и пацифисты, йоги и мануальные терапевты.       — Терпеть не могу слабаков, — говорил Джейс, — и обманщиков. Рад, что встретил тебя, Вик: ты лучший из всех, кого я знаю.       Обычно после подобных заявлений Виктор заканчивал вечер в драбадан.       За пару лет их тандем построил оглушительную карьеру, обеспечив Джейсу славу, признание и авторитет, а Виктору — финансовую стабильность. Вот только было поздно: здоровье его уже безвозвратно похерилось.       Оглядываясь назад, можно было смело сказать, что годы партнерства с Талисом были для Виктора самыми продуктивными: он много работал, много — через пень-колоду социализировавшись — общался с людьми, многое открыл, многое познал. И, что самое главное, практически стабилизировался между нулевой и первой стадией, выпивая не больше двух бокалов за вечер, а иногда — иногда! — когда они с головой уходили в науку, мог не пить неделями.       Потому что Джейс. Потому что свой.       Но однажды все хорошее заканчивается — и вот на дворе теплый летний вечер, мерно жужжат цикады, из распахнутых окон бального зала Академии льется веселая танцевальная музыка и бойкий людской гомон, а Джейс Талис, согнувшись в три погибели, блюет в мусорный бак — он до неприличия, до зеленых соплей пьян.       Как так получилось, Виктор сказать не мог. Он отошел всего на двадцать минут, а когда вернулся, Джейс уже был не в состоянии связать два слова; пришлось конвоировать его на выход.       До сих пор Джейс при нем не пил — какая-то травмирующая история, связанная с отцом, из глубокого детства — и потому Виктор пребывал в радостном, пакостном предвкушении; сам он тоже был подшофе, но, по сравнению с Талисом, мог составить конкуренцию любому стеклышку. Вот только Джейс — в силу паскудного, мерзотного характера — из-за алкоголя становился еще злее, противнее и заносчивее, а потому, выблевав очередную канапешку, раздраженно рявкнул:       — Херли ты пялишься?! Что, нравится наконец-то поменяться местами, алкашня?!       Виктор, до сего ласково поглаживающий его между лопаток, отшатнулся от неожиданности. Головой он понимал: Джейс ненавидит выглядеть глупо и чувствовать себя уязвимым, но его слова были… ну, неприятными.       — Кхм, — Виктор оттянул ворот рубашки, — о чем ты?       Джейс скривился, подавляя новый спазм.       — Не придуривайся, — прохрипел он сквозь стиснутые зубы, — я знаю, что ты шары через день заливаешь. Думаешь, я не замечал? Да от тебя перегаром шманит как он винной бочки!       Стало совсем противно. И горько. И стыдно.       — Тебя это каким боком касается? — с вызовом спросил Виктор, впрочем, холодея спиной; Джейс сплюнул:       — А как ты думаешь?! Мой партнер — и алкоголик! Что скажут люди?!       Виктор хотел возразить; Виктор хотел огрызнуться; Виктор… промолчал.       Через некоторое время Джейс сам возвращается к этому разговору: демонстративно отбирает у безмятежно читающего Виктора книгу и с самым решительным видом заявляет:       — Так больше продолжаться не может, — а потом долго, нудно, монотонно разжевывает Виктору, чем чревато пьянство: от снижения когнитивных способностей до полного, тотально разрушения личности.       — В любом ином случае я требовал бы немедленной твоей отставки, — снисходительно, с видом благодетеля-великомученика произносит Джейс, — так как не намерен терпеть подобное у себя под боком. Однако ты — совсем другое дело; не сомневаюсь, что вместе мы с этой… м, ситуацией справимся.       Судя по напыщенной физиономии, Талис ждет благодарностей и хвалебных од, но Виктору хочется ему только втащить.       Благими намерениями, как говорится.       Теперь Виктор живет под пристальными наблюдением, с ежедневными порциями подозрений и порицаний; Джейс не отпускает его даже отлить самостоятельно. Разумеется, цапаться они начинают чуть ли не на вторые сутки, потому что Джейс играет грязно: закатывает скандалы, проверяет одежду и вещи, следит за перемещениями, избавляется от заначек, показательно обижается и игнорирует, если чует хоть нотку перегара; требует:       — Ты должен переехать ко мне, — и выглядит искренне оскорбленным, когда Виктор от души посылает его нахер.       Потому что головой Виктор понимает, что Джейсу не все равно, что Джейс в своей властной, доминантной манере о нем заботится и своеобразно — и очень, блять, навязчиво, — печется; а вот всем остальным естеством ему хочется схватить Талиса за грудки и, слегка придушив, яростно затрясти: от!ъе!бись!!!       Потому что теперь от самого себя становится гадко и противно.       Мерзко.             Стыдно.                   Тошнотворно.       Теперь каждый глоток ощущается предательством, а каждое утро, когда удалось поспать — обманом, ведь без спиртного сон не идет. Теперь приходится лгать и прятаться по углам, приходится придумывать тысячу отговорок и оправданий, приходится краснеть и лепетать, что больше он к бутылке не прикоснется, — и снова, снова в себе разочаровываться и себя же ненавидеть, потому что зеленый змий давно уже оплел викторову шею и затягивал, затягивал свои кольца все туже и туже, а воздуха становилось все меньше, меньше, меньше…       А потом приходят очередные анализы и выясняется, что дышать Виктору мешали вовсе не угрызения совести; и алкоголь становится единственным способом примириться с неотвратимо приближающейся кончиной.       Джейс сперва не понимает: ругается, сопротивляется, велит не вешать нос, таскает по врачам. Борется — но ему тоже страшно. И больно. И обидно. Он все чаще и чаще пропадает в Совете, все сильнее замыкается, беспочвенно злобится и бесится, а когда приходит навестить, неизменно срывается и истерит; однажды, в ярости опрокинув стол с реагентами, орет:       — Все было бы по-другому, если бы ты не бухал! — и это становится точкой невозврата.       Сил у Виктора все меньше с каждым днем, однако ему все равно стыдно за себя: за то, как эту жизнь прожил, и за то, как собирается уйти. Ему жаль Джейса — Виктор не дурак и понимает, что за гневом и возмущением скрываются страх потери и тотальное, отчаянное бессилие, но каждая эмоциональная вспышка Талиса будто высасывает из него последние ресурсы, и Виктор Джейса начинает избегать; тот, разумеется, мгновенно это замечает.       — Что, — шипит он, c горящими глазами ворвавшись к Виктору на квартиру, — ты, черт возьми, задумал?! Почему прячешься от меня?!       Виктор долго, надсадно кашляет.       — Убирайся, — хрипло велит он, но Джейс, зарычав, стремительно приближается и заламывает Виктору руку; гаркает:       — Ты снова пьешь! — он презрительно поджимает губы, бегло пересчитывая пустые бутылки. — Кто тебе разрешал?! Что, совсем мозгов не осталось?!       Заявление до того смехотворное, что Виктор издает высокий, надрывный звук, и тут же давится воздухом.       — Я умираю! — задыхается он, жмурится, и по лицу текут горячие слезы. — Ты не понимаешь, что ли?! Умираю!       — Заткнись! — Джейса, кажется, вот-вот разорвет от ярости. — Закрой пасть! Я тебя не отпускал! Ты мой! Ты не умрешь! Мой!       До глубокой ночи Виктор рыдает, пряча лицо в груди Джейса, пьет и говорит, говорит, говорит; а наутро принимает решение — он должен выжить любой ценой.

***

      К месту встречи Виктор приходит полупьяный: почти, мать твою, не спал.       Джейс — предсказуемо и злонамеренно — опаздывает. Гандон.       Виктор полночи работал над броней, калибруя лазеры и собирая из говна и палок некое подобие рабочей клешни (вышло херово), а на рассвете отправился обналичивать талоны на провизию, чтобы Силко не голодал, умудрившись даже добыть пачку молока у контрабандистов, и потому все, чего ему было нужно, это где-нибудь прилечь, — но дилижанс подали ровно в тот момент, когда прибыл персональный экипаж Защитника Завтрашнего Дня.       Закатив глаза — все равно под маской не видно, — Виктор, грубовато отпихнув несчастного, что пытался преградить ему дорогу, неуклюже забрался в обитую бархатом кабину и замученно растянулся на сидении, привалившись плечом к стеклу; нестерпимо хотелось промочить горло. Силко — не иначе как в благодарность за молоко — сунул ему с собой две полные фляжки крепкого травяного поила, но Виктор старался экономить, не понимая, насколько именно застрянет в полях, — и тем паче опасался, что высокоградусная бурда крепко даст по мозгам и он прикончит Талиса прежде, чем они доберутся до плато.       А в своей победе Виктор не сомневался.       Джейс тем временем самозабвенно точил лясы с кем-то из своих провожающих; судя по гомону, снаружи была неслабая такая толпа. Потом — Виктор готов был в этом поклясться — щелкнуло сразу несколько затворов фотокамер, засверкали вспышки, а чей-то подобострастный голосок поинтересовался:       — Мэтр Джиопара, ожидать ли общественности серьезных новостей по вашему возвращении?       Джейс замялся и как-то туманно буркнул:       — Все возможно, — после чего быстро втиснулся в дилижанс и дал команду трогать.       Впервые за пять лет Виктор видел его так близко, — ну, если не считать тех пары десятков раз, когда они упоенно мутузили друг друга в полном обмундировании, но там, честно, не до разглядываний было. Джейс — ха, выкуси! — постарел: лицо огрубело, под глазами залегли тени, идеальный доселе нос был явно несколько раз грубо сломан. Он раздался вширь, заматерел, отпустил бороду — тонкие ниточки седины серебрились в темных, аккуратно подстриженных волосках; впрочем, ублюдок все еще был дьявольски хорош собой.       Только веселые, дерзкие глаза будто выцвели, как на старых фотографиях — но Виктора это не касалось.       Джейс все еще был огромен и плечист, а потому занимал добрую часть дилижанса; и, разумеется, просто физически не мог сидеть спокойно.       И тихо.       — Что, даже поздороваться не соизволишь?       Спокойно.       — А, понятно — слишком много чести.       Тшш.       — Маску сними, когда я с тобой говорю.              Надо будто все-таки заглянуть к Нафу — жалко пацана.       — Ты что, оглох?       Джанна, дай сил.       Ехать им было больше пяти часов, и Виктор честно попытался поспать, прислонившись виском к стеклу, но, во-первых, маска неприятно натирала переносицу, а во-вторых, Джейс пилил его пристальным, прожигающим насквозь взглядом, — и Виктор не выдержал:       — Херли надо?       — Ох ты, смотрите-ка, ответил, — надменно фыркнул Джейс, скрещивая руки на груди, — и даже пополам не переломился, вот чудо-то.       Виктор раздраженно стискивает зубы; влажные виски похмельно пульсируют.       — Нахер пошел, — но ошибка уже допущена: он на крючке.       — Что за рыжий патлатый карлик?       Виктор медленно, чуть туповато моргает.       — Че?       — Мальчишка, — недовольно поясняет Джейс, — с которым ты постоянно ошиваешься. Рыжая щербатая дворняжка. При интернате живет. Он твой?       Виктор недоверчиво склоняет голову к плечу, борясь с желанием снять маску и настучать ей Талису по его самодовольной, лоснящейся роже.       — Не дворняжка, а Наф, — зло выплевывает он, — имя такое. И он не… В каком вообще смысле — «мой»? Ученик? Подмастерье? Раб?       Джейс упрямо поджимает губы, но буравящего взгляда не отводит.       — Ты прекрасно меня понял, — тяжело роняет Талис, и у Виктора сжимаются кулаки: как же бесит, а.       — Слышь, ты, говн–       — Клан Джиопара намерен породниться с кланом Медарда.       Виктор спотыкается на полуслове и откровенно буксует, пытаясь осознать сказанное; кажется, он все еще добротно пьян.       — Э, поздравляю? Совет, м, да любовь?       Потом, подумав, прислушивается к себе, и со слабым облегчением понимает: ему кристаллически поебать.       В начале их партнерства Виктору, наверное, было бы от таких новостей тоскливо; тогда, когда он выворачивал душу, пытаясь выиграть себя лишний день в подлунном мире, он бы сходил с ума от боли, ревности, обиды и зависти; а сейчас у него не было сил даже нормально съязвить.       Спасибо, Джанна.       Джейс, кажется, ожидал другой реакции — выглядит он искренне взбешенным.       — И это, блять, все?! — взрывается он. — «Поздравляю»?! Больше ничего не скажешь?!       — А что ты хочешь услышать? — с плохо скрываемой усмешкой произносит Виктор, откидываясь на сидение. — Медарды — правящий клан Ноксуса, и, с учетом того, что с ними мы уже полгода как безуспешно воюем, это самое идиотское, тупорылое, конченое решен–       — Это игра на опережение! — шипит Джейс. — Война однажды закончится!       — Ха. Ну, смотри не проиграй в своей «игре на опережение», Защитник.       Повисает тишина, нарушаемая лишь мирным гудением рессор. Джейс тяжело, прерывисто дышит, то и дело до скрипа стискивая челюсть; у Виктора начинается мигрень, и молчанию он, честно говоря, безмерно рад.       — Ты не понимаешь, — через пару минут загнанно выпаливает Джейс, просто неспособный — да сука! — держать пасть на замке. — Это то, что мы, благородные, обязаны делать ради общего блага. С тех пор, как дом Талисов был признан частью клана Джиопара, я несу ответственность–       — Мне похер, Джейс.       Дилижанс ощутимо покачивается на кочках, и терпеть становится совсем невмоготу: Виктор запускает руку за пазуху, достает фляжку, приподнимает маску и делает жадный, крупный глоток.       Дыхание спирает от крепости.       — Мне похер, — повторяет он, пытаясь звучать ровно. Имя Джейса он не произносил вслух долгие, долгие годы. — На тебя. На то, кому ты там присовываешь на досуге. На то, настрогаешь ли ты мулатиков, метисов или еще кого — мне. насрать, — и он салютует остолбеневшему Джейсу фляжкой, мысленно приписывая победу себе: на лице Талиса отображается нечто, отдаленно напоминающее шок.       Так тебе, падла.       Джейс громко, резко выдыхает. Поджимает губы, сцепляет челюсть. Отводит взгляд. На виске у него пульсирует жилка — но он молчит.       Срывается только разок — рычит, когда Виктор делает пятый или шестой глоток:       — Может, хорош уже?! — а потом снова отворачивается, словно способен сквозь маску распознать презрительный, насмешливый взгляд бывшего партнера.       Ха, бывшего.       Даже звучит смешно. Интересно, как бы Джейс отреагировал, если бы узнал, как часто Виктор кончал на собственных пальцах с его именем на губах?..       Ох. Точно. Он же знает.

***

      Джейс бубнит, бубнит, бубнит — с самого утра он на редкость энергичный. Мечется по лаборатории, перекладывает папки с места на место, бегло морщится, когда слышит от Виктора душок перегара — но, вопреки обыкновению, лишь беззлобно ворчит.       Скай, которая уже какое-то время помогает им с документацией, робко спрашивает:       — Что с ним такое? — и тут же ярко пунцовеет, потому что Виктор склоняется к ней и шепчет:       — Думаю, по шее получил.       Скай покидает офис после обеда; Джейс, как только за ней захлопывается дверь, залихватски присвистывает:       — Ну и ну, Вик! На секунду тебя оставить нельзя — ассистентов не напасешься! — а потом как-то очень быстро мрачнеет: — Надеюсь, это не взаимно, да?       Виктор оторопело хлопает глазами; потом анализирует поведение девушки — постоянное смущение, неразборчивое лепетание, пунцовые щеки и вечно потупленный взор, — и звучно прыскает:       — А, так вот в чем!.. О, нет, — он рассеянно ерошит волосы, — ей со мной ничего не светит.       Джейс, облегченно выдохнув и заметно повеселев, издевательски подтрунивает:       — Ну и заявления, конечно, партнер, — он подходит ближе, загораживая могучей фигурой дневной свет, — или ты у нас играешь в высшей лиге, и мисс Янг для тебя, кхе, простовата?       — Боюсь, это я для мисс Янг… м, не укомплектован, — посмеиваясь, подхватывает игру Виктор; Джейс, как большой щенок, склоняет голову к плечу.       — Пардон?       И Виктор — интересно, что им в том момент движет? — хватает Джейса за кисть и легко накрывает его большой, горячей ладонью свой пах; спрашивает почти невинно:       — Понимаешь? — и тут же давится воздухом, потому что рука Джейса, на мгновение, словно лис на охоте, замершего, вдруг принимается жадно, по-хозяйски исследовать промежность партнера.       — Охренеть, — ореховые глаза опасно темнеют, а пальцы ощупывают, надавливают, поглаживают; Виктор — к собственному ужасу — млеет от удовольствия, сбивчиво что-то мямля и слабо отпихиваясь, но Джейс неожиданно отступает сам.       — Ты… — его грудь ходит ходуном, а голос срывается; Джейс прокашливается. — Кхм. Это… как бы…       — Всегда. С самого рождения.       — И что, прям?..       — Менструаций нет. Все остальное… — Виктор уклончиво ведет плечом, отчего-то чувствуя себя постыдно раздетым, — ну, вроде работает. Не проверял.       — А сверху?       Виктор шокировано хлопает глазами.       — Что?       — Молоко, — хрипло, низко выговаривает Джейс. Глаза его сверкают. — Ребенка… ребенка ты выкормишь?       Виктор тянет с ответом. Вжимается в кресло. Щеки пылают. Между ног влажно.       — Не знаю, — шепчет он, не в силах поднять на Джейса взгляд; узкие брюки Талиса ничего, мать твою, не скрывают.       С тех пор они… ха, тискаются — по-другому это назвать нельзя. Ненароком. Случайно. Как будто, м, между прочим. В тишине. Без обсуждений. Без последствий.       Просто Джейс наваливается со спины, зажимая Виктора между своей крепкой грудью и книжным шкафом, доской или стеной; просто горячо дышит в шею, тычется носом в скулу, царапает сухими губами по виску; просто вжимается бедрами до упора, зло и грязно притирается, кладет пылающие ладони на ягодицы, чуть раздвигая их, и давит коленом на влажную промежность; просто шепчет что-то неразборчивое, сбивчивое и заполошное, что-то, что никогда не скажет вслух — да и не для Виктора оно как будто предназначено.       А Виктор позволяет. Подставляется. Раскрывается. Намокает, словно течная сука, от одного касания. В первые разы не знает, как далеко все это зайдет, но понимает, что готов — ко всему, кажется, готов. Наверное, даже предвкушает.       Вот только Джейс сам определяет границы дозволенного — и никогда их не переходит. И все происходит беззвучно. В полумраке. Уединенно. Скрытно. Через одежду. И никогда — до конца.       Раз за разом.       А потом Джейс лихо отплясывает на очередном балу с очередной напомаженной аристократкой, а Виктор — сжираемый ревностью и обидой — излишне налегает на вино; потом Джейс снова злится, снова орет на него, обвиняет в малодушии и разнузданности, они ссорятся, как в последний раз, несколько часов оскорбленно молчат, а потом — будто само собой — мирятся; потом пару дней царит покой и гармония, а потом Виктор, вновь зажатый у стенки, послушно отклячивает зад и глушит стоны в собственном кулаке; а потом снова объявляют танцы, и все начинается по новой.       Раз. За. Разом.       Это порочный круг разрывается лишь тогда, когда струна, что с самого первого дня их знакомства была натянута где-то в глубине души Виктора, душераздирающе звонко лопается, — а последний из докторов, на кого и была вся надежда, сокрушенно качает головой и велит «крепиться и готовиться».       И начинается обратный отсчет.       Перепуганный Виктор, фляга которого начинает серьезно подсвистывать, теперь сам ищет компании и поддержки, но Джейс довольно быстро к нему охладевает: реже касается, меньше шутит, подолгу пропадает даже не в Совете — вообще неизвестно где. Смотрит далеким, пустым взглядом, словно уже находится в будущем, куда Виктору никогда не попасть — словно Виктор уже стал воспоминанием.       Молчит. Джейс — и молчит. Невозможно.       И Виктору сложно его осуждать — болезнь пригибает его к земле, заставляет опираться на уродливый костыль и носить огромные механические приблуды, чтоб хоть как-то сохранять мобильность, истончает его кожу, портит зубы и глаза, крепкое дает по мозгам — он становится медленным, капризным и сонливым; теперь даже самое горячее, полное страсти касание не имеет эффекта — Виктор сух, словно пустыня знойным летним днем.       И головой Виктор понимает — это нормально, что его больше не хотят. Нормально, что от него ограждаются. Нормально, потому что с каждым днем он все больше походит на покойника, нежели на живого человека; однако Виктору горько, обидно и противно, и он находит единственный способ, как примирить себя с новой одинокой действительностью — на дне бутылки.       Но почти мгновенно попадает в болевую точку Талиса — тот впервые позволяет себе пощечину. И смотрит дико, ненавидяще, свирепо:       — Это ты, — хрипит он, пока Виктор пятится и зажимает разбитый нос, — ты отнял у нас все. Будущее. Планы. Нас. Это ты, блять, во всем виноват.       И Виктор, у которого уже окончательно пошел сдвиг по фазе, смеется, сверкая окровавленными зубами:       — Да, да, да! Это я! — он едва может стоять на ногах. — Давай, Талис — въеби мне! Вот он я — чего ты ждешь?! Ну же!       Но Джейс не двигается — лишь прожигает его темным, безумным взглядом. И уходит.       А Виктор долго, долго рыдает. И пьет. И снова рыдает.       А потом понимает — терять ему нечего.