Muddy & ghastly

      Глаза сомкнуть так и не удается, отключиться — тоже; ближе к рассвету Виктор соскребает себя с пола и бездумно чинит броню, собирая новый каркас прямо на себе, фиксируя пластины, впрочем, на совесть: стать червячьим завтраком ему совсем не улыбается.       Горло перестает подтекать, но мерзкое чувство горечи никуда не уходит.       Джейса в пещере нет — его огромный силуэт маячит где-то у входа: кажется, он действительно ночевал под открытым небом. Виктор не хочет о нем думать.       Он затаптывает едва мерцающие угли кострища, собирает вещи, перепроверяет клешню, косит глазом на еще полную фляжку, спрятанную в походном мешке, одергивает себя и выходит в сырые рассветные сумерки; Джейс, даже не взглянув на него, одним движением подхватывает корзины и уверенно шагает к гнезду червей — по нему не скажешь, спал он или нет.       И только на полпути — проходя мимо обглоданных останков ноксианцев — Виктор понимает, что забыл надеть маску.       Дерьмо.       Огромные лоснящиеся туши червей, хаотично разбросанные по поляне, застыли причудливыми подмороженными сардельками — только гнилостный клубящийся пар, валивший строго вверх из приоткрытых смердящих пастей, выдавал теплящуюся в них жизнь. Их было много, очень много — и все они были жутко здоровенными. Кладки же слипшихся яиц, наваленные около антенн, тускло светились в сиреневых сумерках — и тоже нещадно, отвратительно воняли, так, что аж на слезы пробивало.       Виктор и Джейс работали быстро, четко и бесшумно, словно идеально отлаженный механизм — ни одной осечки, ни одного сбоя. Отлепить яйца от земли, отлепить от рук, отлепить от одежды, запихать в корзину, сдержать рвотный позыв, наклониться за новой партией — первый короб заполнился почти за 10 минут. Они безмолвно взвалили его на плечи и потащили прочь, на заранее обговоренное место — небольшой овраг в расщелине между двух хребтов. Расчет был прост: спуск в овраг дастся громоздким и неповоротливым червям легче легкого, а вот залезть обратно будет проблематично, и им придется уходить вглубь горного массива, подальше от коммуникаций — а там их уже (когда-нибудь) и накроют Мусорщики.       Они перетащили почти три партии, когда над снежными пиками задребезжал зеленоватый рассвет — и флобберы, почуяв утро, низко, утробно загудели. Джейс скривился, выругался шепотом и принялся собирать яйца быстрее, небрежно швыряя их друг на друга и приминая ладонью; Виктор замер, не отрывая взора от червячьих туш — те мелко, опасно дрожали.       — Что ты встал?! — прошипел Джей, оглянувшись на него через плечо. — Шевелись, ради Джанны, ну!       Виктор поджал губы и уставился на него во все глаза:       — Нужно уходить, — едва слышно произнес он, но Джейс упрямо мотнул головой и упер руки в бока:       — Нам осталось буквально два короба! Давай же, Виктор — прекрати трусить и хоть раз в жизни сделай что-нибудь полезное!       Виктор крепко стиснул зубы: обида и злость взвились в нем, словно разъяренные змеи, но он из последних сил заставил себя промолчать, быстро распихивая склизкие и липкие яйца по корзинам — позади слышалось хрипение и чавканье просыпающихся флобберов. Джейс помогал и матерился в полголоса, одним движением сняв пушки с предохранителей, а потом взгромоздил короба друг на друга и рявкнул:       — Ходу! — и они, пригибаясь от тяжести, бросились бежать.       Черви обнаружили пропажу моментально: завозились, гулко застонали, по-свински завизжали и принялись жадно принюхиваться, подняв зубастые рыла к небу; Джейс, понимая, что смрад остального стада служит для них временным прикрытием, прицелился и выстрелил в какой-то булыжник, расколов его на мелкие части — дезертированные спросонья черви попались в ловушку и поползли на звук, в противоположную сторону от ущелья.       Они неслись так быстро, как могли — желудок Виктора опасно сжался, перед глазами затанцевали мушки. Воздушные шлюзы с гудением распахнулись, и Джейс зашипел:       — Тише ты! — на что Виктор, утирая пот с висков, огрызнулся:       — Не беси меня, Талис, или я за себя не ручаюсь, — он перехватил балку покрепче и продолжил движение, осторожно спускаясь в овраг; Джейс за спиной ухмыльнулся.       — Не сомневаюсь. Неплохо мы их, а, партнер?              Виктор замер, как вкопанный. В ушах зазвенело.       — Что, блять?!       Джейс смущено моргнул, и медленно опустил корзину на землю, выигрывая время, но через секунду уже надменно вздернул подбородок.       — Тебе стоит попроще относиться к происходящему, — посоветовал он чуть снисходительно. — Все под контролем, нам остались сущие пустяки. В конце концов, я здесь не просто так: каждый шаг продуман, скоординирован и–       — Выебать меня тоже входило в твой план?       Джейс замолчал. Помрачнел. Сжал челюсть.       — Не стоит делать вид, будто ты был сильно против, Вик, — холодно произнес он. — И по итогу все равно ничего не было, если ты не заметил.       Виктор презрительно фыркнул.       — О, как великодушно — твоя совесть перед невестой и остальным кланом Медарда чиста. Хотя, знаешь, тут так живописно, — он обвел широким жестом смердящие кучки яиц, — располагает к романтике. Может, еще разок попробуешь, м?       Джейс заскрипел зубами — плохой знак. Шагнул вперед, отпихнув ногой корзину, и с силой ткнул Виктора пальцем в грудь:       — Ты промок, как пубертатная шваль, — прорычал он, — и отклячивал зад не хуже последней шлюхи, буквально трахая себя об мое колено — что, хочешь сказать, тоже по принуждению?!       Виктор почувствовал, как от злости и смущения вспыхнули скулы — а маски, как назло, не было:       — Да я был в сопли пьян, — попытался защититься он, — мне было плевать, с кем: даже под каким-нибудь орком кончил бы!       Джейс издевательски хохотнул:       — О, любимые оправдания! Что ж, видимо, тебе даже с орками не часто перепадает, — буквально выплюнул он, — раз тебя от одного касания так развозит. Или, может, ты все это время держал ради меня целибат, а?       — Да двадцать раз! — рявкнул Виктор: его колотило от бешенства. — Это ты меня никогда за человека не считал и полагал, что мой оргазм — вещь необязательная; не думай, что все в этом мире такие же ублюдки, как ты, Талис!       Джейс моргнул, а потом озадаченно нахмурился:       — Неправда: я всегда мог сделать тебе хорошо, — и его уверенный, непоколебимый тон окончательно довел Виктора до состояния животной ярости; он заорал:       — Да ты меня пальцем коснуться боялся! — он схватил Джейса за грудки и вперился в него жгучим взглядом. — Ты меня ненавидел! Презирал! Я был тебе противен! Еще бы — нищий умирающий калека, харкающий кровью, и просит ласки, нежности, хоть какого-то внимания! И у кого — у его сиятельства Джиопары! Вы там, наверное, в Совете со смеху помирали каждый чертов день, пока я последние гроши на обезболивающие наскребал, не так ли?!       Джейс весь как-то побледнел, глаза его по-волчьи засверкали:       — Что ты несешь?..       — Ты считал меня грязным, недостойным тебя, — Виктора корежило от боли вскрывшихся ран, гнилые слова текли и текли с его губ, подобно черному мазуту. — Простолюдин, инвалид, алкаш — вот кем я до тебя был, так ведь?! Гребанная игрушка, которую можно помацать в углу от скуки и бросить, когда на горизонте появится что-то поинтереснее — или я не прав, Талис?!       — Ты совсем с катушек слетел?! Да я язык до корня стер, вылизывая тебя — это, по-твоему, презрение?!       — Пиздеж! Ты никогда мне даже кончить не давал! И уж точно мне не- не-!       — Какого хера?! У тебя что, мать твою, избирательная амнезия?! Да я–       Огромное тело червя с визгом наваливается сверху, пытаясь откусить Джейсу голову — тот буквально чудом успевает отпрыгнуть, впрочем, тут же оказываясь вдавленным в стену огромным склизким хвостом. Виктор, взвизгнув с перепугу, вскидывает клешню и стреляет — луч лазера скользит по прочной броне, рикошетя куда-то в кладку, и яйца с шипением лопаются и источают гнилостный пар, мгновенно приманивая своих родителей — да и остальное стадо, судя по всему, тоже.       Виктор истерично палит куда глаза глядят: флобберы, ревя от ярости, протухшей сопливой массой скатываются в овраг, ползя друг по другу и распахивая жадные пасти, и отступать некуда — их много, и они повсюду.       — Блядство! — Виктор пятится все глубже и глубже, но черви прекрасно его чуют; краем глаза он видит, как Джейс злобно выпускает полную обойму в морду какой-то особо крупной самке. — Талис!       Тот мгновенно оказывается рядом, цепляет Виктора за локоть и мчится прочь.       — Не бойся, не бойся, я рядом! — Орет Джейс, отстреливаясь через плечо; черви не отстают. — Сюда!       Они несутся по оврагу так быстро, как могут, и полумеханическое сердце Виктор сбивается с ритма от нагрузки и леденящего ужаса; взмокшая рука Джейса крепко держит его за запястье. Все новые и новые флобберы, снося своими тушами мелке камни и скалистые выступы, появляются откуда-то сверху, с боков, со спины, голодно, жадно чавкают зубастыми пастями и надрывно визжат — и они совсем, совсем не медленные, потому что спустя несколько минут погони Виктор понимает: им не уйти. Он спотыкается на ровном месте, и тупые червячьи зубы моментально смыкаются на торчащей за спиной клешне — Виктор пытается выстрелить, но конечность дергают, давят, перемалывают, и Джейс, целясь флобберу в подобие глаза, истошно вопит:       — Отстегни ее! — и тут же тянет Виктора на себя, хаотично выпуская залпы во все стороны, но чертовы черви оказываются быстрее: какая-то тварь с силой вгрызается в викторово металлическое плечо, и рука надсадно скрипит и искрится — Виктор кричит скорее от ужаса, чем от боли, а Джейс ловко подныривает вперед, прижимает корпус напарника к себе и стреляет червю прямо в распахнутую пасть, отпихивая его еще и ногой — флоббер верещит и разжимает хватку.       — Вперед! — и им удается оторваться на какой-то жалкий десяток метров, когда жирная склизкая самка с шишковидными рожками всей своей громадой падает с какого-то утеса — и моментально сбивает их обоих с ног.       Виктор, борясь с головокружением, успевает подняться, а вот Джейс — нет. Виктор словно в замедленной съёмке наблюдает, как монструозная червячья туша наваливается на Талиса сверху и как тупые, гниловатые зубы смыкаются на его ноге, разрывая плоть и дробя кости; слышится влажный хруст, брызжет кровь, Джейс воет от нечеловеческой боли и, ослеплённый ею, выпускает из рук пушку, а самка флоббера снова и снова чавкает его голенью, мощными, как жернова, челюстями перемалывая конечность в кашу — высокий крик Джейса звонко отражается от каменных стен оврага.       И Виктор, наконец, отмирает. Швыряется всем телом вперед, хватает пушку. Не помня себя, прижимает дуло к червячьей ноздре и стреляет, а когда монстр с воплем размыкается пасть, вонзает едва шевелящуюся клешню в бугристое нёбо, мгновенно его пробивая — клешня с треском ломается через пару секунд, но это хватает, чтобы вытянуть обмякшего Талиса из окровавленной пасти. Виктор, дурея от адреналина, взваливает Джейса на плечо — металлическую руку нещадно коротит — и с бешеным визгом бьет последними оставшимися снарядами по самке: та корчится в конвульсиях, преграждая своей тушей путь сородичам, и Виктор стремглав бросается прочь, на ходу вспоминая все известные ему молитвы.       — Джейс, Джейс, не отключайся! Давай же, слышишь, ну! — Джейс бледный, взмокший, едва перебирает ногами, и Виктор, выбросив бесполезную пушку, принимает его вес на себя, руганью и мольбами подгоняя бывшего партнера вперед; а потом он сам неловко оступается, и они кубарем катятся по какому-то склону, приземляясь в расщелину с мелким ручейком на дне.       Виктор подскакивает, судорожно прислушиваясь: ни чавканья, ни сопения, ни шороха мелких камней не слышно.       Распластавшийся на спине Джейс громко стонет, и Виктор кидается к нему:       — Тише, прошу тебя!       — Они… почти глухие, — невнятно давит из себя Джейс: глаза у него мутные, его крупно трясет, — учуют. Мы все… в слизи. Воняем.       Виктор соображает очень быстро: волоком дотаскивает Джейса до ручья и лихорадочно смывает с него грязь; вода мгновенно окрашивается красным. Ругаясь, окунается сам — его пробивает на нервное хихиканье.       — Дерьмо, Джейс, — заполошным шепотом сообщает он, — это беспросветное, злоебучее дерьмо. Нам конец, Талис. Конец. А ты говорил, что у тебя все под контролем. Гребанный кретин. Все из-за тебя!       Джейс вдруг сонно, устало улыбается.       — Трусливый мышонок, — бормочет он слабо, и длинно, шумно выдыхает: лужа крови под ним становится все внушительнее.       Несколько секунд Виктор мужественно борется с истерикой, а потом все-таки склоняется над поврежденной конечностью — тошнота подкатывает к горлу. Стараясь звучать бодро, Виктор сообщает:       — Сейчас придумаем, чем перевязать, и быстро доберемся до нашей пещеры — уверен, в твоих котомках найдется аптечка. Найдется же? Джейс?       Но Талис не отвечает, и Виктор, отчаянно ругаясь в полголоса, стягивает с него порванный плащ, делит на куски, осторожно скручивает часть в жгуты, часть — в подобие чехла; пытается зафиксировать ногу, но порванные мышцы со свисающими лоскутами кожи расползаются в разные стороны, а раздробленные кости немилосердно крошатся, и Виктор, сдавшись, просто заматывает конечность в своеобразный саван, закрепив тот жгутом и надеясь, что кровь хоть немного остановится; Талис на все эти копошения никак не реагирует.       Он вскидывает Джейса на плечо, отмечая, что собственная рука едва поднимается — больше он не боец, и следует быть осторожным. При нем ни одного его бластера, клешня сломана, джейсова пушка осталась в ущелье — и только сейчас Виктор задумывается, а где же знаменитый молот Защитника Завтрашнего Дня.       — Джанна, пусть он будет вместе с аптечкой в пещере, — молит он сквозь стиснутые зубы, карабкаясь вверх по скалам: положение их лагеря Виктор помнит только примерно.       Ему, впрочем, несказанно везет: пахучая травка, которой Джейс предписывал чудесные маскирующие свойства, растет на каждом шагу, и Виктор не упускает возможности в ней буквально замариноваться — а заодно и обтереть Талиса. Но черви все равно настигают их за каждым поворотом — и Виктор уверен, что домой вернется седым. А идут они очень, очень долго — черви помнят их запах, а еще вдобавок слышат смрад крови, и потому Виктор часами прячется в узких расщелинах и крошечных гротах, прислушиваясь к сиплому бульканью и хрипам: кажется, флобберы гораздо умнее, чем ему виделось, и территорию они свою тщательно патрулируют.       Джейс безмолвствует. Это… угнетает.       Солнце уже стоит в зените, когда Виктор — внезапно даже для самого себя — случайно набредает на уничтоженный ноксианский лагерь, и едва не вопит от радости: он давно взмок, устал, как собака, хотел пить и мучился синдромом отмены — коленки тряслись, горло першило, в башке стучало. Впрочем, до желанной пещеры было еще далеко: флобберы деловито слонялись по поляне, не замечая антенн, но зато всем своим дружным стадом омерзительно пердели — даже раненная Джейсом рогатая самка утробно квохтала в общей куче, и Виктора буквально обожгло желанием запустить в нее чем-нибудь потяжелее.       В итоге они каким-то чудом добираются; Джейс неподъемным грузом давит на спину — он так и не приходит в себя, даже когда Виктор свалил его на каменный пол пещеры и дал хлесткую, мстительную пощечину.       — Сука, — Виктор нудно, монотонно ругается — становится совсем не по себе. Молота, кстати, в пещере нет. Аптечки, кажется, тоже. Блеск.        Талис бледный, как полотно, дышит шумно, со свистом; челюсть плотно сжата, на щеках пылают два пятна — его лихорадит. Чехол на ноге промок от крови, разбитое еще Виктором лицо осунулось — плохо, плохо дело.       — Сука! — Виктор на карачках доползает до своего мешка и, оглушенный грохотом собственного сердца, жадно прикладывается к фляжке с пойлом — дыхание спирает, из глаз текут горячие слезы, истеричный громкий всхлип вылетает из глотки быстрее, чем он успевает зажать рот. — Да почему все так, а?!       Потом он, сделав еще несколько глотков, грубо перетряхивает поклажу Джиопары в надежде найти хоть что-то — и приходит в неописуемую ярость, когда понимает, что Джейс-у-меня-все-под-контролем-Талис приперся мочить флобберов налегке: этот ублюдок даже бинтов с собой не взял.       — А это что? Шоколад? — Виктор звучно прыскает и нервно оттягивает волосы на затылке. — Да ты даже сладкое не ешь, на кой хер тебе шоколад?!       — По талонам же… не выдают, — слышится за спиной тихое, хриплое, слабое; Виктор лихо поворачивается на пятках и натыкается на мутный, тусклый взгляд зеленоватых глаз.       — Талис! — он и рад, и до трясучки перепуган; внутри все клокочет. — Я убью тебя, сволочь! Где, мать твою, у тебя хоть какой-то антисептик?!       — Опять… кричит, — невпопад бормочет Джейс, медленно, сонно моргая. — Громкий такой, не помню, всегда ли…Ох, наверное, напугался?       Виктор шокировано молчит; Джейс с трудом приподнимается на локтях:       — Страшно, мышонок? Не бойся, все хорошо, мы сейчас… Время, нужно… нужно узнать время, — он жмурится и несколько раз сглатывает слюну; пытается звучать твердо. — К пяти часам туда, где мы высадились, подадут экипаж; тебе… тебе нужно успеть, Виктор.       — Экипаж? — дар речи наконец возвращается; Виктор скалится. — Ты что, с самого начала хотел уложиться в сутки? И когда ты собирался об этом рассказать? Или что, экипаж был только для тебя, а меня ты планировал кинуть?!       Джейс туповато смотрит прямо перед собой, а потом как-то расстроено лепечет:       — Ну вот, опять не так, — он звучит несколько невнятно. — Да я же… А. Нет, нет — экипаж только для тебя. Я не знал, как быстро… думал, устанешь там, или… Но тебе нужно идти, Вик, — он поднимает плывущий взгляд. — Пять часов. Сколько… который час?       Виктор раздраженно подскакивает и делает круг по пещере, сжимая кулаки и скрипя зубами.       — Прекрасно, — выплевывает он, кривя лицо. — То есть, с самого начала ты собирался сплавить меня, как придет время — а теперь это вдруг оборачивается твоей благородной жертвой?! Ну уж хер тебе! — он в сердцах пинает джейсову сумку. — Я не буду играть по твоим правилам — хоть ты тут три раза сдохни!       Джейс смотрит на него влажным, мягким взглядом:       — Перепугался, бедный, — устало шелестит он и приподнимает уголок рта. — Ругается. Может, голодный? Хочешь… поесть? Там шоколад есть, он…       — Я хочу свернуть тебе шею! — натурально вопит Виктор, но тут же осекается. — Это все ты и твоя сраная гордыня, Талис! Что нам теперь делать?! Почему у тебя вечно все не как у людей?! Да я никогда в жизни–       Он титаническим усилием затыкает собственную пасть, понимая, что истерит, словно избалованная малолетняя психота; прячет лицо в ладонях и глубоко, медленно дышит, задействуя шлюзы в броне и воскрешая в сознании написание всех рунических алфавитов, известных образованным расам, — а потом обреченно произносит:       — Скажи, что у тебя есть с собой коммуникатор, или твои засранцы хотя бы знают, в каком секторе нас искать, — но Джейс продолжает пялиться на него своим щенячьим взглядом и чуть виновато, заискивающе улыбается, и Виктор стонет. — Твою-то мать. Нам конец. Сука.       Джейс ничего не отвечает, тяжело опустившись обратно на пол; в воздухе пахнет червячей гнилью и его, Талиса, кровью. А еще перегаром — застарелым, отдающим на верхних нотах отчаянием; Виктор, вообще-то, этой вонью с головы до ног пропитан — может, потому их черви и находят.       Оружия нет, припасов нет, медикаментов нет, связи тоже нет. А вот истекающий кровью Джейс и стадо озлобленных, голодных флобберов — в наличии. Нужно брать на себя ответственность, нужно быть мозгом операции, нужно спасти их неудачливые задницы из очередного переплета — но Виктор лишь задумчиво болтает фляжкой и говорит:       — Знаешь, что? Я пойду к экипажу, — злой, голодный глоток. — А ты останешься здесь. И подохнешь.       Джейс доверчиво, почти нежно улыбается.       — Хорошо.       — Тебя сожрут и выпотрошат, как курчонка, — продолжает Виктор, — или ты откинешься от потери крови еще до заката. А я выживу и вернусь домой, — алкоголь обжигает горло снова и снова, — и расскажу всем, как бездарно ты помер — и что ты сам во всем виноват.       — Конечно, — Джейс тихо, слабо смеется; его глаза сверкают сухим температурным блеском.       — Ты кретин. Самоуверенный индюк. Конечный, наглухо отбитый имбецил, — Виктор склоняется над Талисом и прожигает дыру в бледном, влажном от испарины лице. — У тебя лихорадка. Видимо, идет заражение. Ты без пяти минут покойник — ты это понимаешь?       Джейс вдруг хмурится и едва-едва подается вперед, что-то ища, а потом расслабленно, счастливо выдыхает:       — Так вот она где. А я боялся, — он беззащитно заглядывает Виктору прямо в глаза и трогательно морщит нос. — Родинка. Жалко, что ты их… Хорошенькие такие были. Вик, а ты…       Виктор отскакивает от него, как ошпаренный, и судорожно принимается запихивать собственные вещи в дорожный мешок, не понимая, почему так печет шею, затылок и глаза; Джейс что-то спрашивает, отвечает сам себе, хихикает негромко, возится и тихо стонет от боли — пытается приподняться и взглянуть на ногу, но сил ему не хватает.       — Нужно позвать доктора?.. — наивно спрашивает он, но Виктор, зажмурившись, уже вылетает из пещеры и мчится прочь; и он не вернется, не вернется, не вернется.       Это не его проблема; он пять лет ни за кого, кроме себя, не отвечает — более того, он всегда, всегда принимает неправильные решения, и именно потому его и изгнали, и именно потому…       Черви с чавканьем доедают какое-то горное животное — Виктор едва не налетает на них, когда заворачивает за угол, и только чудом успевает нырнуть за мшистый булыжник и задержать дыхание: кажется, его не замечают. Твою мать. Флобберы. Немного, всего три штуки, и не особо крупные — видимо, молодняк, — но близко, очень близко к пещере — пара часов, и Защитник Завтрашнего Дня станет простым, хоть и не самым приятным, воспоминанием.       Сука. Как бы их отогнать? Может, той травкой?..       Виктор топчется на месте пару минут, тоскливо поглядывая на уходящую вдаль дорогу — ту, что ведет к месту высадки. К экипажу. В Пилтовер. Домой. Впервые за долгие годы ему и правда хочется домой; впервые за долгие годы жалкое существование, что он влачит в нищете, серости и общей безысходности, кажется привлекательным: он мог бы вернуться в Нижний Город, найти хорошую работу, бросить пить, забрать Нафа из интерната, изобрести что-нибудь достойное, снова стать…       Дерьмо. Да кого он обманывает, а.       Нет в его жизни особого смысла — да и не было никогда, что уж тут. А вот Талис обществу нужен — наверное, даже больше, чем кто-либо еще. И это не шутка.       Потому что на таких, как Джейс, держится Идея. И Надежда. И Вера.       И Виктор, понуро опустив плечи, бредет к ручейку, где пополняет запасы пресной воды; собирает ту самую вонючую травку, параллельно набивая карманы горной ромашкой и чем-то, отдаленно напоминающим календулу; ищет хворост, мох, валежник. Поглядывает на останки червякового ужина и тут же одергивает себя: кажется, у Талиса была с собой еще парочка консервов.       Механическая рука нещадно тормозит, двигаясь рывками или вовсе не отвечая на команды — Виктор выкручивает давление в узлах на максимум, но особого эффекта нет: нужен ремонт, или вскоре конечность станет бесполезной грудой металла. Солнце медленно клонится к закату, черви приходят в радостное оживление: Виктор с неожиданным для себя смущением наблюдает, как у парочки особо жирных особей начинается случка. Он перебежками возвращается к пещере, несколько раз почти поддаваясь желанию бросить все и рвануть к экипажу, — но совесть — твою мать, пять лет не виделись! — все-таки побеждает.       В пещере тихо и сумрачно — только рваное дыхание Джейса отражается от каменных сводов. Ему очень, очень плохо; его рвало. Виктор кое-как разжигает костер, кипятит воду, вливает ее в консерву и пытается напоить Талиса мясным бульоном сквозь плотно сжатые зубы — тот стонет, мечется, мычит. На шее его набухли узлы, глаза запали — зараза пожирает тело быстрее, чем можно было ожидать. Виктор размачивает календулу и ромашку, часть силой вливает Джейсу в рот, ни на что особо не надеясь, а в другой части полощет лоскуты плаща и кое-как промывает рану — Талис орет, выгибается, пытается лягнуть здоровой ногой, снова блюет и хнычет; Виктору приходится заткнуть его кляпом.       День ползет невыносимо медленно; после пяти, когда выходят все сроки и тают все надежды, опускаются сумерки. Виктор отпаивал Талиса каждые полчаса, останавливал кровь, несколько раз делал обтирания и промывал рану, вычищая гной и осколки костей, но без толку — в себя Джейс не приходил, начал бредить и кашлять, скребя короткими ногтями по каменному полу, хрипел и неразборчиво кого-то звал; лоб его пылал, могучая грудь ходила ходуном. Виктор не был идиотом и понимал — они все ближе к краю. Нужно было что-то делать. Но что?..       Меж делом — от волн накатывающего страха, волнения и опустошения — Виктор всосал добрую половину фляжки, и на ногах стоял не слишком твердо; в какой-то момент, склонившись над пылающим лицом Джейса, Виктор заметил, как трепещут густые темные ресницы, и пробормотал:       — Я убью тебя, если ты сдохнешь, — и решение пришло само собой; но действовать нужно было быстро.       Вообще, он проворачивал подобное сотни раз — правда, обычно на операционном столе лежал либо неизвестный трудяга, либо он сам. Виктор без особо сожаления разбирает поломанную руку почти до каркаса, оставляя только несколько деталей в качестве противовеса; затачивает металлические пластины до хирургической остроты и прокаливает их в пламени; крутит жгуты, валики, плавит заклепки и мягкие сочленения, по памяти чертит несколько приблизительных схем человеческой голени, ориентируясь на себя любимого — проще, конечно, отрезать к ебене-фене, но Джейс ему всю плешь проест, когда очнется.       Если. Если очнется. Джанна, будь милосердна.       С первыми звездами Виктор полон и решимости, и пьяной дури — и начинает резать. Пламя костра неровное, стерильность дерьмовая, под рукой ни одного привычного инструмента, — да и вообще рабочая рука одна; Виктор, подпиливая крошащиеся кости, прижигая сосуды, сшивая порванные волокна мышц и вычищая густой смердящий гной, ругается каждые две минуты, параллельно пытаясь удержать брыкающегося Талиса на месте — Джейс воет, мечется, глухо стонет и невнятно молит о пощаде; у Виктора от звука его слабого голоса тянет сердце.       — Терпи, терпи, ты сильный, терпи, — как мантру повторяет Виктор, собирая осколки костей вокруг металлического прута; в какой-то момент ему приходится плеснуть пойлом прямо на открытое мясо, и Джейс надрывно, душераздирающе кричит — Виктор быстро оказывается рядом и зажимает ему рот, тревожно оглядываясь на вход в пещеру.       Тишина. Слава Джанне.       Потом он снова смотрит на Джейса и замирает: тот в сознании. Ну, или частично — глаза приоткрыты, по неожиданно юному лицу градом текут слезы, всхлипы срываются с пересохших губ:       — Мне больно, — шепчет он дрожащим голосом, — пожалуйста, мне больно. Не надо, прошу, мне больно, не делай мне больно, прошу…       — Сука! — Виктор хватает фляжку и вливает Джейсу в рот все, что в ней осталось. — Пей, блядь! Пей! И не смотри на меня так! Да я–       И он принимается собирать Талиса по кускам со всей скоростью, остервенением и тщательностью, на какую способен — его трясет от злости, адреналина и страха. Тварь, какая же Джейс тварь — притащил неизвестно куда, едва не выебал, довел до нервного срыва и отчаянно пытался сдохнуть у него на руках; так вот хер, хер ему, козлу, за щеку! Нет, Виктор так просто не сдастся — Джейс ему за все, падла, ответит, будет на коленях ползать, глотая пыль и сопли, будет кровью харкаться и под себя ссаться — и пусть, выблядок, только попробует не выжить!       Голень он и правда собирает в рекордные сроки, сплавляя плоть и металл; мобильность, конечно, сильно потеряна, но и черт ты с ней — главное остановить заражение. Джейс, моментально окосевший от выпивки, лежит подозрительно тихо, вперив невидящий взгляд в свод пещеры; Виктор обтирает его от пота и проверяет, не обмочился ли тот — но, кажется, лихорадка пожрала все жидкости в могучем теле.       Пол, стены, одежда и поклажа в кровище, жгуты и примочки в гнойных пятнах, на полу — лужи рвоты; Виктор, едва стоя на ногах, неуклюже сгребает весь свой инструмент в один угол. Он кое-как добирается до воды и жадно ее лакает, а потом мочит чистую тряпочку и кладет Джейсу на губы — Талис на влагу реагирует и прикрывает глаза, слабо посасывая ткань. Виктор криво ухмыляется: голова кружится, ноги трясутся, желудок опасно сжимается, и он, спотыкаясь, доходит до костра, стягивает с себя доспех и медленно, то и дело впадая в анабиоз, очищает его от ошметков мяса, жил и прочих разных жидкостей; потом снова идет проверять Джейса — тот все еще горит и кривится с зажмуренными веками, но дышит глубоко, ровно, чисто.       Джанна, лишь бы жар спал.       Виктор внезапно чувствует себя смертельно уставшим и жутко, жутко голодным; взгляд сам собой падает на всеми забытый шоколад. Он сжирает плитку в одно мгновение, чуть не подавившись от жадности, а потом на заплетающихся ногах тащится ко входу в пещеру — и, вдохнув холодный вечерний воздух и увидев полотно бесчисленных мерцающих звезд над головой, обблевывает носки собственных сапог, обессиленно сползая по стене; его трясет, горло стискивает спазмами, слезы пережитого ужаса водопадом текут по щекам.       Святые небеса. Лишь бы пронесло. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Помогите ему выжить. Сжальтесь. Прошу.       Виктор сидит на свежем воздухе больше часа, отвратительно медленно трезвея и борясь с приступами мигрени, когда понимает — червиный смрад стал ярче. Хватает пары шагов в темноту, чтобы напороться на комья слизи и будто бы обслюнявленные скалы — и по спине бежит холодок, потому что Виктора накрывает осознание: флобберы подобрались совсем близко. Нужно покинуть пещеру и искать новое укрытие; но где, если вся гряда кишит червями?       Он возвращается в пещеру и принимается бдеть; башка чугунная, от начинающейся ломки и перевозбуждения нещадно знобит, состояние вмазанное, как под крепкой дозой шиммера. Не боец он, вообще не боец — следовало бы поспать хоть часик, но, во-первых, выпивки совсем не осталось, а во-вторых, Виктор подскакивает от каждого вздоха Джейса: тот провалился в тревожный сон и ворочался, недовольно постанывая, однако, кажется, больше не собирался двинуть кони в ближайшее вот-прям-сейчас — и это внушало надежду.       Никогда еще Виктор так не надеялся на свое везение.       Ближе к полуночи он греет остатки бульона и спаивает их Джейсу — смутная надежда, что Талис очнется, тает, как рассветная дымка. В каком-то полусне Виктор сортирует вещи и выбрасывает те, которые тащить будет слишком тяжело; запасается самодельными бинтами и жгутами, переливает в свою опустевшую фляжку суп, набирает еще воды и трав, распихивает по карманам острые железяки, спички, проволоку; калибрует то, что осталось от руки — чуда, разумеется, не происходит — и всего на минутку прикрывает глаза, а когда его выбрасывает обратно в реальность, от холода он натурально стучит зубами — звезды холодно мерцают на высоком ночном небе.       Джейс в себя не приходит, пребывая в глубоком, мертвенно-покойном сне — только тени под глазами да восковая кожа выдают, что под этим безмятежным обликом все еще идет яростная борьба. Виктор проверяет его температуру и от души ругается, а потом, проглотив ком в горле, снова дает ему пригубить воды; укутывает Талиса в свой драный плащ и взваливает его огромную тушу на спину, на манер походного мешка примотав к собственному корпусу; последний раз обводит взглядом пещеру, коротко молится и навсегда покидает их прибежище, не оборачиваясь — хотя в приметы не верит уже очень, очень давно.       Всего сутки назад, примерно в этот же час, они с Джейсом перетаскивали вонючие липкие яйца и умудрялись параллельно выяснять отношения, слишком поглощенные собой и своими обидами, — а сейчас Виктор бежал, бежал, бежал, волоча на спине тело бывшего партнера, и даже подумать не смел об отдыхе — черви были повсюду.       Дорогу Виктор помнил очень плохо, ориентируясь на собственную чуйку и далекие звезды; он старался быть тихим и незаметным, старался не оставлять следов, но то и дело натыкался на смердящие червиные туши, с шипениям от них шарахаясь, то и дело оступался, пуская маленькую лавину камушков по крутым обрывам, то и дело напарывался на комья слизи, чешуйки брони и — единожды или дважды, но он чуть не зарыдал от ужаса — на кладки яиц; ему отовсюду мерещились чавканье, сопение и гудение, а потом ночь стала совсем темной и жуткой, и Виктор почти убедился, что окончательно потерялся — и вдруг настал рассвет.       Черви ожили и завозились, но они были далеко, в глубине горной гряды; впрочем, Виктор знал — за ними будет погоня. И потому он бежал дальше.       Он шел, шел, шел, без сил свалившись лишь тогда, когда солнце почти достигло вершины небосвода; он полежал минут десять, напоил бессознательного Джейса водой и супом, сменил повязку — сукровица и чуть гноя, но это ничего, — и побрел дальше. Ближе к вечеру черви его нагнали: Виктор их не видел, но слышал тухлый смрад и низкое, голодное чавканье, и просидел в колючих кустах почти час, напряжено вглядываясь в коварные сумерки, — а когда вылез, чуть не завопил: все вокруг было в мерцающей слизи, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказавшейся каким-то грибом.       И Виктор шел дальше, изредка позволяя себе привал — кормил и поил Джейса, промывал рану, менял повязку. Сам он не помнил, как начал разговаривать — поймал себя лишь тогда, когда быстрый и сбивчивый шепот вдруг показался чужеродным, и он закрутился на месте, пытаясь понять, откуда шел звук. Он не помнил, что говорил — у того ручья, где он промочил сапог, он точно рассказывал что-то о принципе работы клешни, а потом, к ночи, зачем-то рассуждал о своей покойной матери и кузине — других родственников он не знал. С первыми звездами он неудачно оступился и разбил колени, грузно рухнув на мелкие камни — но боль и кровь, как ни странно, были только с одной стороны. Он долго рассматривал свои ноги, не понимая, в чем дело, а потом вдруг осознал, что одна из конечностей у него металлическая; он расхохотался и хотел поделиться находкой с Джейсом, но тот упрямо не просыпался — и Виктор глубоко на него обиделся.       — Джей-си, Джей-со, Джей-са, — бормотал он, медленно и неуклюже разводя костер. — Ты плохой друг, Джейс. Почему ты молчишь?       Он сменил Талису повязку — швы покраснели и зашелушились, заживая — и произнес:       — У тебя теперь тоже ножка-хромоножка, — но Джейс и этой шутки не оценил, и Виктор, окончательно расстроившись, сдулся.       Он погрел бульон и поднес флягу к губам Джейса, как вдруг острый, тяжелый запах спирта волной ударил по ноздрям — Виктор подавился воздухом, жадно припал к посудине, маниакально пропихивая язык в горлышко, и вылакал бульон до конца, чуть не заплакав, когда даже крупицы алкоголя не попало на его губы — а потом стало жутко, жутко стыдно, ведь Джейс остался без обеда. Виктор стыдливо потупил глаза, вытер слезы и принялся бормотать какие-то извинения, осторожно пододвигая Талиса к костру — может, он и с голодным желудком не замерзнет, если будет лежать поближе.       А потом Виктор допускает ошибку: смотрит в глубину светлого пламени и проваливается куда-то в безвременье, не в силах схватить ускользающую мысль за хвост. Конечности тяжелеют, голова запрокидывается, из приоткрытого рта течет слюна, и Виктор сидит, сидит, сидит, пока над ухом кто-то отчетливо не произносит:       — Я умер из-за тебя.       Виктор подскакивает и судорожно озирается — голова пульсирует, тени танцуют, в нос бьет гнилостный смрад. Паника сжимает горло — черви, гребанные черви, они здесь! — но через пару минут тишины Виктор осознает, что у костра он один — ну, и безмолвный Талис в качестве дурной компании.       И тащит гнилью именно от Джейса.       Виктор падает на колени и лихорадочно сдирает с Джейса плащ; сердце в груди бьет в набат. Этого не может быть; он проверял всего пару часов назад; Джейс не мог начать разлагаться, он же еще даже не умер, он точно дышал, Виктор сам видел, как вздымалась его грудь и слышал, как его билось сердце — или ему только казалось? сколько, сколько он сидел у костра? который час? день, год? мог ли Джейс умереть еще в пещере, а Виктор, чокнувшись, переть его труп на себе из чувства стыда и отчаяния? или, может, они сдохли на пару, став кормом для червей?..       Виктор слепо шарит по корпусу Талиса, сотрясаясь в глухих рыданиях и перепугано что-то мямля, пока не понимает, что живой — единственной — рукой ощущает тепло чужой кожи.       — Мхмах! — он воет от облегчения, наваливается сверху и пристально пялится Джесу в лицо, отмечая слабое подрагивание ресниц, пульсацию вен и тихое, едва различимое дыхание, слетающее с пересушенных губ; Виктор громко всхлипывает и жарко целует Джейса во влажный лоб — ему хочется одновременно плакать, спать, пить и выблевать проклятый бульон обратно, лишь бы Талис с ним так не шутил.       И он — они — идут дальше.       Снова опускается ночь, горные пейзажи окончательно сменяются равнинными, появляются засеянные рожью поля, мелькают разрушенные постройки и коммуникации — но Виктор ничего этого не замечает, полностью уйдя в простую арифметику: одна, вторая, одна, вторая, левой, правой, левой…. В какой-то момент идти становится проще — он выходит на относительно хорошую дорогу — но Виктору кажется, что это ловушка: стоит ему на мгновение остановиться и перевести дух, как вкрадчивый баритон мурлычет на ушко:       — Тик-так, тик-так, — и Виктор снова несется вперед, понимая, что это сама Смерть отсчитывает отведенные Джейсу минуты — и ему надо шагать, ему нельзя, нельзя проебаться, и мир вокруг гудит и качается, и идти прямо так тяжело, и хочется спать, и с губ течет что-то горькое, и мало воздуха, тик-так, тик-так…       Впереди, раскинув огромные пупырчатые лапы, вальяжно развалилась огромная золотая черепаха — и ему надо туда. Он пытается двигаться ровно, но его постоянно заносит то в один бок, то в другой; он не помнит, сколько выпил, но, кажется, это была самая крепкая бурда в его жизни — где вверх, где низ, где хоть что-нибудь…       — Стоять!       Они выпрыгивают из кустов так внезапно, что Виктор спотыкается на ровном месте; тратит больше минуты, чтоб удержать себя на ногах. Их двое: с виду тростинка и бревнышко, но, приглядевшись, Виктор понимает, что это, скорее, насекомые — тоненький палочник и массивный жук-носорог.       Синенький палочник и жук-носорог с белыми пятнашками. Отлично.       Виктор любит насекомых.       — Куда идешь?! Кто ты?!       Виктор понимает, что обращаются к нему, но никак не может вспомнить, как собирать звуки в слова; он неуклюже тычет рукой в сторону золотой черепахи и что-то негромко мямлит, чем, кажется, злит жука-носорога еще больше:       — В Верхнем Городе пропускной режим, ты что, не в курсе?! Ты из Ноксуса?! Отвечай!       Он злится, ругается и светит фонариком в лицо, и Виктор недовольно кривится, неуклюже пытаясь прикрыться ладонью; ему почти удается выдавить из себя хоть что-то вразумительное, как синенький палочник вдруг вскидывается и беспокойно ерзает:       — Экко, — голос у него высокий, взволнованный и нервный, с тихой хрипотцой на нижних нотах, — ты посмотри: на нем, кажется, броня. Мать твою, — палочник, судя по всему, совсем еще молоденькая девочка. — Экко, по-моему, это Механический Вестник.       Виктор пытается кивнуть, но фонарик продолжает светить в глаза, и он жмурится, трясет башкой и невольно пятится; жук-носорог — Экко — недоверчиво переспрашивает:       — Что? Этот? Ты уверена?       — Да откуда я знаю, я его без маски никогда не видела! — девочка-палочник подходит поближе; у нее синие-синие глаза. — Виктор? Это ты?       Виктор. Да, да — Он Виктор. В голове словно лопается огромный мыльный пузырь — он долго, устало выдыхает и хрипло давит:       — В город пустите, — и взволнованные подростки переглядываются и тут же взрываются воплями; Экко неверяще трясет головой и бормочет:       — Живой! Мать твою за ногу, живой! Где коммуникатор?! — он мечется взад-вперед по дороге, обнаруживая целую палатку в ближайших кустах. — Свяжите со Штабом, немедленно! Это пятый пост, пятый пост! Тут Вестник! Он жив!       — Отжарить меня валетом, что с вами произошло? Вас сверху «птичками» сутки искали, и все без толку: нашли только шмотки да какие-то кровавые лужи…  — Девушка оглядывает его с головы до ног и вдруг замирает, испуганно распахнув глаза: — Это… Защитник?       Виктор слабо ведет плечом; девушка продолжает таращить свои васильковые глазенки:       — Ты… не бросил его там? Забрал тело?       — Какое… тело? — Виктор качает головой и пытается сфокусировать взгляд; его шатает. — Это Джейс.       Экко моментально оказывается рядом — его потряхивает: — Он жив?! — и тянет свои ручонки к Талису, но Виктор, отшатнувшись, вслепую отмахивается зажатым в кулаке металлическим осколком; предупреждает:       — Ца-ца-ца, — но его тут же покачивает так, что он едва не оказывается в грязи — Экко быстро подставляет свое плечо и удерживает его на ногах.       — Виктор, — девушка тоже осторожно подходит ближе и примирительно вскидывает руки: ее хитрое лицо кажется подозрительно знакомым. — Мы не враги. Дай нам его осмотреть, прошу. Доверься. Мы вызовем помощь, обещаю.       Виктор медлит, щурясь — пытается разглядеть ее получше; Экко тем временем ловко отвязывает Джейса от его спины. Через пару минут он вопит:       — Дышит! Ебать меня кочергой, дышит! — и он бросается к коммуникатору. — Пятый пост — Штабу! Здесь Вестник и Защитник! Пришлите помощь и медицинскую бригаду, немедленно! Это не ложная тревога, мать вашу!!! Живее!!!       Виктора, у которого без веса Джейса сместился центр тяжести, безостановочно мотыляет по дороге, пока он не опирается рукой на какой-то шершавый ствол; синеокая девушка скоро встает рядом и придерживает его под лопаткой, но колени Виктора трясутся и предательски подгибаются — и он наваливается на нее всем весом, уткнувшись носом в шею.       — Воу, легче, старичок!       Виктор попытался отстраниться. Вдохнул ее аромат. Сглотнул слюну. Кое-как выпрямился.       — Этот, — прохрипел он, грубо ткнув ее шею. — Флакон. Сюда гони.       Девушка нахмурилась, но сунула руку в карман штанов и извлекла крошечный пузырек на 5 миллилитров; недоверчиво протянула его Виктору:       — А на кой хер… — Виктор жадно сорвал зубами крышку и одним глотком опрокинул духи в себя, собирая языком все до последней капли; мученически застонал, когда парфюмированный спирт обжег губы. — О Джанна. Нихера ж себе. Ладно, предположим. Полегчало?       Виктор, тяжело дыша, громко икнул.       — Еще есть?       — Извини, братец, мы тут за ЗОЖ, — девушка ловко отобрала флакончик и ненавязчиво прислонила самого Виктора к дереву. — К тому же, я б не разгонялась: Кейтлин с тебя до рассвета не слезет. А что, трубы горят?       Виктор с трудом сфокусировал на ней взгляд и выдохнул:       — Да, Джинкс, — он наконец-то ее узнал; Паудер улыбнулась:       — С возвращением, Вестник.       Через пару минут послышался дробный стук копыт, и экипаж, запряженный шестью взмыленными лошадьми, вылетел из темноты подобно ракете; парамедики спрыгивали с него аж на ходу и бегом неслись навстречу — Экко перехватил одного, указал на Джейса, и они гурьбой окружили распростертого на земле Талиса. Забулькали какие-то пакеты, зашуршали блистеры, заурчала кислородная система — врачи загомонили, засуетились, а потом Джейса оперативно погрузили на носилки и унесли в экипаж, и через пару минут делегация исчезла в темноте — Виктор едва успел прошептать невнятное «пока-пока».       Отчего-то стало холодно, неприятно; захотелось заплакать. Паудер внимательно на него взглянула и скомандовала:       — Этот едет с нами, — и только сейчас Виктор заметил, что невдалеке остановилась еще одна неприметная бричка, из которой — на смену Экко и Джинкс, очевидно — вылезала парочка миротворцев.       Виктор помотал головой:       — Я не хочу, — но Паудер вдруг сказала:       — Думаю, в кабинете Главнокомандующей найдется, чем промочить горло, — и Виктор, подумав, деловито кивнул: аргумент.       Экко помог ему залезть на сиденье — он нравился Виктору все больше и больше — а потом, видимо, он слегка выпал из реальности, потому что в следующий миг яркие огни гудящего от возбуждения Штаба едва не выжгли Виктору глаза — он нахмурился, не понимая, как они успели преодолеть такое расстояние за пару секунд. И почти мгновенно — от гомона, света и сладкого столичного воздуха — его скрутило в приступе мигрени так, что бойко застучали зубы, брызнули слезы, а из носа потекло что-то горячее — и, судя по ругани Паудер, довольно обильно.       Экко придерживал его за локоть, когда они вошли внутрь — кто-то громко фыркнул, кто-то заплакал, кто-то скривился и отвернулся, пряча глаза. Виктор послушно следовал за провожатыми — пол под ногами опасно кренился, башка пульсировала, склеры высохли до рези. Его завели в просторный кабинет и усадили на стул — Виктор благодарно что-то промычал, прикидывая, как бы сползти на пол и утечь куда-нибудь в холодный и тихий подвал, как вдруг осознал — это обитель Кирамман.       Он в Штабе. В Пилтовере. Дома.       Виктор пораженно уставился на дубовый гарнитур — у его мозга, кажется, открылось второе дыхание, и потому мир снова стал четким и понятным. Он с трудом поднялся на ноги и сделал пару кривых шагов; совершенно случайно напоролся взглядом на собственное отражение в напольном зеркале — и захихикал, скаля острые зубы.       Какой, мать его, ужас. Он словно из Преисподней вылез. Понятно, почему люди шарахались.       Грязный, в ошметках слизи, земли, рвоты и крови — видимо, херово оттер броню. Покоцанный и погрызенный, без одной руки, с запавшими безумными глазами и синяками в пол-лица — спасибо Джейсу Талису. Волосы масляной паклей торчат во все стороны, из глаз, ушей, ноздрей и рта сочится — мироточит! — черная смазка; а еще Виктор готов об заклад биться, что воняет хуже сточных ям — кажется, туалетом он в последние пару дней пользовался… ну, небрежно.       Ему становится смешно и легко — он в голос ржет, ероша грязные волосы. Небо. Вот это да. Вот это дерьмо.       Взгляд его, доселе несколько плавающий, вдруг цепляется за бутылку чего-то в элегантном шифоньере — и Виктор мгновенно оказывается рядом. Сердце сбивается с ритма, рот наполняется слюной; дверца заперта, но Виктору уже плевать — он быстро бьет кулаком по стеклу и, игнорируя боль и звон осколков, просовывает руку вглубь и вытаскивает бутыль на свет божий; вцепляется зубами в сургуч, выдавливает пробку, окольцовывает губами горлышко и делает жадный, долгожданный глоток — и внутри все взрывается.       Боги. Джанна. Наконец-то. Еще, еще, еще — это вино, вино, вино!..       Из коридора слышаться шаги и громкие, истеричные крики:       — Ты говорила, что все проверила! Что не обнаружено никаких следов! — визжит, определенно, Кейт. — Я думала, мы потеряли их! Я оплакивала их! Да я…       — Ну прости, прости, прости меня, — канючит ей в ответ незнакомый голос. — Прости, золотце, я просто…       — Виктор! — Кейтлин в легком ночном халате фурией влетает в кабинет и бросается к нему на шею, всхлипывая. — Слава Богам! Джанна, я думала, вы погибли!       Она обвивает его своими крепкими, красивыми руками, и прячет лицо в его плече; Виктор кривится и пытается ее отпихнуть, потому что из-за Кейт ему не добраться до вина — но та сама, утирая слезы, отступает.       — Что с вами, ради всего святого, произошло? — и Виктор, прислонившись спиной к разбитой дверце шкафа, недовольно хмыкает; смеряет презрительным взглядом спутниц Кирамман.       Кудрявая девица с противной рожей избалованной фифы ему незнакома, а вот старая-добрая Вай в пижамных штанах, что хмурится и бросает на фифочку опасные взгляды, вызывает вспышку радости — а потому, сделав еще пару глотков, Виктор снисходит до ответа и невнятно бормочет:       — Черви, — в голове начинает шуметь; быстро, ха — вот что значит воздержание. — Мерзкие, поганые черви. И Талис.       Вино плещется на дне, и такое положение дел Виктора совершенно не устраивает — он заглядывает в шифоньер и разочарованно стонет, кося глазами через плечо:       — Еще есть?       — Тебя показали врачу? — Кейт взволнованно топчется на месте, игнорируя его вопрос. — Может, хочешь прилечь? Нужны какие-то инструменты или лекарства?  Как… как тебе помочь, Виктор?       Виктор раздраженно скалится и делает нетвердый шаг, угрожающе над Кейт нависая:       — Бухло, — хрипит он, — сказал же. Дай мне бухла, и я свалю из этой богадельни.       — Но, прости, в таком состоянии…       — Не зли меня, — рычит Виктор и поднимает взгляд на Вай, ожидая, что та бросится на защиту своей зазнобы — но та стоит на месте, потупив взгляд. — Не смей. Это все твоя вина. Твоя — и этого уебка Талиса. И ты, Кейт, это знаешь.       Кейтлин молчит, кусая губы — в глазах — глазу — ее опять стоят слезы. Фифочка, надувшись, возмущенно вертит башкой, явно собираясь что-то вякнуть, и Виктор решает про себя — если она хоть пискнет, он порвет ее к ебени-матери.       Ну давай. Давай. Питюкни что-нибудь — и тебе хана. Давай, падла — открывай рот.       Однако вперед выходит Вай. Протягивает ему фляжку со своего бедра. Глаз не поднимает.       — Уходи, — глухо просит она, — тебе надо отдохнуть и прийти в себя. Мы вернёмся к этому разговору, когда все станет ясно и все… все закончится. А теперь иди — и не наделай глупостей, Виктор. Прошу.       Виктор с секунду размышляет, а потом принимает фляжку и делает глоток — коньяк с мягкой медовой ноткой дерет горло. Он кривит губы, но не спорит — мир пляшет перед глазами, тяжелая башка заваливается на грудь, колени подкашиваются. Пошатываясь, он шагает к черному выходу — на мгновение ему кажется, что в коридоре жадно хлюпают черви, но все тут же проходит, — и с большим трудом произносит:       — Защитник должен… быть, — и, не оборачиваясь, покидает Штаб.       На улице голова начинает кружиться немилосердно — но Виктор, упрямо нахмурившись, все равно наседает на коньяк. Не думать. Не видеть. Не слышать. Он медленно, шатаясь и спотыкаясь, ползет в Нижний Город и ему крайне, крайне паршиво, холодно и больно — а когда мимо проносится дорогущий экипаж со знакомым гербом, резко тормозит, сдает назад и распахивает свою изящную дверцу, Виктору хочется лечь башкой под огромное колесо и хорошенько переехать самого себя, чтоб голова лопнула, как переспевший арбуз, — перед глазами все плывет и троится, но это лицо — красивое, аристократичное лицо, — он узнает где угодно.       Совсем как–       — Мадам, — срывается с губ хриплым невнятным «ммм»; госпожа Талис аккуратно спускается к нему прямо в грязь.       — Здравствуй, Виктор, — она чуть постарела: новые морщинки у глаз, ниточки седины в волосах, заметно севший голос. — Как вижу, жизнь не была к тебе милосердна, мальчик мой. Виктор громко крякает и пошатывается:       — Да… что вы?! А кто, блять... — но ее тонкая, холеная ладонь ложится к нему на щеку, и она заглядывает в его глаза тепло, нежно, приветливо; Виктор теряет дар речи, пораженный неожиданной лаской.       Как же они– совсем как–       — Мне сказали, что ты спас моего сына, Виктор, — тихо произносит госпожа Талис, — спасибо тебе, дорогой.       Виктор мычит что-то невнятное и трясет головой:       — Я всего… всего лишь вернул долг, — бормочет он, отстраняясь. — Это ведь вы тогда… меня… к Мосту…       — Но тебе следует хорошенько отдохнуть, золотко, — мягко перебивает его госпожа Талис и подталкивает к экипажу. — Поедем же. Ванна, бокал теплого молока, нагретая постель…       Виктор отшатывается, как пнутый поддых кот, и шипит:       — Не трогайте меня! — глаза щиплет, в горле стоит ком. — Отъебитесь! Я не– Я больше не–       Он разворачивается на пятках и шагает прочь, выкрикивая в темноту:       — Я вернул долг! Вернул! Отпустите же меня! — и, кажется, эта вспышка отнимает последние силы — через пару кварталов он залпом осушает фляжку, садится там, где стоит, и понимает — больше не встанет.       Мир качается и кружится, тело грузное, вонючее и неловкое, из глаз текут слезы, из носа и рта — горькие, черные слюни и сопли; он плавает то в горячем, то в холодном океане, хватает ртом воздух, давится рыданиями и спазмами, не может вспомнить ни куда шел, ни зачем — от кого?.. — бежал — но ему больно, больно, больно, ему опять сделали больно, все по кругу, все по кругу…       Его берут за локоть, поднимают на ноги и уговаривают:       — Идем, ну же, идем, — и Виктор успевает заметить острый профиль и один-единственный глаз, обеспокоенно шарящий по его лицу, — и ему так плохо, так паршиво и мерзко, что он позволяет Силко себя куда-то конвоировать.       Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. .