always and forever

Нэнси всё утро провела среди блеска камер, шелеста блокнотов и оживлённых дебатов таких же, как она, будущих журналистов, приехавших в Нью-Йорк, чтобы принять участие в конкурсе. Об этой поездке Нэнси мечтала ещё во времена учебы в выпускном классе! Об этой поездке Нэнси мечтала ещё со времён выпускного класса Ведь это престижное мероприятие открывало возможность встретиться с редакторами крупных изданий, представить свои материалы и получить профессиональную, конструктивную критику. Нэнси должна была думать о своём выступлении, о том, насколько уверенно прозвучит её голос в зале, полном амбиций. Но каждый раз, когда она ловила себя на том, что снова перечитывает программу или выравнивает листы с заметками, мысли неизбежно возвращались к одному дорогому человеку. Выступления, мастер-классы, круглые столы — всё это заполняло её дни до последней минуты. Но стоило появиться просвету в расписании, как планы мгновенно менялись. Вместо прогулок по музеям или захода в книжный на Пятой авеню, желание увидеть Джонатана нарастало с каждой секундой. Может быть, потому что в этом шумном мегаполисе он оставался единственным по-настоящему родным человеком — тем, кто всегда поддерживал её и верил в её мечты. С того момента, как самолёт коснулся земли, она гадала, как он отреагирует на её визит. Будет ли искренне рад? Удивлён? Немного растерян? Или, наоборот, попытается скрыть эмоции, как это бывало, когда он не знал, что сказать? Нэнси представляла его лицо: глаза, слегка расширившиеся от неожиданности; застенчивую улыбку, которая появлялась, когда он старался казаться спокойным; руки, которые он привычно скрещивал за спиной, когда нервничал. Нэнси слишком долго прокручивала в голове все возможные варианты, будто готовилась к встрече с Джонатаном не меньше, чем к своему конкурсному выступлению. Впрочем, оно пролетело незаметно. Как только настал звездный час Уилер, и она вышла на сцену, уверенно демонстрируя свою статью про влияние больших торговых центров на привычный уклад жизни горожан. Да-да, источником вдохновения послужил случай, произошедший в Хоукинсе. Судьи в общем-то восприняли тему весьма положительно, отметив, что Нэнси умела находить нестандартные сюжеты. А теперь она спешила к общежитию, где жил Джонатан. Она намеренно не предупредила его — хотела сделать сюрприз и надеялась, что Байерс окажется дома. Через двадцать пять минут Нэнси стояла перед дверью, сжимая в руках стаканчик с кофе — будто он мог хоть как-то успокоить волнение, пробиравшее до кончиков пальцев. За окнами Нью-Йорк гудел, как огромный механизм. Этот город казался бесконечным, тяжёлым от суеты и спешки. Но именно здесь она почувствовала странный, почти подростковый трепет — будто вернулась в Хоукинс на свой первый школьный бал. Она настойчиво постучала — и дверь открылась почти сразу. Джонатан стоял босиком, в футболке, с той самой застенчивой улыбкой, что когда-то выбила у неё почву из-под ног. — Ты приехала, — вместо слов приветсвия произнёс он, будто всё ещё не до конца веря в удачу. Обстоятельства сложились почти чудесным образом: сосед Джонатана уехал на несколько дней к девушке, и теперь крошечная комната принадлежала только им двоим. Нэнси шагнула внутрь — и сердце сделало резкий прыжок. То ли от волнения, то ли от странного, щемящего ощущения, что она вошла в пространство, которое он создал для себя, пока она была далеко. Комната не отличалась большими размерами, но в его части — в каждом сантиметре — угадывался Джонатан. На стене висела доска с фотографиями: честные, живые кадры, которые он умел ловить лучше других. Чёрно-белые лица незнакомцев на улицах Нью-Йорка, запотевшие окна метро, отражения неона в мокром асфальте — всё это напоминало маленький музей человечности посреди унылых стен общежития. На тумбочке стояли книги: учебники по медиа, пара классических произведений, а между ними — стопка журналов «National Geographic», которую он, по его словам, купил на распродаже. Подоконник был заставлен маленькими горшками с растениями. Парочка явно переживала нелёгкие времена, но один, упрямо тянущийся к свету, выглядел бодро и смешно. Нэнси провела пальцами по краю его стола, ощупывая аккуратные стопки заметок, старую плёнку, оставленную на открытой странице блокнота. Всё вокруг дышало Джонатаном: его внимательностью, страстью к деталям, упорством и целеустремлённостью. Она оглянулась — и встретилась с его взглядом. Он смотрел на неё так же искренне и слегка взволнованно, как когда-то в школьной фотолаборатории. Джонатан чувствовал, что Нэнси приедет. Может быть, это была интуиция, отточенная долгими месяцами, когда он учился читать её между строк — в коротких сообщениях, паузах в голосе, недоговорённостях. Или сказывалась сильная потребность увидеть её именно сейчас, когда Нью-Йорк казался особенно холодным и равнодушным. Но уже несколько дней подряд он просыпался с ощущением, будто что-то вот-вот изменится. И когда Нэнси написала — да-да, теперь, помимо звонков, они начали отправлять друг другу письма, как в старые времена (она сочла эту идею невероятно романтичной), — что участвует в престижном конкурсе молодых журналистов и будет в городе, он лишь крепче сжал ручку, пытаясь удержать бурю эмоций, поднявшуюся внутри. Он был невероятно горд! Нэнси делала то, о чём мечтала ещё в школе, и успех явно шёл за ней по пятам. Джонатан знал, сколько сил и упорства она вкладывала в каждый текст, как горели её глаза, когда она рассказывала о новом расследовании или о статье, которую ещё нужно было чуть подправить. И ему захотелось подарить ей что-то, что передало бы всё то, что словами он не всегда мог выразить. Поэтому Джонатан сделал то, что всегда помогало ему, когда чувства становились слишком громкими: обратился за помощью к музыке. Несколько вечеров подряд он просматривал плейлисты, перебирал старые кассеты, слушал снова и снова треки, пытаясь понять, какие из них звучат так же, как его любовь к Нэнси. Ведь музыка умела говорить — честно, точно, без неловкой паузы между фразами. Он выбрал песни, которые напоминали ему их трогательный роман: немного меланхоличные гитарные партии, которые отзывались в долгих ночных разговорах; несколько более дерзких треков — тех, что кричали, какой Нэнси была, когда спорила и отстаивала свое мнение; и одна нежная композиция, от которой сжималось горло, потому что она звучала почти как признание в любви. Джонатан записывал этот микстейп, глядя в пустую комнату и представляя, как Нэнси войдёт, как аккуратно возьмёт кассету в руки, как наклонит голову, сдерживая улыбку. Пальцы слегка дрожали, когда он выводил на коробочке её имя — простым, аккуратным почерком. Больше он не оставил ни строчки. Пусть музыка говорит за него. Когда он наконец услышал её шаги в коридоре и понял, что она действительно пришла, кассета уже лежала на краю стола. Джонатан внешне оставался спокойным, но сердце бешено колотилось в груди — почти в такт той самой композиции, с которой начиналась запись. Нэнси рассказывала о конкурсе почти без остановки. Все потому что, стоило ей увидеть Джонатана, все напряжение последних дней растворилось, а ещё она сильно соскучила по их общению. Письма и разговоры по телефону всё-таки не шли ни в какое сравнение с личной встречей. Нэнси делилась забавными моментами с мастер-классов, обсуждала выступления других участников, говорила о редакторе одного крупного журнала, который похвалил её аналитический материал. Джонатан слушал так внимательно, словно ловил каждое слово, чтобы потом хранить его в памяти. Он задавал уточняющие вопросы, интересовался её выводами, смеялся, когда она пересказывала что-то ироничное и передразнивала тех дураков, которые вели себя как настоящие женоненавистники. И всё это время в его глазах сияла гордость — от неё по телу Нэнси разливалось тепло. Но чем дольше они болтали, тем отчётливее она замечала: в его поведении было что-то необычное. Незаметные паузы, короткие взгляды на стол, где лежала маленькая коробочка. Джонатана выдавало лёгкое напряжение в плечах — будто он носил в себе секрет, о котором вот-вот собирался рассказать. Нэнси хитро прищурилась. Она знала его слишком хорошо, чтобы не догадаться об очевидном. — Ты что-то скрываешь, Джонатан Байерс! — наконец заявтла она, сложив руки на груди. — И не смотри так невинно. Я все вижу! Джонатан отвёл взгляд, но уголки губ приподнялись. Его почти улыбка свидетельствовала о капитуляции. Он придвинулся ближе, положил ладони Нэнси на плечи и наклонился, касаясь губами её лба. Это был запрещённый приём! Нечестно! У Нэнси сразу путались все мысли, когда Джонатан прикасался к ней так нежно. Этот поцелуй был таким тёплым и домашним, что на секунду она забыла, зачем вообще хотела что-то выведывать у своего парня. — Дай мне минутку, — попросил Джонатан, — просто… чуть-чуть терпения, хорошо? Нэнси приподняла бровь, молча давая понять, что терпение не входит в список её выдающихся качеств. Впрочем, он и без того знал об этом лучше других. Джонатан вздохнул с тем знакомым смешком, который выдавал его поражение. Он направился к столу, взял коробочку и вернулся к ней, держа её бережно, будто внутри лежало что-то хрупкое и важное. — Это… для тебя, Нэнси, — Джонатан протянул свой подарок. Когда Нэнси открыла коробочку и увидела кассету, аккуратно подписанную его рукой, она на мгновение потеряла дар речи.. Микстейп. Настоящий микстейп — записанный им, собранный из песен, которые, как она сразу поняла, что-то для него значали. Вернее, не для него, а для них. Явно что-то о чувствах, о которых Джонатан, разумеется, говорил с ней. Но в то же время Нэнси понимала, что музыка всегда приходила ему на выручку. Уилер провела пальцем по надписи на коробочке. Ох, Джонатан! Он такой потрясающий! — Джонатан… — её голос дрогнул, прежде чем она смогла выдавить хоть слово. Это подарок стал признанием, которое он сделал так, как умел: лишённое пафоса, искреннее и явно с отменным музыкальным вкусом. — Это… невероятно! — глаза Нэнси светились счастьем, и Джонатан понял, что готов влюбляться в нее с каждым разом ещё сильнее. — Готова послушать? — Джонатан улыбнулся. Нэнси кивнула и аккуратно вставила кассету в плеер, стоявший на полке. С этим устройством было связано столько историй. Джонатан часто его чинил и отказывался покупать новый. Когда заиграла первая песня, резкая, узнаваемая нота синт-попа ворвалась в комнату. «Take On Me» — лёгкость и дерзость в одном флаконе, умноженные на романтику. Нэнси улыбнулась — той самой улыбкой, которую дарила только ему. Музыка словно перенесла её в прошлое, в те дни, когда всё было гораздо мрачнее, чем сейчас. Когда исчезновение Барб оставило в сердце рану, которая не заживала, а поиски Уилла превратили обычную школьную жизнь в бесконечный кошмар. Она вспомнила их ночные разговоры, опасную прогулку в лесу, как они перебирали улики и фотографии, пытаясь понять хоть что-то. Вспомнила, как Джонатан держал фонарик чуть дрожащей рукой, а она шла рядом, сжимая губы, чтобы не показать страха. Тогда всё было слишком серьёзно и тяжело — но именно среди этого страха они впервые нашли друг друга. Обрели ту связь, которая потом превратилась в нечто гораздо большее. Джонатан хотел, чтобы она дала ему шанс, а Нэнси, пусть и не сразу, но разобралась в собственных чувствах. Песня будто вытаскивала памятные события на поверхность. И вдруг Джонатан сделал шаг к ней. Его ладонь уверенно легла на её талию. — Потанцуем? — чуть хрипло спросил он. — Джонатан… ты же не любишь танцевать. — Нэнси выкинула брови вверх. В её голосе прозвучала лёгкая ирония. Она уже знала ответ, но всё равно не могла удержаться от поддразнивания. Джонатан усмехнулся, но взгляд не отвёл. — Знаю. — Он наклонился так близко, что она почувствовала его дыхание на своей щекк. — Но ради тебя, Нэнси Уилер, я всегда могу сделать исключение. Слова прозвучали просто. Без лишнего пафоса. Но из-за них сердце Нэнси затрепетало. Она положила руку ему на плечо, и они начали двигаться. Медленно и чуть неуклюже, потому комната была небольшой, а музыка — слишком быстрой для такого танца, но им было совершенно всё равно. Нэнси закрыла глаза и прижалась щекой к груди Джонатана, слушая не только музыку, но и биение его сердца, а Джонатан бережно обнимал ее. В этот момент казалось, что весь шум Нью-Йорка исчез, растворился за тонкими стенами общежития, уступив место только им двоим. Они кружились, полностью окунувшись в мир собственных чувств, сотканный из нежности, благодарности и любви, которую они демонстрировала не только словами, но и прикосновениями. И, возможно, именно поэтому все казалось таким идеальным — простым, искренним и настоящим, как всё, что было между ними.