Выжженная гавань

Напряжение, которое сковало всё тело и мысли было невыносимым. Ястребу стало душно в просторном помещении, наполненном злодеями и героями, которые всей душой горели идеей Фронта Освобождения. Завтра. Уже завтра всё решится. Завтра схлестнутся две стороны и затопят своей взаимной ненавистью город. Ястреб, который был в самом эпицентре не хотел даже думать о том, что случиться через какие-то несчастные часы томительного ожидания, скрутившего живот. Он старался абстрагироваться от навязчивых мыслей, концентрируясь на воодушевляющей речи Шигараки Томуры, но взгляд сам собой смещался с лидера Фронта на Даби. Даби. Он стоял, возвышаясь над собравшимися, и держал руки в карманах. Его лицо, изуродованное шрамами, выражало безразличие к происходящему. Даби всем своим видом источал невозмутимость, в то время как Ястреб чувствовал дрожь собственного тела, тщательно скрываемую за натянутой улыбкой и наигранной весёлостью. Это было даже смешно. Ястреб был смешон. Смешон своей слабостью. Герой номер два боялся завтрашнего дня, ведь пути назад уже не было, он собственноручно уничтожил его, когда в последний раз доложил Комиссии о планах злодеев и получил в ответ «Отличная работа, Крылатый герой Ястреб». Герой. От этой мысли захотелось рассмеяться. Если всё, что он сделал можно считать геройским поступком, то Даби и все собравшиеся здесь были правы — геройское сообщество прогнило. Прогнило настолько, что Ястреб невольно почувствовал отвращение к самому себе и к горлу подкатил тошнотворным ком горечи. Нельзя сомневаться. Не сейчас. Не тогда, когда всё практически подошло к своему финалу. Но Ястреб не мог. Его съедали сомнения о правильности происходящего, ведь за все те месяцы, что он работал под прикрытием, он со многими успел познакомиться и все они были неплохими людьми. Просто все они настолько отчаялись и потеряли веру в героев, что не видели другого выхода, кроме как поставить на кон свои жизни. А ведь Ястреб тоже мог оказаться на их месте. Эта мысль ударила его словно ток, прошедший через каждую клеточку тела. Если бы не Старатель, он мог стоять сейчас здесь не как двойной агент, а как непосредственный участник. Даже смешно, что полезность собственной причуды и удачное стечение обстоятельств так сильно повлияли на его судьбу, и теперь он стоял по другую сторону и смел думать о правосудии, размышлять о добре и зле, когда сам был ничуть не лучше. Ему хотелось выть в голос, но вместо этого, Ястреб стоял и улыбался милой девушке. — Так здорово, что Вы с нами, Ястреб-сан! Мне даже спокойнее от осознания, что Вы будете прикрывать наши спины! Ястреб внутренне содрогнулся. Прикрывать спины. Эта слепая вера задела за живое. Завтра он собирался беспощадно вонзить в их спины свои перья и окрасить руки чужой кровью. Кровью тех, кто просто хотел справедливости и не смог найти её, выброшенные за борт жестокого мира, где всё решали твои способности, родословная и связи. От собственной двуличности хотелось тереть кожу до красных пятен, чтобы хоть немного отмыться от паршивого ощущения неправильности происходящего. Что он здесь делает? Почему? Ястребу казалось, что он с каждой секундой, проведённой в подземном помещении, медленно сходит с ума. Такое ненужное самокопание съедает изнутри. Ястреб успокаивает себя — это всё от нервов, завтра всё закончиться. Завтра можно будет снять маску и снова стать самим собой. Если к тому моменту настоящий ещё будет жив под той толщей лжи и лицемерия, за которыми приходилось прятаться. Их диалог, половину из которого Ястреб пропустил мимо ушей, прервал подошедший Даби. Казалось, его не тревожила завтрашняя битва и обязательные жертвы. За всё время их общения, Даби словно нарочно старался казаться безучастным и непробиваемым, отшучивался и переводил темы. Возможно, именно поэтому Ястреб так к нему тянулся — тот мнимый островок спокойствия, создаваемый Даби, словно отгораживал от суровой реальности и давал время на передышку. — Нам пора, — негромко сказал Даби. Ястреб спешно извинился и последовал за злодеем, чувствуя, как сердце стало неистово трепыхаться в грудной клетке. Осознание стало накрывать с головой — это был последний день, когда они с Даби могли идти вот так, плечом к плечу, когда Ястреб имел право к нему прикоснуться. Ему стало горько от собственных мыслей и на секунду золотые глаза заслезились, но Ястреб быстро проморгался и ссутулился, позволяя себе вольность — на плечи давил груз неподъёмной ответственности, лжи и вины, а крылья сейчас тянули вниз, словно путы, не дающие ощутить чувство лёгкости и свободы. Когда они переступили порог комнаты Даби, а дверь была надёжно закрыта на замок, с Ястреба спала маска натянутой весёлости и безмятежности, которую он с усилием держал перед остальными. Почему-то наедине с Даби хотелось быть искренним в своих чувствах и эмоциях — своего рода негласное правило для обоих. — Паршиво выглядишь, птичка. — заметил Даби, скидывая небрежно ботинки на пол, а плащ на кресло и падая на не заправленную кровать. — Спасибо, — невесело отозвался Ястреб и чувство неловкости сковало его. Он не имел права находиться здесь. Он не должен здесь быть, в этой комнате, пропахшей запахом жжённого дерева и сигарет. Но вот он, собственной персоной, сейчас стоит на пороге и нервно переминается с ноги на ногу. Даби сел на кровать и скептично выгнул бровь: на его памяти это был первый раз, когда он видел волнующегося Ястреба. — Завтра всё закончиться. — тяжело выдохнул герой, зарывшись пальцами и в без того растрёпанные волосы. Оба понимали, что эта фраза значила гораздо больше. Закончится не только противостояние героев и злодеев, но и их странная связь, которая не должна была существовать не под каким предлогом. Они позволили себе слабину, а теперь расплата маячила совсем близко, дышала в затылок и обещала стать лавиной, способной похоронить заживо всё, что могло попасться на её пути. Ястребу так отчаянно хотелось оттянуть этот момент, позволить себе передышку и набраться сил, чтобы выстоять и не сломаться, но жизнь слишком не справедлива по отношению к обоим. Даби, который внешне оставался невозмутимым, внутри сгорал от собственных чувств. Он не должен был подпускать к себе Ястреба настолько близко, не должен был привязываться, не должен был сейчас чувствовать, как глубоко внутри что-то обрывается, и пустота заполняет всё нутро. Это оказалось больнее, чем заживо гореть. Невыносимее, чем собирать своё тело по частям. Но их история подходила к концу. К пропасти, которая ждала своего часа, чтобы принять их в свои обжигающе ледяные объятия. Ястреб посмотрел в яркие бирюзовые глаза, в которых горел бушующий пожар, и в голове в одночасье стало пусто, словно неудержимый синий огонь испепелил все сомнения, тревоги и вину, терзавшие разум. На душе стало так спокойно и легко, что Ястреб невольно подумал, искренне улыбнувшись — не широко, измученно, со всей нежностью, на которую был только способен — «как же это глупо». Глупо переживать о завтрашнем дне, когда существованию его спокойной, тихой гавани отведено всего ничего. Когда они переступят порог этой комнаты вновь, то пути назад уже не будет, они станут врагами и те чувства, трепыхающиеся в их израненных душах, будут задушены долгом и ответственностью, заложниками которых их сделал уродливый мир. Скинув очки на кресло к плащу, Ястреб на ходу разувался и стягивал куртку, безразлично скинутую на пол. С каждым шагом расстояние между ним и Даби сокращалось, а в ушах стучал пульс — это их последняя возможность. Последний раз, когда она смогут прикоснуться друг к другу так, как того хотят отчаянные сердца. Ястреб подошёл вплотную, опёрся коленом между разведённых бёдер Даби. Горячие шершавые ладони скользнули на талию, оставляя фантомные ожоги через одежду. Ястреб ссутулился, прикоснулся своим лбом ко лбу Даби, вдыхая раскалённый воздух и ласково проводя большими пальцами по грубым шрамам под глазами — такой простой жест и невыразимо интимный, словно отгородивший их от постороннего мира. Даби дышал глубоко, притягивал ближе к себе и не отрывал горящих глаз от расплавленного золота, которое блестело в радужке напротив. Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга. В тишине комнаты прикосновения становились громче любых предложений, не озвученных чувств и обещаний. Длинные пушистые ресницы отбрасывали тень на скулы Ястреба и его губы тронула едва уловимая улыбка, от которой защемило сердце Даби. Это был последний раз, когда он мог держать его так в своих руках: живого, настоящего. Последний раз, когда видел спокойное, расслабленное лицо, и чувствовал горячее дыхание на своих губах. Ястреб пах солнцем, знойным летом и домом. От этого запаха кружилась голова. Ястреб очертил пальцами острые скулы, подбородок и облизал пересохшие губы, сходя с ума от исходившего жара от Даби, его ненавязчивых поглаживаний чувствительных боков. Ему так сильно хотелось застыть в этом моменте, в их близости и дать миру сгореть дотла, лишь бы сохранить интимность момента. Даби не выдержал первым — поддался вперёд и касаясь желанных, блестящих от слюны губ. Поцелуй был чересчур нежным, исследующим, глубоким, до дрожащих ресниц и поджавшихся пальцев на ногах. Он стал своего рода продолжением того безмолвного диалога, что вели их взгляды. Ладони Даби нащупали застёжку геройской формы и медленно потянули вниз. Ястреб судорожно выдохнул, а его крылья затрепетали, когда длинные пальцы забрались под одежду, проводя вдоль позвоночника. Он выгнулся навстречу, а руки скользнули на шею, ближе притягивая к себе в эгоистичном желании быть как можно ближе, теснее. Даби потянул чёрную футболку наверх и Ястребу нехотя пришлось оторваться от губ, чтобы помочь избавиться от мешающей одежды, липнувшей к разгорячённой коже. Белая майка Даби последовала вслед за геройской формой. Прикосновение кожа к коже лишь сильнее дурманило голову. Жар умножался, но не обжигал, а обволакивал, как бархат. Даби провёл рукой по влажной от пота загорелой коже спины, зарываясь пальцами в основание алых крыльев, где было самое чувствительное место, прикрытое мягким, щекочущим пухом. Ястреб не сдержал надрывного стона. Даби ненавязчиво поменял их местами, бережно укладывая героя на мятые простыни. Новый поцелуй пришёлся на горящую румянцем щёку. Сухие губы спускались всё ниже, очертили линию челюсти и задержались на шее, нащупав пульс у сонной артерии и почувствовав, как тот бешено стучит в такт его собственному. Даби втянул нежную, солоноватую от пота, кожу оставляя на том месте красное пятнышко, и спустился ниже. Губы коснулись трогательно выпирающей ключицы, он не удержался и прикусил её, выбивая из лёгких Ястреба судорожный выдох, почти всхлип. Пальцы героя зарылись в, на удивление, мягкие крашеные волосы — не чтобы оттянуть, а чтобы удержать, притянуть теснее, потеряться в контрасте нежной чувствительной кожи и той, которая покрыта грубыми, шершавыми ожогами. Скобы царапали, вызывая щекотку. Даби сходил с ума и словно плавился изнутри от чувствительности и отзывчивости его Ястреба. Того самого птенчика, что так необдуманно попался ему в руки и выгибался навстречу пьянящим прикосновениям, наполненным трепетом и нежностью, на которою, Даби думал, он не был способен. Ему до боли в груди хотелось спрятать Ястреба далеко, так, чтобы никто не нашёл, и они смогли продлить это странное, иррациональное чувство, родившееся между ними и тянувшее на самое дно, ведь жизнь та ещё сука, а потому не позволит им пробыть дольше, чем отведено суровой реальностью. Как бы им не хотелось, но они слишком далеко зашли, увязли в чувстве долга и мести, что пути назад не существовало. Не для них. Не тогда, пока один носил гордое звание героя, а от имени второго содрогалась вся страна. Для них всё было предрешено с самого начала, но они как дураки, поддались собственным эгоистичным желаниям и сейчас стояли на краю бездны, которая ждала последнего аккорда их мимолётной истории. — Даби, — заполошно выдохнул Ястреб, выгибаясь навстречу. Даби спустился мокрыми поцелуями ниже, широко мазнул языком по затвердевшему соску. Ястреб покрылся мурашками и вцепился пальцами в его плечи. Даби подцепил нижнее бельё и широкие штаны, помогая избавиться от остатков мешающей одежды. Возбуждённый член Ястреба, аккуратный и истекающий смазкой ударился о поджавшийся живот. Даби провёл по стволу кончиками пальцев, открыто дразня и наслаждаясь открытостью и податливостью Ястреба. Абсолютное доверие. У Даби перехватило дыхание. Он провёл носом по животу, оглаживая бока и бедра. Близость дурманила разум и даже на секунду не хотелось отрываться от манящего тела, выгибающегося навстречу и стонущего так сладко, протяжно, что собственное возбуждение болезненно давило в до сих пор не снятые узкие штаны. Даби ненавязчиво развёл ноги Ястреба, оставил ещё один поцелуй на чувствительной внутренней коже бедра, которая полыхала сильнее, чем его собственный огонь, и размашисто провёл языком по сжатому колечку мышц. С губ Ястреба сорвался звонкий протяжный стон, и он неосознанно притянул ногами ближе. Цепкие пальцы схватились за простыни до побеления костяшек, глаза зажмурились до такой степени, что стало больно, а крылья взволнованно хлопнули по кровати. Ястреб плавился под чуткими, уверенными прикосновениями и искусными движениями языка. Влажный звук резал слух и был оглушительнее собственного сердца, набатом бившегося в ушах. Пальцы на ногах поджимались от удовольствия. Сейчас он был сплошным оголённым нервом, чувствительным настолько, что казалось, кончит от любого прикосновения к себе. Даби больше не мог терпеть, а потому ещё раз размашисто лизнув влажные и растянутые мышцы, он неуклюже стянул свои штаны и снова навис над Ястребом. — Готов? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых чувств и пересохшего горла. Ястреб вместо ответа обвил ногами его поясницу, притягивая ближе. Он открыл глаза, и расфокусированный, полностью поплывший взгляд остановился на губах Даби. Переплетя пальцы, он медленно приставил другой рукой член, не отрываясь от родного лица, которое отражало бесконечную нежность и привязанность, вырвавшиеся наружу. И Даби сдался. Медленно, с осторожностью, которой противоречила дрожь в руках, он вошёл в него. В эту самую секунду они обнажили свои израненные души, так отчаянно тянувшиеся друг к другу. Чувства переполняли их, а внутренности жёг яркий огонь трепетной, неловкой любви. Ястреб запрокинул голову назад, обнажая горло, и губы его задрожали, но звук, сорвавшийся с них, был не криком боли, а сдавленным, глубоким стоном наслаждения. Боль от отсутствия хорошей смазки, острая и яркая, тут же растворилась в волне всепоглощающего тепла, в чувстве приятной заполненности. Его крылья, невольно расправившееся, с шуршанием перьев растянулись по простыни. Они замерли на мгновение, соприкоснувшись мокрыми лбами, ловя губами сбившееся раскалённое дыхание друг друга. Поцелуй был полон невысказанных слов, всей той боли и отчаяния, что сейчас остались за пределами комнаты. Даби, всем телом навалившийся на Ястреба, начал двигаться, медленно, тягуче. Каждый толчок заставлял дрожать и судорожно сжимать переплетённые пальцы. Каждое скольжение — память об украденных взглядах, случайных прикосновениях в коридорах базы, страстных поцелуях и проведённых вместе ночах. Ладонь Даби скользила по бедру, прижимая ближе, глубже, словно он пытался впечатать в свою искалеченную плоть Ястреба. Ястреб отвечал ему встречными движениями бёдер, свободная рука впилась в шрамы на спине, почти до боли задевая натянувшиеся скобы. Влажные губы то и дело скользили поцелуями по лицу, словно пытались запечатлеть в себе каждую неровность кожи. Он был раскрыт, уязвим и невероятно прекрасен в своём доверии и искренности. Сегодня не было места для лжи. Его глаза намокли от переполнявших чувств, и слёзы катились по вискам и растворялись в простыне. Все чувства смешались в одно густое марево. Он плакал не только от невыносимой близости, но и от скребущего чувства, что с первыми же лучами утреннего солнца она обречена исчезнуть, оставив после себя выжженное пепелище и тянущую пустоту. На щеку Ястреба упала капля крови — не он один возносился и умирал в это томительное и сладкое мгновение. Ритм ускорился, подчиняясь нарастающему удовольствию, животному и прекрасному в своём отчаянии. Шёпоты, больше похожие на стоны, весели в раскалённом воздухе: обрывки имён, несвязные признания, проклятия судьбе. Даби опустил голову, прижавшись губами к плечу, кусая нежную кожу, чтобы заглушить рвущийся наружу надрывный стон. Он чувствовал, как внутри всё затягивается тугой, раскалённой пружиной, как дрожит под ним тело Ястреба, готовое сорваться в сладкую негу. Первым был Ястреб — с тихим, долгим хриплым из-за сорванного голоса стоном, словно действительно сорвался в пропасть. Его тело сжалось от судороги, а сперма испачкала животы белёсыми подтёками. Он весь сжался внутри и это стало для Даби последним толчком, чтобы последовать за Ястребом. Даби последний раз толкнулся до предела, с приглушённым стоном зарылся лицом в шею, прямо туда, где в сумасшедшем темпе бился пульс, и его собственный оргазм нахлынул долгой, выжигающей конвульсией. В это мгновение для них не существовали боль прошлого, страх будущего, а осталось лишь жаркое «сейчас» с теплом другого человека, словно оно было единственной правдой в отвратительном мире лжи. Они лежали, переплетённые конечностями, тяжело дыша, пока пульсация не утихла, а послеоргазменная дрожь не сменилась приятной усталостью. Даби не спешил выходить, будто боялся, что вместе с этим потеряет последнюю нить, связывающую его с живым и таким светлым Ястребом. Ястреб, обнял Даби за плечи и перевернулся на бок, утыкаясь носом тому в грудь. Крылья инстинктивно накрыли их обоих, словно пряча от неумолимо надвигающейся реальности, а сцепленные пальцы лишь крепче переплелись. В комнате пахло сексом, потом и отчаянием. За окном, за толщей бетона, медленно и неумолимо день приближался концу. Тиканье фантомных часов было слышно в тишине, отдаваясь тревожным эхом в громко бьющихся сердцах. Сегодняшняя близость стала безмолвным признанием в любви, не высказанном «прости» за жестокое будущее и прощанием. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый удар сердца в унисон — последняя строка в их истории, у которой никогда не существовало шанса на продолжение. Не в этой реальности.

«So let's get swallowed whole.

I want to be between you

And the deep blue sea.

Even if it hurts me»

Sleep Token — Atlantic