Отражение в чёрном кофе

«Я стал диагнозом без букв,

Историей без середины.

Меня лечить уже не нужно—

Во мне закончились причины».

Консультация у психотерапевта, обязательная для студентов после третьего курса. Кабинет пахнет деревянной мебелью и пылью. Специалист, женщина лет пятидесяти с усталыми, но внимательными глазами, просматривает его анкету. — Альтаир. Я вижу, вы отличник. Но в графе «цели», «интересы» — прочерки. Расскажите, что вас беспокоит? —Ничего. Он сказал это не из упрямства. Это был медицинский факт. Беспокойство — это аффект. Для него требовалась энергия, которой не было. — Ощущение пустоты? Потери смысла? —Нет. Это предполагало, что смысл когда-то был. Его не теряли. Его изначально не диагностировали. Он говорил с ней языком своего мира. Языком констатаций. Она делала заметки. —Опишите свое обычное состояние. —Бодрствование. Низкий уровень фоновой мозговой активности. Когнитивные функции сохранены. Эмоциональный фон ровный, стремящийся к нулю. Он видел, как она пытается за этими словами разглядеть пациента. Но пациентом была сама эта клиническая картина. «Синдром пустой оболочки» — так он мысленно это назвал. Не депрессия с ее болью, а именно пустота. Окончательная. — Вы хотите что-то изменить? —Нет. Хотение — это мотивация. Для мотивации нужна цель. Цели нет. Следовательно, и хотения нет. Есть лишь следование расписанию. Она отложила ручку. В ее взгляде мелькнуло не сочувствие, а профессиональное любопытство, смешанное с легкой тревогой. Она видела случаи выгорания, глубокой депрессии. Но это было иное. Это было как… чистая культура безжизненности, выращенная в стерильных условиях его сознания. Он вышел из кабинета с бумажкой, на которой было написано время следующей встречи и название легкого анксиолитика. Он положил бумажку в карман, где она присоединилась к смятым чекам и оберткам. Лечить было нечего. В нем действительно закончились причины — причины злиться, радоваться, хотеть, страдать. Он был завершенным случаем. И в этой завершенности была своя странная, абсолютная целостность. Он был живым заключением к собственной истории, где середину можно было и не писать.