Тавро

Я — Чонгук. С тех пор прошло 13 лет. Тринадцать — с момента побега. Время здесь, в лесу, течёт по-другому. Оно не делится на годы, а на сезоны: сезон заготовки дров, сезон охоты на оленя, сезон ягод, сезон долгих ночей у печки. За это время я не просто вырос. Я пересобрал себя, как пересобирают механизм, выбрасывая ненужные, хрупкие детали и заменяя их на стальные. Каждое утро начинается с боли. Не эмоциональной — мышечной. Я довожу тело до предела: подтягивания на толстой ветке над ручьём, отжимания с рюкзаком, набитым камнями, на спине, удары по старому, вросшему в землю пню — пока костяшки не стираются в кровь, а потом не покрываются новым, более грубым слоем кожи. Я бегаю по лесу, не по тропам, а напрямик, через бурелом, в гору, учась дышать ровно, когда легкие горят огнём. Это не спорт. Это поддержание инструмента в рабочем состоянии. Инструмента для выживания. Мой дом стоит на границе соснового бора и старого луга. Я строил его два года. Сначала землянка, потом сруб. Каждое бревно я обтёсывал сам, каждый паз подгонял так, чтобы не продувало. Крышу покрыл дранкой, которую сам же и нащепал. Внутри — голые стены, пол из толстых плах, небольшая, но эффективная железная печь. Стол, стул, кровать-лежанка, нары. Полки: одна для консервов и круп,я раз в несколько месяцев езжу в дальний посёлок за припасами, другая — для книг .третья — для оружия: лук собственного изготовления, несколько ножей, топор. Чистота, порядок, функциональность. Ничего лишнего. Иногда, чаще зимой, когда ветер воет в трубе, а темнота наступает рано, воспоминания находят меня. Не как кошмар, а как холодный, отчётливый анализ. Я снова вижу комнату, кровь, пустые глаза. Но теперь я не мальчик которого спрятали. Я смотрю на это, как на схему боя. Оцениваю ошибки, свои и брата, тактику отца. Я не мечтаю о мести громко, с пафосом. Я просто знаю, что когда-нибудь этот счет будет закрыт. Это не цель, которая меняет мою жизнь, а часть данных, которые я ношу в себе, как ношу шрам. Основное время уходит на хозяйство. Проверить ловушки на мелкую дичь, сходить на дальнее озеро с удочкой, заготовить дрова на следующую зиму, починить забор от кабанов. Вечерами, если не слишком устал, читаю при свете керосиновой лампы. Знания — тоже ресурс. Учусь чинить вещи, разбираться в растениях, в погоде. Но есть один ежедневный ритуал, который выбивается из строгой системы. Я прихожу к ней. Мираж. Она слышит мои шаги и ржёт — коротко, тихо, будто приветствуя. Её конюшня — не сарай, а прочное, утеплённое строение с высоким потолком и большим загоном снаружи. Когда я открываю дверь, она уже стоит, повернув голову, и её разные глаза — один тёмный, как ночная вода в колодце, другой зелёный, как мох на северной стороне камня — смотрят на меня с безошибочным узнаванием. Чёрная шерсть отливает синевой при свете, а белая звезда-вспышка на лбу кажется светящейся изнутри. Белые «носочки» на ногах всегда безупречно чисты, будто она не ступает по земле, а парит над ней. И эта прядь — идеально белая, как первый снег, — всегда падает на левый, зелёный глаз. На правом глазу, точнее, вокруг него шерсть белого цвета. «Скучала?» — спрашиваю я тихо, и мои пальцы, обычно сжатые в кулак или занятые работой, разжимаются, чтобы провести по её тёплой, шелковистой шее. Я достаю из кармана морковку или яблоко. Она берёт угощение аккуратно, губами, никогда не задевая зубами. Потом я беру щётку и начинаю чистить её. Долгими, размеренными движениями, снимая пыль и отмершие волоски. Я говорю ей о том, что видел в лесу: о свежих следах рыси, о том, что, кажется, на юге созревает черника, о том, как чуть не сломал древко у стрелы. Говорю монотонно, без ожидания ответа. Но в тишине конюшни, под мерный скрежет щётки, это становится чем-то вроде медитации. Она — единственное существо, рядом с которым я позволяю себе роскошь не быть настороже каждую секунду. Моя тихая, не требующая объяснений точка покоя. И только шрам на пояснице, чуть выше копчика — ровное, уродливое тавро «ЛЮМЭРЫ», выжженное раскалённым железом в двенадцатилетнем возрасте, — напоминает, что покой этот обманчив. Что прошлое не умерло. Оно просто ждёт.

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Странник.

Я — Тэхён. Идея казалась блестящей: сбежать от городского шума, инстаграма и вечной спешки в настоящую, дикую корейскую глушь. Реальность, как это часто бывает, оказалась немного... плотнее. Я только что вернулся из поездки по Исландии, где путешествовал на джипах по лавовым полям, и мне захотелось чего-то похожего, но дома. Я загрузил своего «Бизона» (большой чёрный внедорожник с поднятой подвесткой и лебёдкой) под завязку: палатка с подогревателем, раскладной стол и стулья, ящик с едой (от сублимированных рационов до шоколада), переносной генератор, дрон с камерой, три пауэрбанка, аптечка размером с чемодан и, конечно, дорожный холодильник, набитый энергетиками. Оделся я соответственно: новые треккинговые ботинки, которые надо было разнашивать, штаны с кучей карманов, флиска и, чтобы не потерять стиль, моя любимая чёрная бейсболка, примирившая мои непокорные светлые волосы. Я их осветлил два года назад, теперь всегда поддерживаю этот цвет. Дорога была весёлой, пока был асфальт. Потом началась грунтовка, и «Бизон» зарычал с удовольствием. Потом грунтовка кончилась, и началась колея, едва заметная в высокой траве. Я ехал по навигатору, стремясь к точке, обозначенной на карте как «перспективная для кемпинга», но на середине дороги пропала связь. — Чёрт! —Два часа медленного, тряского пути в неизвестном направлении. И вот, лес расступился, открыв обширную поляну, подёрнутую уже вечерней дымкой. И посреди... не просто поляна. Аккуратный участок. Дровяной штабель под навесом. И дом. Не избушка, а добротный сруб, из трубы которого струйкой вился дымок. За домом — аккуратная постройка, явно конюшня. Я заглушил двигатель. Наступила тишина, настолько густая и глубокая, что кажется, её можно порезать ножом. Только где-то высоко каркала ворона. Я вылез, громко захлопнул дверцу, потянулся, заложив руки за голову и прогнув спину. —Вау, — выдохнул я вслух. — Вот это место. Настоящий сюрприз. Кто вообще в такой глуши живёт? — потянулся и раслабленно подошёл к машине. Я достал из машины свою ежедневную сумку (не ту, с палаткой, а лёгкий рюкзак с водой, едой на день и техникой), закинул её на плечо и, насвистывая, направился к дому. Место выглядело абсолютно обжитым, но вокруг не было ни единого признака присутствия людей — ни машин, кроме моей, ни мусора, ни даже хорошо натоптанной тропинки. Я подошёл к двери. Тяжёлая, деревянная, с кованой ручкой. Я постучал костяшками пальцев. Звук был глухим. Подождал, считая про себя до десяти. Ничего. Постучал сильнее, ладонью. —Эй-ей! Кто дома? — крикнул я, прикладывая ладони рупором ко рту. Тишина. Я нахмурился, огляделся. Мой взгляд упал на крыльцо. На низкой скамейке стоял тот самый кривой глиняный горшок с каким-то бонсай-сосной. Он выглядел так, будто его слепил и вырастил прямо здесь же. И стоял он как-то... нарочито. Я присел на корточки, поёрзал на месте. Любопытство начало перевешивать приличия. —Ладно, один раз живём, да и я всего лишь посмотрю.— пробормотал я. Я осторожно взялся за края горшка. Он был тяжёлым. Я приподнял его и отодвинул в сторону. И там, на затертой доске крыльца, лежал единственный ключ. Простой, железный, немного ржавый. —Боже мой, — я фыркнул, поднимая ключ. — Он серьёзно? «Ключ под горшком» в двадцать первом веке? Это либо гениальная простота, либо полное отсутствие воображения,либо он уверен, что сюда никто не явится. Я почти не колебался. Вставил ключ в замок. Тот поддался с громким, удовлетворительным "щёлк". Я толкнул дверь. Она открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях. Первое, что ударило в нос, — запах. Не затхлости заброшенного дома, а чистого дерева, дыма, какой-то сушёной травы и... кожи. Внутри было чисто, почти до стерильности, но при этом уютно. Я осторожно переступил порог, как будто входил в храм. —Алло? Есть кто живой? Я не грабитель —оглядываюсь —если что. — спросил я уже шёпотом. Тишина. Я поставил сумку у порога и начал медленное шествие. Гостиная-кухня: массивный стол, пара стульев, полки с аккуратно расставленными банками, книгами, инструментами. Всё самодельное, но сделано с такой тщательностью, что выглядело лучше фабричного. Спальня: узкая кровать, застеленная простым, но чистым бельём, стопка книг на табурете. Ни телевизора, ни компьютера, ни проводов. Только печь, лампа и тишина. Я провёл в доме больше часа, просто разглядывая детали. Потом, решив, что хозяин на охоте или в отъезде, вышел на задний двор. И увидел конюшню. Подойдя ближе, я услышал тихое пофыркивание и шорох копыт по соломе. Сердце ёкнуло от предвкушения. Дверь в конюшню была не заперта. Я толкнул её и зашёл внутрь. И замер. Лошадь. Нет, не лошадь. Существо. Она была чёрной, но не матовой, а с таким глубоким, синеватым отливом, будто в её шерсти застряли осколки ночного неба. Белая отметина на лбу была не просто пятном, а будто лопнувшей на угольке искрой, с лучами, расходящимися в стороны. Ноги в белых «носочках» выглядели так, будто она прошлась по свежей извести. А грива... и эта прядь... и глаза... я медленно выдохнул. —Привет, — прошептал я, зачарованно. — Ты... ты реальна? — оглядываю её — ты такая красивая! Я осторожно шагнул вперёд, протягивая руку ладонью вверх. Она повернула голову, и её разные глаза — один тёмный, как обсидиан, другой зелёный, как пробивающийся сквозь толщу воды свет — изучали меня с умным, спокойным любопытством. Она фыркнула, тёплый воздух коснулся моей кожи. Я вспомнил про свой снек-бар. Быстро порылся в кармане рюкзака, нашёл упаковку с сушёными яблоками. —Вот, держи, красавица, — я осторожно положил кусочек на плоскую ладонь и протянул. Её губы, мягкие и бархатистые, забрали угощение. Я рассмеялся от восторга. —Ох, ты просто чудо. Где же твой хозяин, а? Наверное, такой же необычный. Сидит где-то на дереве, медитирует... — я залился смехом и невольно представил это — зачем я это представил.. Картина что-то с чем-то. Я уже начал осторожно гладить её шею, чувствуя под ладонью мощную мускулатуру и тепло, когда за спиной раздался голос.

Встреча

Голос был не громким. Он был тихим, низким, и прозвучал так чётко в тишине конюшни, словно кто-то капнул холодной водой прямо на основание черепа. Я вздрогнул всем телом, сердце провалилось куда-то в живот, а потом застучало с бешеной частотой. Я резко обернулся, инстинктивно прижимаясь спиной к стойлу. Он стоял в двух шагах от выхода, блокируя его. Высокий. Очень высокий и широкий в плечах. На нём была простая серая футболка, из-под которой угадывались очертания мощного торса, и потрёпанные рабочие штаны, заправленные в тяжёлые, покрытые грязью и царапинами ботинки. Руки висели вдоль тела, но не расслабленно — в них чувствовалась готовая к мгновенному действию пружина. Лицо... скуластое, с резкой линией скул и твёрдым подбородком. Волосы, тёмные и чуть вьющиеся, спадали на лоб, почти касаясь бровей. А взгляд... Взгляд тёмных глаз был абсолютно непроницаемым. Ни страха, ни удивления, ни даже обычного любопытства при виде незнакомца в своём доме. Только холодная, аналитическая оценка, сканирующая меня с ног до головы, останавливаясь на рюкзаке, на моих новых, слишком чистых ботинках, на открытом, вероятно, глупо удивлённом лице. — Ты кто? — спросил он. Второй вопрос прозвучал чуть тише, но от этого не менее весомо: — И что ты здесь делаешь? Я попытался сглотнуть, но горло было сухим. Я сделал шаг в сторону, отрываясь от стойла, и поднял руки в жесте, который должен был означать «я безоружен». —Я... извините, — мой голос прозвучал хрипло, и я прочистил горло. — Вы меня... напугали. Я Тэхён. Путешественник. Забрёл в эти места, увидел дом... думал, может, заброшенный. — Я говорил быстро, жестикулируя. — Ключ был под горшком. Я... зашёл посмотреть. Извините, правда, это невежливо, я понимаю. Но место такое интересное! Он не двигался. Его взгляд медленно, неспешно перешёл с моего лица на Мираж, которая спокойно доедала яблочную крошку с моей ладони, потом в сторону дома, и снова вернулся ко мне. Он скрестил руки на груди. Мышцы на его предплечьях напряглись, обрисовав чёткий рельеф. — Ты накормил мою лошадь, — произнёс он ровным тоном, в котором невозможно было уловить ни одобрения, ни порицания. Просто факт, выложенный на стол для изучения. — Да, сушёным яблоком, — поспешно кивнул я, опуская руки. — Из моего пайка. Она... невероятная. Я никогда не видел такой лошади. Это... породистая какая-то? — я не смог сдержать вопроса, жестом указав на Мираж. Он не ответил на вопрос. Его глаза сузились на долю секунды. —Её зовут Мираж, — сказал он, и больше ничего. Пауза затянулась. Он перевёл взгляд на узкое окно конюшни, за которым солнце уже почти коснулось вершин сосен, окрасив небо в багровые тона. — Сейчас ночь, — констатировал он, глядя уже на меня. — В лесу, в двух километрах отсюда, водятся волки. Группа. Голодные после зимы. На поляне — семья кабанов с секачом. Он разодрал бок моему забору на прошлой неделе. Если пойдёшь сейчас, твоя машина до дороги не доедет. Ты заблудишься в темноте, а если и выберешься — станешь или добычей, или помехой на пути секача. Он говорил это ровным, почти бесстрастным тоном, как гидрометцентр, сообщающий о штормовом предупреждении. Никакой заботы в его словах не было. Только констатация рисков, как будто он перечислял технические характеристики двигателя. Затем он сделал шаг в сторону, освобождая проход из конюшни. Но не к дороге, где стоял мой «Бизон», а к дому. Его движение было не приглашающим, а указывающим. —Ночь проведешь здесь. В гостиной на полу. — Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах промелькнуло что-то твёрдое, не допускающее возражений. — На рассвете — уезжаешь. Если увижу тебя здесь после восхода — вышвырну силой. Понятно? Он развернулся и пошёл к дому, его широкие плечи слегка раскачивались в такт шагам. Он даже не обернулся, чтобы проверить, иду ли я за ним. В его движениях была абсолютная уверенность, что его приказ будет выполнен. Я стоял ещё несколько секунд, переваривая. Меня только что приютили с условиями, больше похожими на ультиматум. Но альтернатива, описанная им, звучала слишком убедительно, чтобы игнорировать. —Эй! — крикнул я ему вслед. — А спальник у меня есть! И еда! Он не обернулся, лишь слегка махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. Я вздохнул,потрогал шею Мираж в последний раз. —Ну, красотка, похоже, твой хозяин — человек правила. Или просто мизантроп. — Затем, подхватив свой рюкзак, я побрёл за молчаливым гигантом в дом, где меня ждала ночь на голом деревянном полу, но хорошо что я взял спальник, и полная неизвестность относительно того, что будет утром. Приключение, определённо, принимало неожиданный оборот.