Тень Белой Смерти

Сто пятьдесят дней, прожитых Джисоном в двух измерениях. В одном — бесконечная подготовка к свадьбе, которая с каждым днём всё больше напоминала похоронную процессию. Шелест дорогих тканей, обсуждения меню, пустые улыбки принцессы Ай — всё это было фарсом, сквозь который Джисон пробирался, как сквозь паутину. Его голос стал ледяным и беззвучным, его уверенность — твёрдой, как камень, но холодной и мёртвой. В другом измерении — вести с севера. Они приходили скупо, пятнами на пергаменте: «Наступление отбито», «Взята высота», «Ронины отброшены к горам». Ни разу не звучало имени Минхо, но Джисон читал между строк. Феликс, рискуя, выведывал у военных: «Говорят, впереди всегда шёл один, с белыми волосами, как знамя. Они зовут его теперь «Белая Смерть» или «Демон-Призрак»». Хан представлял его в грязи и крови, с катаной в руках, с тем самым холодным, отстранённым взглядом, который теперь, наверное, стал единственной живой вещью в нём, помимо сердца. Эти мысли сжигали его изнутри, но давали силы держаться. Пока Минхо сражался в горах, обросших ледяными глыбами и снегом, он обязан был бороться здесь. Ветер на горном хребте выл, как раненый зверь, завывая в расщелинах и срывая с ног. Но сегодня воздух был густ от запаха сырой земли, сосновой хвои, пота и страха, крови. Они стояли на узкой каменной гряде, за спиной — обрыв в пропасть, впереди — два десятка ронинов. Не дикие толпы мародёров, а опытные, отчаявшиеся бойцы, занявшие выгодную позицию. Имперский отряд, к которому приписали Минхо, был в меньшинстве. Лица солдат были серыми от усталости и предчувствия смерти. Они пялились на спину этого беловолосого выскочки, поставленного почему-то впереди. Ждали, что он дрогнет, побежит, или падёт первым, открыв им дорогу к гибели. Минхо не дрогнул и даже не обернулся. Он стоял, слегка расставив ноги, его новая, выданная армейская катана была ещё в ножнах, а белые волосы, собранные в низкий хвост, бились по спине на ветру. Он смотрел на врагов. Словно высчитав несколько минут, самурай медленно, почти церемониально, положил левую руку на рукоять катаны. Правой он сделал лёгкий, едва заметный жест солдатам сзади: Ждите. Это пренебрежение взбесило одного из ронинов. С рыком он ринулся в атаку, его тяжёлый меч занесён для сокрушительного удара. И в эту секунду Минхо словно исчез и появился снова. Он не отпрыгнул назад, не уклонился в сторону, а просто сместился вперёд и немного влево, оказавшись внутри дистанции страшного удара. Его катана вышла из ножны одним плавным, невероятно быстрым движением. Не было слышно даже привычного свиста стали. Был лишь короткий, влажный звук, похожий на разрыв плотной ткани. Ронин замер, его атака оборвалась на полпути. Потом он грузно рухнул на камень, его голова, отделённая от тела чистым ударом по шее, покатилась в сторону, оставляя кровавый след. Тишина затянулась, и ветер завыл с новой силой, пока противники стояли, словно их пригвоздили к промёрзшей земле. Ли Минхо уже шёл дальше, не бежал, а шёл, размеренно, как будто прогуливался по дворцовому саду, но каждое его движение было смертью. Ронины, опомнившись, бросились на него. Самурай встретил их. Его катана была не просто оружием, а была продолжением его воли. Ли не кричал, не издавал боевых кличей. Он был тишиной среди рёва ветра и криков. Белой, безмолвной тенью, которая скользила между врагами, и куда бы она ни скользнула, там оставались лишь падающие тела и брызги крови, ярко-алые на сером камне и его белых волосах, на мехе его доспехов. Имперские солдаты, ошарашенные, сначала просто стояли. Потом один, самый молодой, с воинственным криком ринулся вслед. Потом другой. И вот уже весь отряд, воодушевлённый этим леденящим душу спектаклем молчаливого уничтожения, вступил в бой. Но Минхо был уже впереди. Один из ронинов, более хитрый, попытался зайти сзади, пока Минхо отбивал удар спереди. Ли, будто у него были глаза на затылке, резко присел, и клинок просвистел над его головой. Не выпрямляясь, он сделал молниеносный выпад назад, катана вошла нападавшему в живот. Потом он с противным звуком вынул резко клинок, встал и продолжил движение вперёд, даже не оглянувшись на хрипящего за спиной врага. Бой длился недолго. То, что началось как затяжная схватка, превратилось в бегство и добивание. Когда последний ронин, раненный, попытался скатиться по склону, Минхо метнул в него свой короткий кинжал-вакидзаси. Он вонзился тому между лопаток. Тишина, наконец, стала полной, если не считать стонов умирающих и тяжёлого дыхания солдат. Самурай остановился. Он стоял посреди поля боя, весь в крови — своей и чужой. На его белом кимоно и доспехах она выделялась особенно ярко, как цветы на снегу. Он медленно вытер лезвие катаны о плащ одного из мёртвых и вложил её в ножны и только тогда он обернулся. Солдаты смотрели на него. Не с прежней неприязнью или презрением, а с ужасом и благоговением, с живым страхом перед тем, что они только что видели. Он был олицетворением самой смерти. И она пришла к ним в образе беловолосого призрака. Один из старых сержантов заговорил. Его рука дрожала, когда он поднял её, чтобы указать на Минхо. Он проговорил тихо, и его голос сорвался на хрип: — Белая… Белая Смерть. Эти слова повисли в воздухе и тут же были подхвачены ветром. Они прокатились по рядам. «Белая Смерть». Не как оскорбление, а как констатация факта. Как имя, которое отныне будет следовать за ним, обрастая легендами и страхами. Минхо услышал это. Он посмотрел на свои окровавленные руки, на тёмные пятна на камнях. Он не почувствовал ничего: ни гордости, ни отвращения. Только ту же пустоту и холод. И где-то глубоко, подо всем этим, — тупую, ноющую боль от мысли, что Джисон, наверное, уже забыл о нём. И что единственное, что он теперь умеет делать по-настоящему, — это вот это. Он кивнул сержанту, давая отмашку собирать трофеи и хоронить своих, и отошёл к краю обрыва. Он смотрел вниз, в туманную долину, где наверняка лежала империя, где был дворец. Это была только первая битв из сотни предстоящих, за которые имя «Белая Смерть» станет проклятием для врагов и талисманом для своих. И за которые тихий самурай с белыми волосами окончательно умрёт, чтобы родиться легендой. Легендой, которая однажды вернётся ко двору, но уже не как изгнанник, а как гроза. Белая Смерть, что прошла через ад и вышла из него ещё более смертоносной. И всё ради того, чтобы однажды снова встать рядом с тем, кого любил. Даже если тому уже не будет до него дела. Пять месяцев прошло как в тумане. Возвращение победившей армии должно было быть триумфальным. Ворота столицы украсили, народ толпился на улицах. Джисон стоял на парадной галерее, сердце колотясь так, что, казалось, его слышно сквозь барабанный бой. Он искал в строю солдат, шагающих под чёрными знамёнами, платиновые волосы. Но их не было. Он не увидел его ни в первых рядах, ни среди командиров. Лишь потом, от своего единственного верного союзника — молодого самурая Ян Чонина, бледного как полотно и со следами слёз на щеках, он узнал страшную правду. Чонин пробился к нему в покои тихой ночью, падая на колени. — Его… Его увели отдельно, ваше высочество. Ещё до ворот. Личная стража императора. Связанного. Он был ранен… в плечо, я видел повязку… — Чонин задыхался от рыданий. — Император приказал… никому не показывать. Бросили в старую каменную темницу, у восточной стены. Там, где… где никто не ходит. В тот миг мир Джисона рухнул окончательно. Не осталось абсолютно ничего. Только ледяная, всепоглощающая пустота и осознание: отец его не просто ненавидит, а боится. И страх делает его монстром. … Темница была высечена в скальном основании дворца. Воздух здесь был спёртый, пахнущий плесенью, сыростью и отчаянием. Факелы бросали пляшущие тени на грубые камни. Минхо сидел на голом каменном уступе, единственном подобии лежанки. С него сняли доспехи, оставив в потёртой, грязной от дороги и крови одежде. На левом плече темнело пятно старой, плохо затянувшейся раны, напоминание о последней, отчаянной схватке. На его тонких, но сильных запястьях и лодыжках тяжело обвивались толстые, почерневшие от времени кандалы, прикованные цепью к кольцу в стене. Цепи позволяли сделать лишь пару шагов, но руки безвольно висели в кандалах возле стены по обе стороны от его головы. Его белые волосы, давно не знавшие гребня, спадали на лицо грязными прядями. Он не спал, а просто существовал и его глаза были устремлены в темноту, но ничего не видели. Боль от ран была ничтожна по сравнению с гулкой пустотой внутри. Шаги по каменным ступеням заставили его насторожиться. Но это не была походка тюремщика. Шаги были медленными, чёткими, почти мягкими. В свет факелов в проёме двери возникла фигура императора, облачённого в простые, но роскошные одежды. Его лицо было спокойно, даже безмятежно. Он остановился в нескольких шагах от Минхо и заговорил голосом, напоминавшим шуршание сухих листьев. «Мой самурай сегодня в темнице…» — начал он напевать. Голос был фальшивым, но проникновенным и хриплым. «…мой самурай — чёрные ресницы…» — продолжал Деа, подходя ближе. Он рассматривал Минхо, как редкий, пойманный экземпляр насекомого. «Не увядаем сакуры цвет в саду… И-и-их… А соловей поёт… на ветру…» Песня, старая, почти детская, повисла в тюремном воздухе кощунственным диссонансом. Хан Деа закончил напевать и вздохнул, с притворной грустью. — Видишь ли, Ли Минхо из клана Лияо, — заговорил он уже обычным тоном, — сакура во дворце, вопреки всем ожиданиям, не увяла. Она вот-вот расцветёт в полную силу на свадьбе моего сына. А соловей… соловей, увы, пел не там, где должен был. Он склонился, и в его глазах, наконец, вспыхнул настоящий, не скрываемый более огонь – не гнева, а холодной, рассчитанной жестокости. — Ты вернулся героем. И это – проблема. Народ может начать спрашивать, где «Белая Смерть», победитель ронинов. Придворные могут начать строить догадки. А твоё… присутствие, твоя тень рядом с моим сыном – это опухоль, которую я должен вырезать. Окончательно. Минхо медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было страха. Было лишь полное, абсолютное истощение и понимание. — Итак, — продолжил император, выпрямляясь, — я даю тебе выбор. Как самураю. Единственный выбор, достойный тебя. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в каменную тишину темницы. — Ты совершаешь обряд. Полный ритуал харакири. Здесь и сейчас. Если твой дух силён, а твоё имя, как ты считаешь, чисто… ты выживешь, и будешь прощён. Никто об этом обряде не узнает. Кодекс самурая, я слышал, такое допускает для очищения чести, но в кодексе прописано, что это самоубийство и только оно очистит. Я предлагаю альтернативу. – Губы императора искривились в подобие улыбки. – Либо… ты отказываешься. И тогда остаток своих дней, будь их десять или пятьдесят, ты проведёшь здесь. В этих кандалах в темноте. Гниющей тенью, о которой все забудут. И даже он. Слово «он» прозвучало особенно ядовито. Самурай закрыл глаза. Цепи на его руках звякнули от лёгкой дрожи, которую он не смог подавить. Перед ним стояла не смерть и не жизнь. Стоял выбор между быстрым, «честным» концом, который навсегда сотрёт его из памяти Джисона как что-то нечистое, опозоренное. И вечным заточением, где он станет немой, тайной раной, вечно кровоточащей в душе наследника. Из двух зол император предлагал ему выбрать то, что причинит больше боли не ему, а Джисону. Он вдруг резко открыл глаза. Взгляд его был туманным, направленным куда-то сквозь каменную стену, туда, где, возможно, в эти самые минуты наследник в своих покоях слушал ложь о победоносном возвращении войск. «Хорошо, — прошептал Минхо, его голос был хриплым от долгого молчания и сырого воздуха. — Я… подумаю». Император кивнул, будто удовлетворившись. — Умный выбор. На размышления у тебя… до рассвета. Потом я пришлю свидетелей. Или… — он оглядел мрачные стены, — …заказать ужин. На годы вперёд. Он развернулся и удалился, его шаги и напев затихли в коридоре. И юноша остался один в звенящей тишине, нарушаемой только капаньем воды и скрежетом его цепей, когда он бессильно опустил голову на грудь. Он был в ловушке. Выбор, который ему дали, не оставлял ему ни чести, ни надежды. Только бесконечную, изощрённую пытку – для него самого и для того единственного человека, чьё мнение для него всё ещё что-то значило. Главный зал «Сотни пионов» был преображён. Цветы убрали, а пол перед троном застелили простыми белыми циновками. Всё сияние и пышность были изгнаны, осталась лишь торжественная, похоронная строгость. Император Хан Деа восседал на троне, лицо его было непроницаемой маской из слоновой кости. По обе стороны зала стояли свидетели – высшие советники, военные командиры, пара старших самураев, которые опускали глаза в пол, будучи не согласные с решением императора. Они же видели Минхо на войне и они же всеми силами пытались помочь ему вернутся живым. Среди них был и Такао, чей взгляд пылал смесью злорадства и ледяного ужаса. Чонина не было. Юношу под предлогом наказания отправили на дальний пост. В центре этого белого круга, на коленях, сидел Минхо. Его вымыли, облачили в чистое белое кимоно – одеяние смерти. Его платиновые волосы были безупречно убраны, открывая бледное, почти прозрачное лицо. На нём не было ни страха, ни гнева. Лишь абсолютная, бездонная пустота. Он уже сделал свой выбор. Он выбрал не жизнь и не смерть. Он выбрал вызов всему этому двору лицемеров. Рядом с ним на чёрном лаковом подносе лежал короткий кинжал – танто. Его лезвие холодно поблёскивало в свете факелов. Обряд прошёл в гробовой тишине. Не было речей, не было обвинений. Сам факт его проведения был приговором. Минхо взял кинжал. Его движения были плавными, лишёнными дрожи. Он не посмотрел на императора. Он посмотрел куда-то внутрь себя, в ту точку, где ещё теплилась решимость. Белое кимоно раскрылось. Холод лезвия на коже живота был ничем по сравнению с холодом в душе. И затем – движение. Глубокое, точное, невероятно мужественное, от которого он не крикнул, а лишь резко выдохнул, и его тело напряглось, как тетива лука. Белая ткань мгновенно пропиталась алым. Тишина в зале стала звенящей, давящей. Даже самые чёрствые из присутствующих замерли, затаив дыхание. Минхо оставался на коленях, выпрямив спину. Его взгляд был прикован к стене перед ним, но, казалось, он не видел ничего в этом мире, а каждая секунда растягивалась в вечность. Пятно на белом кимоно расползалось, медленное и неумолимое. Пот выступил на его лбу, смешиваясь с бледностью кожи. Дыхание стало поверхностным, прерывистым, но он не падал. Он не издавал ни звука. Император наблюдал, не моргая. Он рассчитывал на быстрый крах, на крик, на мольбу о пощаде – что окончательно сломало бы дух самурая в глазах всех, но Минхо молчал. Он просто существовал в агонии, превращая её в немое доказательство своей силы. Это был не обряд очищения, это была казнь. И палачом был сам император, а жертва отказывалась вести себя как положено жертве. Прошёл час. Ноги Минхо онемели, в глазах поплыли тёмные круги. Боль была всепоглощающей, огненной волной, накатывающей с каждым ударом сердца. Он сжимал зубы до хруста, чтобы не застонать и не упасть без сознания. Прошло полтора. Его тело начало дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. Белое кимоно ниже пояса стало полностью алым. В зале кто-то из молодых придворных тихо, сдавленно кашлянул, было дурно. Но Минхо держался, и держался, потому что падение означало бы победу императора. Означало бы, что всё, чему он научил Джисона – стойкость, воля, – было ложью. Когда стрелки приблизились ко второму часу, даже император почувствовал ледяную руку сомнения. Это было нечеловечески, и было сверх всякого кодекса. И вот, на сто пятнадцатой минуте, когда казалось, следующее мгновение станет последним, Деа медленно поднял руку. — Достаточно, — произнёс он. Его голос прозвучал странно глухо в тишине. — Он выстоял. Честь… очищена. В зале выдохнули, как один человек. Минхо не шелохнулся и не понял сразу. Сознание его плыло в кровавом тумане боли. — Если он захочет, лекари сделают всё необходимое. И после он вернётся на службу. Полный месяц на восстановление. Сказав это, он поднялся и удалился через боковую дверь, не оглядываясь. Его уход был стремительным – будто он бежал от призрака, которого сам и создал. Когда за императором закрылась дверь, Минхо, наконец, позволил телу дрогнуть. Он не упал сразу, а медленно, с нечеловеческим усилием, склонился вперёд, опираясь на окровавленные руки. Слуги в ужасе отпрянули, не решаясь подойти. Одна из служанок рухнула в обморок, а все остальные разбрелись. И тут из тени колонны выскочил Ян Чонин. Его лицо было искажено рыданиями, но глаза горели решимостью. Он бросился к Минхо, подхватывая его под мышки. — Держитесь, Минхо-сан! Держитесь! Я тут! В ту же секунду из другой ниши появилась ещё одна фигура – в тёмном плаще с капюшоном, скрывавшем лицо. Фигура была высокая, движения резкие, полные сдерживаемой ярости, кажется, это был Феликс. Он, не говоря ни слова, схватил Минхо под колени, и вместе с Чонином они подняли его. — Тише, ради всех богов, тише! — прошипел Феликс, когда самурай издал стон, которого не мог сдержать. — Не издавай звуков. Они понесли его, не к лекарям, назначенным императором, а прочь из зала, в тёмный боковой коридор, ведущий в самую глубь жилых покоев. Минхо, в полубреду от боли и потери крови, лишь смутно понимал, что происходит. Мир качался и плыл, но запах – запах сандала, чернил и чего-то неуловимо знакомого – пробивался сквозь туман. Они втащили его в тёмную комнату, и Ликс, пнув ногой, закрыл дверь. Ян зажёг светильник. И тогда Минхо понял, что он был в личных покоях наследника. Перед ним, бледный как смерть, с глазами, полными такого ужаса и такой ярости, что, казалось, они вот-вот испепелят мир, стоял Джисон. Он сбросил свой собственный тёмный плащ и стоял в простой одежде, его руки сжаты в кулаки, а по щекам катились беззвучные слёзы. — Кладите его на мою кровать, — прозвучал его голос, хриплый, разорванный. — Аккуратно. Феликс, принеси воды, чистые полотенца, всё, что есть из бальзамов. Чонин, стой на страже у двери. Никого не впускать. Скажешь, что наследник при смерти от горячки и никого не принимает. Или… Не знаю! Недомогание! Минхо пытался что-то сказать, протестовать, но из его горла вырвался лишь хриплый, кровавый звук. Его положили на мягкие, пахнущие Джисоном, шёлковые подушки. Боль пронзила его с новой силой. Хан опустился на колени рядом с ложем. Его пальцы, дрожа, коснулись окровавленного края кимоно. Он смотрел на самурая, на его искажённое страданием лицо, на ужасную рану, и его собственная душа, казалось, истекала кровью. — Боже, — прошептал он, и в этом слове была вся боль мира. — Глупый, самонадеянный. Ты выжил. Теперь ты будешь жить, я не давал приказа умирать. Минхо, теряя сознание, успел увидеть это лицо – не насмешливое, не холодное, а разодранное в клочья болью и любовью, которую уже невозможно было отрицать. И в этой последней точке перед темнотой он понял, что его обряд, его немое стояние перед лицом смерти, было не просто вызовом императору. Это была цена за то, чтобы снова увидеть этот взгляд. И, возможно, она того стоила. — Он с такими ранами не жилец, — отдалённо шептал Феликс, на которого сразу шикнул Джисон. — Он справится! — Будь реалистом и сними туман влюблённости со своих глаз, идиот, — пытался его отрезвить голос друга. — После харакири никто не выживал ещё. — А этот самурай сможет! У Минхо снова закружилась голова и появилось чувство тошноты. Он снова застонал и выгнулся на подушках, закрывая глаза, но не успел никто даже среагировать, как он свесился с подушек и его вытошнило кровью на пол. Джисон отбросил всю церемониальность, всю свою защиту. Он был хирургом и солдатом, движимым холодной яростью и отчаянной нежностью. Феликс, бледный, но собранный, приносил кипячёную воду, полотенца, вытирал кровь, таскал тайно вынесенные из дворцовых запасов бальзамы и шёлковые нити. — Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — прошептал Феликс, видя, как руки Джисона дрожат над раной. — Нет, — честно ответил тот, его голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Но дворцовые лекари доложат отцу. А эти… — он кивнул на рану, — …должны быть зашиты. Сейчас. Он вспомнил всё, что Минхо когда-то втолковывал ему о ранах на поле боя, что ему говорили на уроках учителя. Очистить, свести края, остановить кровь. Его голова работала с ясностью, рождённой адреналином и ужасом. Процесс был кошмаром. Минхо, теряя и возвращая сознание, сжимал зубы на кожаном ремне, который сунул ему в рот Ликс, чтобы он не прокусил язык. Он не кричал. Лишь его тело вздрагивало в немой судороге, а по вискам струился пот, смешиваясь со слезами ярости и бессилия. Хан работал, отрешённо, его пальцы, привыкшие держать кисть для каллиграфии, оказались на удивление точными. Но каждый стежок был пыткой для них обоих. Вскоре его сменил Феликс, когда увидел, что Джисон еле держится в сознании. Когда последний узелок был затянут, а рана перевязана чистыми полосками льняной ткани, Феликс откинулся, его собственная рубашка была мокрой от пота, как и у Джисона, а руки по локоть в крови. Хан смотрел на Минхо, который лежал с закрытыми глазами, его дыхание было поверхностным, но ровным. Он был жив. Чудом, упрямством, нечеловеческой силой воли — но жив. Феликс убрал окровавленные тряпки и воду, его лицо было серьёзным. — Что дальше, Джисон? Его не могут найти здесь. Через месяц он должен «вернуться на службу», как сказал император. В его комнату могут переодически стучать и проверять его. — Извините, что вклиниваюсь в разговор. Но к Минхо в комнату никто никогда не стучал, кроме меня… — Чонин появился в дверях, сжимая руку на косяке двери. — Спасибо, что сказал, Чонин. Но Феликс, он никуда не вернётся, — тихо, но с абсолютной уверенностью сказал Джисон. — Он останется здесь. — ТЫ С УМА СОШЁЛ? — Феликс чуть не закричал, но сразу же понизил голос до шепота. — Это самоубийство! Если его найдут… — Его не найдут, — перебил Джисон. Его глаза горели в полумраке комнаты. — Потому что никто, кроме нас троих, не будет знать. Чонин будет на страже снаружи, если его прикажут сменить, значит будем действовать иначе. Ты будешь моим связным с внешним миром. А я… я буду его тенью, сидеть здесь над ним как мать наседка. Это был безумный план: держать тяжело раненного самурая, личного врага императора, в собственных покоях, который мог умереть на рассвете следующего дня. Но альтернатива — отдать его в руки отцовских «лекарей» или отправить в казармы, где его мог «дорезать» кто-то вроде Такао — была ещё безумнее. Следующие дни стали испытанием на прочность. Наследник объявил о «тяжёлой меланхолии» и закрылся в своих покоях, запретив вход даже слугам. Еду приносил Феликс, выдавая её за «лекарственные отвары». Всё необходимое — лекарства, бинты, чистую одежду — они добывали через верную служанку Феликса, которая задавала минимум вопросов и делала всегда вид, что совсем глупая и слепая. Минхо метался в лихорадке. Рана воспалилась, его тело горело. В бреду он бормотал отрывистые команды, названия тактик, иногда — тихие, неразборчивые слова, которые Джисон ловил, замирая у его головы. Он вытирал его лоб прохладной тканью, поил отварами из трав, которые раздобыл Чонин, сидевший, не смыкая глаз, за дверью. Хан обтирал его тело холодной тряпкой, кормил из ложечки, словно маленького, теряющего сознание каждые пять минут, ребёнка. Однажды ночью, когда жар спал и Ли на мгновение пришёл в себя, он увидел склонившуюся над ним фигуру. Принц сидел на полу рядом с ложем, его чёрные волосы растрёпаны, тени под глазами говорили о бессонных ночах. В руке он держал мокрую тряпку. — Зачем? — прошептал Минхо, его голос был слабым, как шелест сухого листа. Тот вздрогнул, и их взгляды встретились в полумраке, освещённом лишь одним светильником. — Не задавай глупых вопросов, — ответил он, но в его голосе не было прежней колкости. Была лишь усталость. — Спи. — Он убьёт тебя… если узнает, — настаивал Минхо, пытаясь приподняться, но слабость приковала его к постели. — Тогда пусть попробует, — Джисон положил руку ему на плечо, осторожно, но твёрдо удерживая его. Это прикосновение, первое за столько месяцев, которое не было ударом или тренировочным приёмом, заставило обоих замереть. — Он уже попытался убить тебя. У него не получилось. У него не получится и со мной такое провернуть. В тишине комнаты его слова прозвучали как клятва. Самурай закрыл глаза, чувствуя, как по его щеке, вопреки всем усилиям, катится предательская слеза. Джисон, видя её, не отвернулся. Он просто сидел, охраняя его сон, как когда-то Минхо охранял его. Феликс, принося еду, наблюдал за этой сценой с растущей тревогой и странным уважением. Он видел, как его друг, всегда такой циничный и отстранённый, превратился в самоотверженную сиделку. Видел, как он читает Минхо вслух свитки с законами или военными трактатами, чтобы отвлечь его от боли. Видел немой диалог их взглядов, полный всего, что они не могли и никогда не смогут сказать вслух. — Это любовь, — как-то сказал Феликс Ян Чонину, когда они стояли на страже в коридоре. — Безумная, самоубийственная и, вероятно, единственная настоящая вещь во всём этом проклятом дворце. Чонин, всё ещё мальчик, но уже повидавший слишком много, лишь кивнул, сжимая рукоять своего меча. — Они… защищают друг друга. Каждый по-своему. Мы должны помочь им. — Мы помогаем. Оба держимся на плаву пока что. Неделя превратилась в две. Рана начала медленно, мучительно затягиваться. Минхо смог сидеть, потом – с помощью Джисона – делать первые шаги по комнате, опираясь на его плечо. Их близость в эти дни была вынужденной, интимной до боли. Они учились снова доверять молчанию между ними, но теперь это молчание было наполнено не отчаянием, а хрупкой, отчаянной надеждой. Император, занятый окончательными приготовлениями к свадьбе и успокоенный слухами о «тяжёлом восстановлении Минхо в удалённом монастыре», пущенных Феликсом, оставил их в относительном покое. Он считал, что сломал самурая. Он не знал, что в сердце своего собственного сына он взрастил непримиримого врага и что его «сломанный» самурай, зализывая раны в запретном убежище, был сильнее и опаснее, чем когда-либо.