Зимние истории

      За окном озорной и холодный декабрь швыряет горсти снега в темноту, будто пытается пробиться внутрь квартиры, но окна надёжно хранят их маленький, тёплый, изолированный от вселенной мир. Внутри — смесь различных ароматов, от которых приятно кружится голова, а тепло от батарей смешивается с запахом мандаринов и чем-то неуловимо родным — запахом дома.       Антон стоит на носочках, чувствуя, как затекают поднятые руки, но внутри у него разливается тягучее счастье. Ему нравится этот момент: тишина, прерываемая лишь ненавязчивой рождественской музыкой, мягкий свет гирлянды и… Арсений.       Но сегодня он какой-то другой. Антон чувствует это всем телом, только вот не может понять, что именно не так.        Он… слишком тихий. Слишком «хрустальный».        Сидит внизу, на ковре, утопая в своём огромном свитере крупной вязки кофейного цвета, и выглядит так, словно его нарисовали акварелью — дотронься, и расплывётся.       — Антон, не упади только, — голос Арсения звучит глухо, будто он пробивается через толщу воды.        Нет, он не грустный, не расстроенный, просто слишком сосредоточенный на каких-то своих мыслях.        — Не переживай, колени пока держат, — отзывается Антон, тихо смеясь, хотя сердце почему-то пропускает удар.        В такие особенные моменты как сейчас, когда они наряжают ёлку,       Арсений всегда очень воодушевлён. Всегда в окрылённом настроении, с широкой улыбкой и горящими глазами.        Антон опускается на пятки, чувствуя холод паркета сквозь носки, и подходит к Арсению. Ему жизненно необходимо коснуться его. Он кладет ладони на плечи мужа, ощущая под пальцами напряжение, сковавшее его тело. Тот сидит, натянутый как струна. Антон наклоняется и утыкается носом в макушку, вдыхает родной запах — цитрус и какая-то новая, сладковатая нота.       — Остались только банты, — шепчет Антон, пытаясь своим спокойствием разгладить это непонятное напряжение.       Арсений вздрагивает. Его пальцы, сжимающие серебряный шар, белеют слегка. Он словно хочет сказать что-то, но будто решается прыгнуть в бездну.       — Антош… — и в этом столько… страха?       Что у Антона холодеет внутри.       — М? — он целует его в висок, пытаясь передать: «я здесь, я рядом с тобой».       — Я вот смотрю и думаю… — Арсений делает паузу, сглатывая. — На следующий год ёлку придется ставить на журнальный столик. Или ограждение покупать специальное. Антон хмурится непонимающе. Мысли текут медленно, тянутся, как мёд. Он продолжает поглаживать плечо Арсения, снова губами мимолётно касаясь на этот раз скулы.        — Это ещё зачем? Кот вроде взялся за ум. Игрушки не сбивает, ёлку не жрёт.        — Кот не жрёт, — эхом повторяет Арсений чуть дрожащим голосом.        Он наконец поворачивается. Сидит на полу, запрокинув голову, и смотрит на Антона снизу вверх. В полумраке его глаза, обычно синие и ясные, сейчас кажутся тёмными безднами, что утягивают на дно.       — А вот маленькие дети обычно тянут в рот всё, до чего дотянутся. Особенно если это блестит.       Мир схлопывается.       Звук ветра за окном, музыка, орущий на кухне кот — исчезает. Исчезает ёлка, стены, пол. Остается только этот взгляд. Слова доходят до сознания Антона с задержкой, как звук грома после молнии. Сначала он слышит их, потом расшифровывает, а потом его прошибает электрическим разрядом от макушки до пят.       В горле пересыхает мгновенно.       — Арс. Что ты сказал?       Голос чужой, сиплый. Антон делает шаг назад, но его тянет вперёд, ближе к Арсению, как магнитом. Он медленно опускается на колени, оказываясь на одном уровне с ним. Всматривается в лицо, пытаясь найти хоть намёк на шутку, но видит только дрожащие губы Арсения.       Взгляд Антона скользит вниз, туда, где руки Арсения мирно лежат на животе.        Он в широком свитере, но его ладони вдруг прижимают ткань к телу, оглаживают, очерчивают контур. Там, где всегда был плоский, подтянутый живот, теперь можно заметить мягкую, едва заметную округлость. Чуть выпирает. Совсем немного, но для Антона этого достаточно, чтобы забыть как дышать.        — Арсень… ты… — воздух застревает в лёгких колючим комом. — Ты серьёзно сейчас?       Арсений в глаза смотрит не моргая. Слёзы, которые он всё это время сдерживал, понемногу скапливаются, переполняют голубые глаза, и срываются с ресниц, катятся по щекам, сверкая в свете гирлянды.        Он кивает. Один раз. Коротко.       — Господи, родной…       Антона накрывает.       Это не радость — это цунами. Это чувство такое огромное, что грудная клетка кажется слишком тесной. Он подаётся вперёд, сгребает Арсения в охапку, хочет вдавить в себя, спрятать, но тут же вспоминает.        И резко убавляет пыл.       Руки, которые только что хотели сжать до хруста, теперь касаются спины бережно, почти невесомо. Антон прижимает Арсения к себе, как что-то невероятно хрупкое. Целует крепко в лоб, зажмуриваясь до цветных вспышек, чувствуя, как собственные щёки становятся мокрыми.       — Мы будем родителями, — шепчет Арсений срывающимся голосом, и в этом шёпоте слышится, наконец, облегчение. Он обмякает в руках мужа, давая волю эмоциям. — Мы будем…       И слёзы глотает, пряча лицо в изгибе шеи Антона.       Антон выдыхает судорожно, трясущимися руками гладит его по спине, по лопаткам, зарывается пальцами в волосы на затылке. Он отстраняется — ему нужно видеть. Снова смотрит в глаза — заплаканные, красные, но самые любимые. Дрожащими ладонями Антон обхватывает лицо Арсения, большими пальцами стирая влагу и чувствуя жар его кожи.       — Ты — лучшее, что произошло в моей жизни. Я тебя очень люблю… — произносит Антон твёрдо, вкладывая в эти фразы всю душу, всё, что у него есть.       Арсений всхлипывает, накрывая ладони Антона своими.       — Я так боялся… — шепчет он, прикрывая глаза. — Я не знал, как сказать.       — Дурачина, — беззлобно, с бесконечной нежностью выдыхает Антон. — Какой же ты дурачина, Арс.       Он медленно опускает взгляд ниже. Туда, где под слоем плетёной ткани бьётся еще одна жизнь. Антон протягивает руку. Пальцы дрожат, когда он касается свитера.       — Можно? — спрашивает одними губами.       Арсений кивает и сам чуть приподнимает край свитера.  Антон замирает на секунду, а потом спускается ниже и подаётся вперёд, прижимаясь губами к тёплому животику. Осторожно, трепетно, словно целует крыло бабочки. Арсений судорожно втягивает воздух, его пальцы зарываются в волосы Антона и массируют затылок. Антон чувствует этот запах — запах тела Арсения, смешанный с запахом… Чуда.       — Привет, — шепчет Антон в кожу, и голос его вибрирует, передаваясь Арсению. — Привет, маленький. Это папа.       Арсений тихо смеётся сквозь слёзы, и этот звук для Антона сейчас лучше любой рождественской музыки. Он поднимает голову, снова находя губы мужа, и целует — солёно, мокро, но так сладко, что кружится голова. Теперь в этой комнате их трое, и вьюга за окном окончательно теряет свою силу.