Сердце принца.

      На сырой от морской воды палубе пахло солью и крепким алкоголем, плескавшимся в тяжеленных закупоренных бочках. Возмущенные возгласы королевской гвардии больно били по барабанным перепонкам, но не сильнее, чем звонкий смех кровожадных пиратов, только что ограбивших судно, вышедшее из столичного порта: на внушительных размеров корабле было множество запасов продовольствия, дорогих материалов и драгоценных камней. Все это добро должно было благополучно добраться до порта другой страны, но все планы были вероломно нарушены, когда пиратский флот взял «Золотого коня» на абордаж.        У судна был простроен точный маршрут, но по несчастливой случайности управляющий завел весь экипаж в карибские воды. Это случалось не так часто, чтобы поднимать большую тревогу и голубем слать письмо обратно в порт, но на борту был груз поважнее, чем любой сверкающий в лучах солнца алмаз.        Юный принц, чьи рука и сердца должны были быть посвящены правителю чужого государства, был в каюте, когда забили тревогу, звеня колоколами. Выстрелы и взрывы пушек оглушали, посудину раскачивало на поднявшихся волнах, пока пираты стремительно облепляли корабль, устраняя невольных. Их действия были четко спланированы, работали они слаженно, отчего и победа была на их стороне. На воде им равных не было.       По полной разграбив судно и взяв оставшийся экипаж в плен, пираты с весельем начали осматривать запрятанные в сундуки цацки, красиво сверкавшие в закатных лучах солнца. Рубины, изумруды, золото и жемчуг — побрякушка нашлась бы на любой вкус, только выбирай! За такой крупный улов можно будет срубить столько золотых, что и в самых смелых мечтах не снилось.        Капитан пиратского судна, широкоплечий мужчина с белоснежным оскалом, хохотал на верхушке мачты, довольно осматривая проделанную им и его командой работу. Уцепившись за крепкий канат, он резво спустился вниз, спрыгивая на дрогнувшие доски палубы, что звучно скрипнула под тяжелым топотом грузных ботинок.        Развязанная шнуровка рубашки открывала вид на острые ключицы и крепкую грудь, сиявшую морской солью. Из черной треуголки в разные стороны торчали длинные блондинистые волосы, вьющиеся от влажного воздуха. В правом ухе поблескивала серьга, а нижняя губа была пробита тонкими серебряными колечками.        Кто-то из матросов, стоявших неподалеку, присвистнул, похлопав небольшому шоу.  — Ах, смотрите, смотрите! Наш капитан не только умен, но ещё и красив! Любая девка бы ноги раздвинула перед таким аполлоном!        Пираты задорно подхватили чужие слова, поддакивая и свистя покачавшему головой капитану.  — Будет вам, салаги! Лестью пропитого купить пытаетесь?! — голос его беззлобный, на губах сверкает широкая улыбка.  — Будет тебе, Чан! Где уж мы и лесть? Пираты — народ честный!        По кораблю тут же раскатывается хохот, заставляя пленных, выставленных в ряд, всех разом поморщиться.  — А Хан ведь дело говорит, капитан. Если бы не ваше командование, то не ведать нам было бы всех этих богатств.        Капитан лишь на груди руки скрещивает, пока ткань хлопковой рубашки растягивается вокруг бицепсов, грозясь треснуть по швам.  — Поверю вам, засранцы. Лучше скажите, что у нас за улов по головам? Что-нибудь интересное? Джинни, ну-ка, докладывай!        Мужчина с повязанной на голове банданой отрывает корпус от левого борта, пока по губам скользит довольная улыбка. Он с некой ленью осматривает пленных, пожимая плечами и вальяжно подходя то к одному краю своеобразной шеренги, то к другому.  — Да ничего особенного. Королевские шавки, они и в Африке королевские шавки. Но, — он делает долгую паузу, пока сокращает расстояние до отличающегося от всех одеждами юноши. Длинные пальцы тычут в грудь, а веселый взгляд устремляется в бледное лицо. — Нам все же повезло. У нас тут никто иной, как королевский сынишка, Ли Минхо! Принц!        Пираты тут же принимаются хохотать. Один из них грубо выталкивает юношу на середину палубы, больно нажимая на плечи. Уставшие от долгих часов стояния ноги предательски покосились, заставив колени столкнуться с твердой мокрой доской. Дорогие белоснежные штаны тут же измазались в иле и порохе, заставляя насупить темные брови.        Капитан же, наблюдавший за этой картиной со стороны, предупредительно покосился на собственную команду, подняв ладонь воздух в немом приказе прекратить. Судно тут же погрузилось в тишину, а мужчина подошел ближе, останавливаясь напротив покосившегося на него юноши.  — А! Принц, значит? Давно у нас принцев не было, да, парни? — насмешливые возгласы тут же наполняют до этого тихую палубу, заставляя Минхо поморщиться, скривив губы. — Оу, посмотрите-ка! Его светлости, кажется, не очень уж и симпатизирует наша компания.        Чан садится на корточки, равняясь по уровню с благородной особой, что даже не желала поднимать на него своего лица. Ха! Вот же гребаная знать, все из себя такие аристократичные, что аж блевать тянет. Если бы не смазливое личико, Чан давно бы выбросил его за борт. А так эту красоту можно за неплохие бабки продать в какой-нибудь паб или бордель, желающих будет много.  — Что, Ваше Высочество, вам не по нраву наш теплый прием? Или опускаться до уровнях таких плебеев, как мы, вам не пристало?        Минхо лишь воротит взгляд, отвернув идеальное личико в сторону. Чана это забавляет. Он по пробитой кольцами нижней губе языком проводит почти голодно, задорно хмыкнув от соответствующей реакции молодого принца.  — Вау, даже разговаривать не хотите, а? Как грубо. Вас не учили манерам? — Чан подцепляет кончиками пальцев острый подбородок, резко тычась в него, чтобы привлечь внимание. — Вы, как никак, на нашем судне гость. Мой гость.        Минхо фыркает, но уголки губ чуть тянет вверх. В его взгляде не видно ни страха, ни высокомерия, которые Чан привык наблюдать на лицах голубокровых особ. Лишь озорство. Юноша всем своим видом и поведением напоминал своенравную кошку, не дающуюся в руки. Чистый восторг.  — У вас проблемы с гостеприимством, капитан. Ни стола, ни бутылки портвейна! — он щурит глаза хитро, голову клонит на бок, невинно хлопая своими глазками. Вот же черт. — Уважьте, а потом поговорим.  — Кх. Наглая сука, но мне такие нравятся, — напоследок сжав нежную кожу щек, Чан равняется с облепившей его командой, разводя руки в стороны. — Накройте стол! У нас сегодня в планах угодить принцу.        Дернув юношу за грудки и подтянув ближе, Чан опасно склонился к уху, опалив его горячим дыханием, пока сквозь стиснутые зубы рвался рык.  — Радуйся, что я сегодня добрый, куколка. Завтра такой милости твоей заднице не светит.        Проклятье. А ведь капитан пиратского судна, когда злится, вполне справедливо горяч. Минхо проклинает себя за то, что думает так, но? Он находится в стрессовой ситуации и, кажется, его мозг не находит ни единого способа лучше, как его защитить. Так абсурдно, но что он может? За молчание и недовольное выражение лица его вряд ли отпустят и по головке погладят, как бы не врезали как следует.        Чан сжимает плечо Минхо нарочито сильно, отходя поодаль. Только сейчас принц замечает, что его идеально выглаженный до этого сюртук начинает неприятно тереться о кожу. Веревки, пережавшие запястья, оставляют кроповодтеки на медовой коже, нагретой солнцем. Соленый воздух никак не помогает, заставляя еле слышно прошипеть сквозь стиснутые зубы.        Капитан же, наблюдавший за своей командой, что разбрелась по судну, через какое-то время возвращает свое внимание к Минхо. Взгляд скользит от усталого личика вниз, припадая с некой жадностью к пышным бедрам, скрытым тканью кюлот. Что-что, а принц был очарователен. Не то чтобы Чан хотел отмечать, но он, к сожалению или к счастью, не слепой. А ещё достаточно честный с самим собой, чтобы признать очевидное.  — Уже заглядываешься? Я думал, что нам его оставишь, — хитрый голос Хана слышится совсем рядом. — Такое личико жалко будет вот так просто продавать, не считаешь?  — Считаю. Но что-то делиться им не охота, Ханни. Сечешь?  — Жадный какой, я ж не претендовал! Неужто так понравился?        Чан пожимает плечами, растекаясь по губам волчьим оскалом.  — Меньше языком чеши, Джисон. Стол сам себя не накроет. — он пихает мужчину в спину, хмыкая от чужого недовольного бубнежа. — Давай, пошевеливайся! Йо-хо-хо и бутылка рома, мать бы его.        Солнце лениво начинает катиться за горизонт, последними лучами лаская загорелое лицо капитана. Морской бриз взъерошивает пряди волос, путая кудри между собой. На удивление, темные воды сегодня удивительно спокойны, ночь обещает быть соответствующей. Отличное время для того, чтобы как следует отметить грандиозный улов.        Гордость приятно растекается по всей его широкой груди. Им давно так крупно не везло. 

***

      Была у пиратов одна особая черта, отличавшая их от среднестатистических рассекателей морей и прочих — сколько ни лей, а напиться в усмерть задача для них была не из легких. Вот уж какая бутылка пошла по столу, а шумный галдеж и смех так и не унимались, пока каждый член экипажа просил налить ещё стакан. И не сказать ведь, что пьяные — так, слегка поддатые, но на этом все.        Чан, восседавший во главе стола, скучающе слушал одну и ту же историю боцмана о русалке, в которую все остальные, словно ни разу не слышали, вникали с особым вниманием и интересом. Вот ведь рыбки золотые! Память совсем уж ни к черту.        Обведя всех присутствующих глазами, Чан невольно взглядом шмыгнул к связанному на стуле принцу, что безразлично рассматривал яства, выставленные на столе. Тонкие длинные реснички чуть дрожали, отбрасывая крохотные тени на румяные щеки. Пухлые округлые губы были слегка приоткрыты, а светлые пряди падали на темные глаза, что чернее ночи Чану казались. Правда красивый, чего уж тут скажешь. Таких привлекательных он давно не встречал, если встречал вообще хоть кого-то, кто мог бы с ним сравниться.        Было в принце что-то такое душераздирающе тоскливое. Чан заметил это ещё тогда, на палубе, когда опущенное вниз лицо было слишком уж бледно. Дело, быть может, во взгляде, но юноша казался капитану слишком уж печальным. Словно разбитая фарфоровая кукла. Вроде и жаловаться, казалось бы, ему явно должно было быть не на что, если отбросить произошедшие с ним за день события, а все равно был он несчастен. Чан не хотел думать, что между ними есть что-то общее, но этот взгляд не давал ему покоя. Словно кто-то по сердцу царапал острой ракушкой, оставляя глубокие раны. От такого даже алкоголь больше в глотку не просился да и кусок не лез.        Совсем соскучившись от внезапно ставшего серым празднования, Чан поднялся из-за стола, одаривая затихший экипаж холодным взглядом.  — Джентльмены, продолжайте. У капитана еще есть дела.        Он одобрительно кивнул и направился в сторону кают. Проходя мимо принца, он дернул его за сюртук, заставляя встать со стула и быстрым шагом последовать за ним. Позади слышалось его мерное дыхание и тихий шепот экипажа, обсуждающего внезапный уход капитана. Будет им. Надо же дать и его салагам в отношении него поболтать.        Затолкав юношу в свою каюту, Чан захлопнул дверь, проходя в глубь и останавливаясь у стола, на котором была разложена огромная карта.        Минхо, преисполненный любопытством, заглянул мужчине за плечо, подмечая кучу непонятных значков и символов, подписанных неразборчивым курсивом. В свете керосиновой лампы было плохо видно, поэтому он даже не пытался всматриваться. Видел только, разве что, множество красных крестиков, расставленных по всей карте. Что-то вроде злачных мест?  — Любопытство губит. Не слышал?        Минхо дергается и делает пару шагов назад, настороженно наблюдая, как Чан распрямляет свои широченные плечи, точно скалы, повернувшись к нему лицом. По нему невозможно сказать даже примерно о чем он думает и настроен ли он положительно, но принц почему-то угрозы, как таковой, не чувствует. Объяснить не может, но просто неоправданно верит в то, что капитан пиратского судна ему ничего действительно плохого не сделает. Спорная уверенность, он понимает и сам, но одернуть себя от этого не пытается.  — Зачем мы здесь? Пришел выдрать меня, как бесстыжую девку? — дерзит, да только голос на последних словах предательски дрожит. Чану от этого становится смешно, уголки губ взмывают вверх.  — А ты бы хотел?        Щеки Минхо тут же вспыхивают ярким румянцем, поднимаясь краской к кончикам ушей.  — Т-ты! Вовсе нет! С чего бы мне хотеть спать с таким варваром, как ты?!  — Как грубо. Я бы на твоем месте был со словами поосторожнее. Я терпением и снисходительностью не славлюсь. — говорит твердо, пусть и с какой-то легкой усмешкой. Оперевшись на скрипнувший стол, он сверлит в юноше дыру, скрестив руки на груди. — Отодрать тебя, как бесстыжую девку, я бы, знаешь ли, не отказался. Это для справки.  — Так и чего ждешь? Разве вы, пираты, не привыкли брать силой?  — Ты же целка. С такими сложнее.        Как только наглости хватает так выражаться? Стыд и срам! Минхо даже не понимает на что он злится больше, на то, что Чан прав или на то, что столь резок в выражениях. Ни первое, ни второе, в прочем, по вкусу ему не приходится.  — Продашь, значит?  — Продам. — говорит так легко, что Минхо невольно передергивает. — Вопрос времени и удачной лагуны, в которую заплывет моё судно.        Жестко и честно. Минхо к такому не привык, хотя и не сказать, что лесть была ему знакома больше, чем подобная грубость.  — И пусть! Все лучше, чем быть мужем королю.        Минхо подбородок вздергивает с отличительной гордостью. Чан в этом находит что-то такое до боли знакомое. Он ведь тоже, будучи столь же юным, вечно горделиво выкатывал грудь колесом и лицо поднимал повыше, будто лучше всех на свете. Потом только понял, что ему до такого титула далеко. Ему уж двадцать восемь, опыта поболе будет, как и мозгов. А мальчишке-то дай бог лет двадцать, все только начинается, винить его за легкое высокомерие как будто и нельзя. Дилемма.  — Мужем королю? Ты что же, изначально проданный?  — Не проданный, а сосватанный. Отец когда узнал, что я к женщинам безразличен, так и решил, что будет лучше, если я стану мужем королю, нежели кого дурного найду.        Несмотря на не дрогнувший тон, звучал Минхо почти жалобно. Его можно было понять. Чан понимал. От того, быть может, и было ему так не по себе все это время. За каждой красивой картинкой всегда скрывались свои подводные камни, иногда по размерам доходящие до настоящих скал.        Разве так можно? Чан не горазд бросаться в осуждения, но неужели собственного ребенка можно так просто отдать в чужие руки? Лучше или не лучше ему так будет — важно ли, если твоя кровь и твоя плоть этого не желает? Он не понимал. Неужто вся знать была так бездумно помешана на подобном? Какая же мерзость.  — И ты считаешь, что быть проданным в какой-нибудь бордель будет лучше привычной тебе жизни?  — Велика ли разница, если и там, и там мне придется отдаваться по неволе?        Чану тяжело с этим спорить. Все, что он может, это поджать пухлые губы и несколько хмуро посмотреть на принца, что даже бровью не повел.  — Жалко мне тебя, принцесска.  — Как ты меня-? — До ближайшей лагуны далеко, у тебя есть время мне понравиться, — капитан усмехается. Оторвав корпус от стола, он подходит ближе, цепляясь грубыми пальцами за бичеву, перетянутую вокруг чужого корпуса. — Понравишься — оставлю как часть экипажа. А если нет, то продам подороже.        Минхо с недоверием осматривает беспристрастное лицо, пытаясь найти ответы на появившиеся чередой вопросы в голове.  — С чего бы тебе, капитану пиратского судна, жалеть такого сноба, как я?  — Настроение сегодня хорошее, я же говорил. А что? Ломаться вздумаешь?  — Не вздумаю. Но разве ты сможешь мне довериться? Вдруг я…сбегу? Или вообще захочу прирезать тебя во сне? — Минхо словно сам себе пытается найти пути отступления. Чан не осуждал, понимал, что мальчишке просто страшно. От того ему саму смешно становилось, как чужая спесь столь быстро сошла на нет.  — Море ты не переплывешь в одиночку. А вот насчет второго… — он делает паузу, после которой лишь пожимает плечами. — Попробуй. Ещё никому не удавалось. Вдруг станешь первым?        Ха! Вот же наглый бесстрашный пират! На слабо его берет, что ли? Ещё и одолжения вздумал делать. Абсурд! Чистый абсурд! Но не сказать, что Минхо не нравится. Тут как-то легко и быстро можно почувствовать свободу, словно ему наконец позволяют расправить крылья. А ведь он до сих пор весь связанный стоит в чужой каюте, а уже чувствует себя вольным намного больше, чем в родной стране. Разве это не идеальный шанс ему наконец заняться своей жизнью, которую никто не будет контролировать? Быть может, быть пойманным пиратами не так уж и плохо.  — Сколько времени у меня есть?        Чан смотрит себе за плечо, разглядывая расчерченную карту.  — Пару месяцев. Пожелать тебе удачи, принцесса?        Минхо недовольно фыркает и морщит острый нос.  — Лучше пожелай ее себе, капитан. 

***

      Правду говорят, когда занят делом, время всегда летит неумолимо быстро. Раньше, будучи прикованным титулом ко дворцу, в котором ему особо ничего не позволяли, кроме как читать книги и учиться этикету, часы тянулись густым медом, а сам принц умирал от скуки.        Сейчас же, когда за два месяца он прошел долгий путь от салаги к матросу, став полноценным членом команды, он может с уверенностью сказать, что время на корабле несется оглушительно.        Было тяжело. Никто его на корабле не щадил, каждый находил своим долгом сделать ему замечание или подбросить дополнительной работы. Первый месяц его вообще не воспринимали, как часть команды, просто как раба, которому можно приказать выдраить всю палубу или начистить огромный ящик картошки. Здесь его статус и происхождение ничего более не значили. Часто хотелось сказать что-то против, но он одергивал себя, напоминая, что сам согласился на поставленные капитаном условия.        А капитан…капитан следил день и ночь. Всегда наблюдал, пронзал своим взглядом, подмечая трудолюбивость. По началу он всегда был холоден и не приветлив, даже зачастую позволял себе игнорировать любые просьбы Минхо. Но по прошествию достаточного количества времени, он стал первым, кто по-настоящему признал его, как важного члена их экипажа.        Минхо все еще помнит, как Чан тогда долго смотрел на него, похлопывая по плечу, пока вся команда молча слушала своего капитана, поддакивая и кивая. Тогда и случился переломный момент, когда его приняли все. Ведь если капитан сказал — матросы выполнили. И это было приятно. В честь этого они даже закатили небольшой пир, как следует напившись. Правда, Минхо почти не пил. Впрочем, как и Чан, утащивший его в свою каюту.        Тогда была прохладная ночь, но в каюте стояла духота, он помнит, словно это было вчера. Они долго просто смотрели друг на друга, пытались что-то разглядеть. Тишина была такой оглушительной, что Минхо почти хотелось её нарушить. Но он не успел, Чан своими губами настиг его раньше, вплетаясь пальцами в светлую копну волос. Мир вокруг тогда перестал существовать, превращаясь в единое смазанное пятно. Он все еще помнит, все ещё фантомно чувствует то самое тепло горьковатых от рома губ.        Думая об этом сейчас, он лишь закатывает глаза от банальщины, пусть сердце все ещё пропускает удары. Все так просто, но значит так много. И когда он успел стать настолько сентиментальным? Вроде никого же не отличался подобным.  — Долго будешь собой мачту украшать, принцесса? Спускайся сюда!        Минхо перекидывается через перила марса, щуря глаза от яркого солнца. Довольный капитан внизу подзывает его ладонью, на что он усмехается, покачав головой.  — Капитан, вы такой властный! А если не слезу?!  — Сам твою задницу достану, но с последствиями! Не глупи, слезай! — говорит беззлобно, но с намёком. Минхо более дразнит и не собирался.        Ухватившись за толстый канат, он, скользнув сапогами по мачте, быстро спустился вниз, тут же пойманный сильными руками за талию.  — Волнуетесь?  — Волнуюсь. — так просто и искренне. В груди становится тепло. — Весь день один матрос пропадает на марсе. Капитан заскучал.  — Вот как? Может, этот матрос просто занят выполнением своих обязанностей, капитан?  — Разве обязанности важнее меня? — Чан бубнит почти обиженно, надув свои пухлые губы. Что за очаровательный мужчина?  — Вы слишком избалованы, капитан! Уже и часу лишнего провести без этого матроса не можете. — Минхо пальцем тычет прямо в широкую грудь, хитро прищурив свои кошачьи глаза. — Что я могу, если этот матрос украл моё сердце? Он ведь не простой. Настоящий принц, представляешь?       Минхо хохочет и руками обвивает крепкую шею. С озорными огоньками заглядывает в темные омуты глаз, расплываясь в широкой улыбке.  — Принц? А я думал, что он обычный салага.  — Придираешься?  — Не одному же тебе это делать.        Тяжелый вздох рассекает соленый морской воздух.  — Такой вредный. Кто тебя такому научил? — большие пальцы поглаживают бока, тянут ближе, не оставляя между ними расстояния. — Все равно волшебный. — Лесть вам никак не поможет, капитан. — Минхо нежной ладонью гладит щеку, смахивая упавшие на глаза пряди волос. — Но, быть может, поцелуй…  — Хитрая кошка.        Чан почти жадно тянется к губам, впивается в них с горячей страстью, пальцами находя волосы на затылке. Тянет ближе, не позволяет отстраниться, целуя так глубоко и долго, что Минхо становится трудно дышать. Тонкие пальцы оцарапывают шею, сжимают еле заметно, прощупывая быстрый четкий пульс. Воздух ощущается раскаленным языком по остывшей от ветра коже.        Сколько проходит времени? Никто из них не считает, оба отстраняются лишь тогда, когда воздуха в легких почти не остается. Взгляды голодные, непроглядные, точно темные морские пучины, в которых таится опасность. Они пожирают друг друга глазами, судорожно пытаясь отдышаться. — Уже можно говорить, что я вас ненавижу? — Джисон отзывается где-то рядом. — Ты подожди, они сейчас ещё и голландский штурвал нам тут устроят, — Хёнджин усмехается и подпихивает Хана в плечо. — Ставлю на то, что у нашего капитана выдержка поболе будет.        У Чана опасно дергается глаз.  — Вы совсем охренели, псы?  — Мы-то?! Вы ж посреди палубы встали! Постыдились бы хоть Нинни, он же у нас самый младшенький!  — Я ничего не видел! — Чонин кричит со стороны кают.  — А все почему? Потому что наш капитан ещё ни разу Минхо не-        Чан предупредительно сверкает острым взглядом в сторону моментально замолчавшего Хёнджина, что поднял руки в сдающемся жесте.  — Кстати, у меня же дела были на верхней палубе. Я пойду- — Ты че меня одного бросаешь?! Да какой из тебя друг, предатель!  — Мне все еще дорога моя жизнь! Ты кого предателем назвал?!        Вот уж смех! Что может быть веселее, чем боцман, пытающийся вырвать глотку шкиперу?  — Вы! Оба нахрен с нижней палубы, пока я вас на порох не пустил!        С каких пор пираты умеют за секунду растворяться в воздухе, только пятками сверкая? Иногда Минхо правда поражался тому, как легко Чан мог заставить взрослых мужиков в страхе удрать куда подальше.  — Ну и за что мне такие идиоты? — жалобный стон слетает с губ.  — Ладно тебе, все равно ты этих идиотов любишь.  — Люблю?! Убил бы!  — Ох, капитан, вы гроза морей и океанов! — Минхо оставляет незамысловатый поцелуй на теплой щеке, улыбаясь уголками округлых губ. — Не злись. Но…с другой стороны, они ведь правы. Мы ни разу не занимались сексом.        Чан давится воздухом.  — Ай, даже не начинай! Я не хочу тебя к чему-то принуждать просто потому что-  — А если я этого хочу?        Ах, это плохо. Разве можно говорить это так легко? Чан ведь далеко не стальной, так и сломаться может раньше времени. Ещё и сердце так больно отбивает по грудной клетке, что дышать в одночасье становится совсем уж сложно. Этот юноша его явно испытывает. Или, быть может, наказывает за все грехи. Но он не против. Совсем нет.  — Я никогда ещё не был так близок к остановке сердце, ты знаешь?  — Мне нравится быть первым, кто тебя до такого доводит.  — Ты просто настоящий засранец, я уже говорил тебе?        Минхо хихикает, улыбаясь сверкающими глазами. — Больше раз, чем я могу сосчитать.        Закат приближается, лучами падая на судно. Оно в золотистых лучах купается с удовольствием, мерно покачиваясь на небольших волнах. Скоро ночь, на горизонте чисто. А капитан судна…глупо улыбается, ведя за руку своего пиратского принца.        Ох, эта морская жизнь! 

***

      В каюте жарко. Воздух спертый и дышать почти не получается, когда крепко тело, нависающее сверху, складывает тебя почти пополам. Минхо давится и тихо стонет, пытаясь не перебудить всех пиратов, но сдерживаться так сложно. Слезы то и дело безбожно кататься из глаз, впитываясь в подушку, пока губы ласкают шею, слизывая соль.        Чан ласковый. По нему нельзя сказать, что он нежный, ведь он всегда показывает себя строгим лидером, не дающим поблажек. Но Минхо особенный. Это так глупо. Они знакомы всего пару месяцев, но море сближает. Совместная жизнь в одно каюте — тем более. Он настолько успел привязаться, что теперь свою рутину было тяжело представить без внимательной кошки рядом, что всегда виляла где-то своим хвостом, указывая не неочевидные детали.        Все шло так быстро, но нужно ли им было действительно больше времени? Если задуматься, то нет. Тех шестидесяти с лишним дней было вполне достаточно, чтобы притереться друг к другу, образовав особую связь. Настолько крепкую, что самым острым кинжалом не перережешь. Это притяжение было похоже на ветер, что всегда точно дул в черную смоль пиратских парусов; на соль и морской воздух; на темные воды и жестокий шторм, в котором о волны билось грузное судно.        Доверие никогда не было тем, чем Чан мог бы похвастаться. Доверяться людям ему было сложно, открываться — еще сложнее. Но с Минхо все было иначе. Ему рассказывать о себе было так естественно и легко, словно они знают друг друга десятки лет. Он не мог объяснить это, а, быть может, просто не пытался. Не хотел. Ему просто было рядом с юношей спокойной. Нужно ли было что-то ещё, если им вдвоем хорошо?        Минхо ведь доверился тоже. Трудно не коситься на того, кто по сути взял тебя в плен и поставил перед выбором, на который ты никак повлиять иначе не можешь. Но он смог. Рассказал больше, чем стоило бы. Поделился тем, что всегда до этого держал внутри. А Чан не смел осуждать. Он просто внимательно слушал, но никогда не просил замолчать или оставить все это при себе. Быть может, это и стало точкой невозврата, когда Минхо понял, что капитан ему нравится больше, чем просто привлекательный мужчина.        Дрожащие пальцы царапают широкое полотно спины, оставляют длинные полосы, что расчерчивают чужую кожу, словно ту самую карту, покоящуюся на столе.        Их тела близко. Между ними нет ни миллиметра расстояния, дышать и думать становится невозможно. Чан расцеловывает плечи, губами ведет ниже, опускаясь на загорелую мягкую грудь. Острые клыки слегка царапают нежную плоть, а язык пересчитывает созвездия родинок, заставляя запрокинуть голову назад.        Минхо прогибается в спине, когда крупные руки тянут его бедра ниже, опускают полностью на широкий член, распирающий все внутри. Боль, отступившая назад, теперь дала место удовольствию, медленно растекающемуся по каждой трепещущей клеточке. Ресницы дрожат, а стоны мешаются с всхлипами, стоит крупной налитой головке задеть комочек нервов внутри.        Чан двигается медленно, находит правильный угол. И чем больше проходит времени, тем сильнее Минхо начинает казаться, что все это пытка. Ему недостаточно, хочется больше. Он словно вечно голодная чайка, пытающаяся выкрасть угощение или кусок рыбы. Он с юношеской прытью близится, прилипает к Чану, путаясь пальцами в пшеничных кудрях.  — Чан- А-ах! Мхь- — стоны рвутся заливной мелодией, пока укусы остаются сверкать в полутьме на острых ключицах. — Быстрее, ах! Чан-ахн-а!        Капитан рычит в покатое плечико, зубами оставляет любовные полосы, двигаясь быстрее, выбивая из юного тела сладкие звуки.        Минхо гнется податливо, навстречу движениям плывет, точно по течению. Его мягкие губы ощущаются свеже сваренным портвейном, в который добавили ягодную настойку. Чан пьянеет от такого близкого контакта, когда девственное тело отдается ему полностью, пачкаясь о сети его души.        Судно мерно покачивается, пока старая скрипучая койка грозится сломаться. Чан переплетает их пальцы, вжимает ладони Минхо в мягкие простыни, жаркими влажными поцелуями впиваясь в налитые губы.  — Почему тебе нужно быть таким очаровательным? Ты сводишь меня с ума… — Чан мажет губами по щеке, носом вбирает пряный аромат. — Мой принц пиратов. Останешься ли ты вечно на моем судне?        Минхо смеется сквозь всхлипы, за свисающие с шеи цепочки капитана хватает, притянув ближе.  — Ох, капитан! Давайте заключим сделку, что будем говорить только правду о наших чувствах!        Чан теряет голову. Погружается в Минхо больше и глубже, утопая в морской воде. Ему любить его нравится, ласкать и нежить хочется. С ним на сердце нет тяжести, а дышать легко, даже если совсем нечем.  — Сделка? На твое сердце. Подари мне его, а я подарю тебе свое.        Минхо запрокидывает голову назад, скулит и по простыням растекается, задушенно шепча:  — Глупый капитан! Моё сердце вот уж как шестьдесят с лишним дней ваше!        Этого достаточно, чтобы шторм, что даже не успел зародиться в душе, стих.        Ночь тянется долго. Минута за минутой, час за часом. Волны бушуют за бортом, но слабы, лишь мерно укачивают погруженное в покой судно, пока утянутые ритмом моря пираты делятся спрятанными на дне бутылки с корабликом сердцами. Глупость или нет — не тем решать, кто не видит дальше своего носа, а тем, кто на огромной карте жизни нашел настоящее сокровище. Любовь.